Через несколько дней после этой истории, открывшей мне мерзкие тайны светской женщины, граф утром явился ко мне. - Сударь, - сказал он, войдя в мой кабинет. - Я хочу посоветоваться с вами по очень важному делу. Считаю своим долгом заявить, что я питаю к вам полное доверие и надеюсь доказать это. Ваше поведение в процессах госпожи де Гранлье выше всяких похвал. (Вот видите, сударыня, - заметил стряпчий, повернувшись к виконтессе, - услугу я оказал вам очень простую, а сколько раз был за это вознагражден...) Я почтительно поклонился графу и ответил, что только выполнил долг честного человека. - Так вот, сударь. Я тщательно навел справки о том странном человеке, которому вы обязаны своим положением, - сказал граф, - и из всех моих сведений видно, что этот Гобсек - философ из школы циников. Какого вы мнения о его честности? - Граф, - ответил я, - Гобсек оказал мне благодеяние... Из пятнадцати процентов, - добавил я смеясь. - Но его скупость все же не дает мне права слишком откровенничать о нем с незнакомым мне человеком. - Говорите, сударь. Ваша откровенность не может повредить ни ему, ни вам. Я отнюдь не надеюсь встретить в лице этого ростовщика ангела во плоти. - У папаши Гобсека, - сказал я, - есть одно основное правило, которого он придерживается в своем поведении. Он считает, что деньги - это товар, который можно со спокойной совестью продавать, дорого или дешево, в зависимости от обстоятельств. Ростовщик, взимающий большие проценты за ссуду, по его мнению, такой же капиталист, как и всякий другой участник прибыльных предприятий и спекуляций. А если отбросить его финансовые принципы и его рассуждения о натуре человеческой, которыми он оправдывает свои ростовщические ухватки, то я глубоко убежден, что вне этих дел он человек самой щепетильной честности во всем Париже. В нем живут два существа: скряга и философ, подлое существо и возвышенное. Если я умру, оставив малолетних детей, он будет их опекуном. Вот, сударь, каким я представляю себе Гобсека на основании личного своего опыта. Я ничего не знаю о его прошлом. Возможно, он был корсаром; возможно, блуждал по всему свету, торговал бриллиантами или людьми, женщинами или государственными тайнами; но я глубоко уверен, что ни одна душа человеческая не получила такой жестокой закалки в испытаниях, как он. В тот день, когда я принес ему свой долг и расплатился полностью, я с некоторыми риторическими предосторожностями спросил у него, какие соображения заставили его брать с меня огромные проценты и почему он, желая помочь мне, своему другу, не позволил себе оказать это благодеяние совершенно бескорыстно. "Сын мой, я избавил тебя от признательности, я дал тебе право считать, что ты мне ничем не обязан. И поэтому мы с тобой лучшие в мире друзья". Этот ответ, сударь, лучше всяких моих слов нарисует вам портрет Гобсека. - Мое решение бесповоротно, - сказал граф. - Потрудитесь подготовить все необходимые акты для передачи Гобсеку прав на мое имущество. И только вам, сударь, я могу доверить составление встречной расписки, в которой он заявит, что продажа является фиктивной, даст обязательство управлять моим состоянием по своему усмотрению и передать его в руки моего старшего сына, когда тот достигнет совершеннолетия. Но я должен сказать вам следующее: я боюсь хранить у себя эту расписку. Мой сын так привязан к матери, что я и ему не решусь доверить этот драгоценный документ. Я прошу вас взять его к себе на хранение. Гобсек на случай своей смерти назначит вас наследником моего имущества. Итак, все предусмотрено. Граф умолк, и вид у него был очень взволнованный. - Приношу тысячу извинений, сударь, за беспокойство, - заговорил он наконец, - но я так страдаю, да и здоровье мое вызывает у меня сильные опасения. Недавние горести были для меня жестоким ударом, боюсь, что мне недолго жить, и решительные меры, которые я хочу принять, просто необходимы. - Сударь, - ответил я, - прежде всего позвольте поблагодарить вас за доверие. Но чтоб оправдать его, я должен указать вам, что этими мерами вы совершенно обездолите... ваших младших детей, а ведь они тоже носят ваше имя. Пускай жена ваша грешна перед вами, все же вы когда-то ее любили, и дети ее имеют право на известную обеспеченность. Должен заявить вам, что я не соглашусь принять на себя почетную обязанность, которую вам угодно на меня возложить, если их доля не будет точно установлена. Граф вздрогнул, слезы выступили у него на глазах, и он сказал, крепко пожав мне руку: - Я еще не знал вас как следует. Вы и причинили мне боль и обрадовали меня. Да, надо определить в первом же пункте встречной расписки, какую долю выделить этим детям. Я проводил его до дверей моей конторы, и мне показалось, что лицо у него просветлело от чувства удовлетворения справедливым поступком. Вот, Камилла, как молодые женщины могут по наклонной плоскости скатиться в пропасть. Достаточно иной раз кадрили на балу, романса,спетого за фортепиано, загородной прогулки, чтобы за ними последовало непоправимое несчастье. К немустремятся сами, послушавшись голоса самонадеянного тщеславия, гордости, поверив иной раз улыбке, поддавшись опрометчивому легкомыслию юности! А лишь только женщина перейдет известные границы, она неизменно попадает в руки трех фурий, имя которых - позор, раскаяние, нищета, и тогда... - Бедняжка Камилла, унеесовсем слипаются глаза, - заметила виконтесса, прерывая Дервиля. - Ступай, детка, ложись. Нет надобности пугать тебя страшными картинами, ты и без них останешься чистой, добродетельной. Камилла де Гранлье поняла мать и удалилась. - Вы зашли немного далеко, дорогой Дервиль, - сказала виконтесса. - Поверенный по делам это все-таки не мать и не проповедник. - Но ведь газеты в тысячу раз более... - Дорогой мой! - удивленно сказала виконтесса. - Я, право, не узнаю вас! Неужели вы думаете, что моя дочь читает газеты? Продолжайте, - добавила она. - Прошло три месяца после утверждения купчей на имущество графа, перешедшее к Гобсеку... - Можете теперь называть графа по имени - де Ресто, раз моей дочери тут нет, - сказала виконтесса. - Прекрасно, - согласился стряпчий. - Прошло много времени после этой сделки, а я все не получал того важного документа, который должен был храниться у меня. В Париже стряпчих так захватывает поток житейской суеты, что они не могут уделять делам своих клиентов больше внимания, чем сами их доверители, - за отдельными исключениями, которые мы умеем делать. Но все же как-то раз, угощая Гобсека обедом у себя дома, я просил его, когда мы встали из-за стола, не знает ли он, почему ничего больше не слышно о господине де Ресто. - На то есть основательные причины, - ответил он. - Граф при смерти. Душа у него нежная. Такие люди не умеют совладать с горем, и оно убивает их. Жизнь - это сложное, трудное ремесло, и надо приложить усилия, чтобы научиться ему. Когда человек узнает жизнь, испытав ее горести, фибры сердца унего закалятся, окрепнут, аэтопозволяет емууправлять своей чувствительностью. Нервы тогда становятся не хуже стальных пружин - гнутся, а не ломаются. А если вдобавок и пищеварение хорошее, то при такой подготовкечеловек будетживуч и долголетен, как кедрыливанские, действительно великолепные деревья. - Неужели граф умрет? - воскликнул я. - Возможно, - заметил Гобсек. - Дело о его наследстве - лакомый для вас кусочек. Я посмотрел на своего гостя и сказал, чтобы прощупать его намерения: - Объясните вы мне, пожалуйста, почему из всех людей только граф и я вызвали в вас участие. - Потому что вы одни доверились мне без всяких хитростей. Хотя этот ответ позволял мне думать, что Гобсек не злоупотребит своим положением, даже если встречнаярасписка исчезнет, я все-таки решил навестить графа. Сославшись на какие-то дела, я вышел из дому вместе с Гобсеком. На Гельдерскую улицу я приехал очень быстро. Меня провели в гостиную, где графиня играла с младшими своими детьми. Когда лакей доложил обо мне, она вскочила с места, пошла было мне навстречу, потом села и молча указала рукой на свободное кресло у камина. И сразу же она как будто прикрыла лицо маской, под которой светские женщины так искусно прячут свои страсти. От пережитых горестей красота ее уже поблекла, но чудесные черты лица не изменились и свидетельствовали о былом его очаровании. - У меня очень важное дело к графу; я бы хотел, сударыня, поговорить с ним. - Если вам это удастся, вы окажетесь счастливее меня, - заметила она, прерывая мое вступление. - Граф никого не хочет видеть, с трудом переносит визиты врача, отвергает все заботы, даже мои. У больных странные причуды. Они, как дети, сами не знают, чего хотят. - Может быть, наоборот, - они, как дети, прекрасно знают, чего хотят. Графиня покраснела. Я же почти раскаивался, что позволил себе такую реплику в духе Гобсека, и поспешил переменить тему разговора. - Но как же, - спросил я, - разве можно оставлять больного все время одного? - Около него старший сын, - ответила графиня. Я пристально поглядел на нее, но на этот раз она не покраснела; мне показалось, что она твердо решила не дать мне проникнуть в ее тайны. - Поймите, сударыня, - снова заговорил я, - моя настойчивость вовсе не вызвананескромнымлюбопытством.Делокасаетсяочень существенных интересов... И тут же я прикусил язык, почувствовав, что пошел по неверному пути. Графиня тотчас воспользовалась моей оплошностью. - Интересы мужа и жены нераздельны. Ничто не мешает вам обратиться ко мне... - Простите. Дело, которое привело меня сюда, касается только графа, - возразил я. - Я прикажу передать о вашем желании поговорить с ним. Однако учтивый ее тон и любезный вид, с которым она это сказала, не обманули меня, - я догадался, что она ни за что не допустит меня к своему мужу. Мы еще немного поговорили о самых безразличных вещах, и я в это время наблюдал за графиней. Но, как все женщины, составив себе определенный план действий, она скрывала его с редкостным искусством, представляющим собою высшую степень женского вероломства. Страшно сказать, но я всего опасался с ее стороны, даже преступления. Ведь в каждом ее жесте, в ее взгляде, в ее манере держать себя, в интонациях голоса сквозило, что она знает, какое будущее ждет ее. Я простился с ней и ушел... А теперь я расскажу вам заключительные сцены этой драмы, добавив к тем обстоятельствам, которые выяснились со временем, кое-какие подробности, разгаданные проницательным Гобсеком и мною самим. С той поры как граф де Ресто по видимости закружился в вихре удовольствий и принялся проматывать свое состояние, между супругами происходили сцены, скрытые от всех, - они дали графу основание еще больше презирать жену. А когда он тяжело заболел и слег, проявилось все его отвращение к ней и к младшим детям: он запретил им входить к нему в спальню, и если запрет пытались нарушить, это вызывало такие опасные для его жизни припадки, что сам врач умолял графиню подчиниться распоряжениям мужа. Графиня де Ресто видела, как все семейное состояние - поместья, фермы, даже дом, где она живет, уплывает в руки Гобсека, казавшегося ей сказочным колдуном, пожирателем ее богатства, и она, несомненно, поняла, что у мужа есть какой-то умысел. Де Трай, спасаясь от ярых преследований кредиторов, путешествовал по Англии. Только он мог бы раскрыть графине глаза, угадав тайные меры, подсказанные графу ростовщиком в защиту от нее. Говорят, она долго не давала свою подпись, а это, по нашим законам, необходимо при продаже имущества супругов. Но граф все же добился ее согласия. Графиня воображала, что муж обращает свое имущество в деньги и что пачечка кредитных билетов,в которую онопревратилось, хранится впотайном шкапу у какого-нибудь нотариуса или в банке. По ее расчетам, у господина де Ресто должен был находиться на руках документ, который дает старшему сыну возможность защитить свои права на причитающуюся ему долю наследства. Поэтому она решила установить строжайшее наблюдение за спальней мужа. В доме она была полновластной хозяйкой и все подчинила своему женскому шпионству. Весь деньона безвыходно сиделав гостиной передспальней графа, прислушиваясь к каждому его слову, к малейшему движению, а на ночь ей тут же стлали постель, но она почти не смыкала глаз. Врач был всецело на ее стороне. Ее показная преданность мужу всех восхищала. С прирожденной хитростью вероломного существа она скрывала истинные причины отвращения, которое выказывал ей муж, и так замечательно разыгрывала скорбь, что стала, можно сказать, знаменитостью. Некоторые блюстительницы нравственности даже находили, что она искупила свои грехи. Но все время у нее перед глазами стояли картины нищеты, угрожавшей ей, если она потеряет присутствие духа. И вот эта женщина, изгнанная мужем из комнаты, где он стонал на смертном одре, очертила вокруг него магический круг. Она была и далеко от него и вместе с тем близко, лишена всех прав и вместе с тем всемогуща, притворялась самой преданной супругой, но стерегла час его смерти и свое богатство, словно то насекомое, которое роет в песке норку, изогнутую спиралью, и, притаившись на дне ее, поджидаетнамеченную добычу, прислушиваясь к падению каждой песчинки. Самому суровому моралисту поневоле пришлось бы признать, что графиня оказалась страстно любящей матерью. Говорят, смерть отца послужила ей уроком. Она обожала детей и стремилась скрыть от них свою беспутную жизнь; нежный их возраст легко позволял это сделать и внушить им любовь к ней. Она дала им превосходное, блестящее образование. Признаюсь, я с некоторым восхищением и жалостью относился к этой женщине, за что Гобсек еще недавно подтрунивал надо мною. В ту пору графиня уже убедилась в подлости Максима де Трай и горькими слезами искупала свои прошлые грехи. Я уверен в этом. Меры, которые она принимала, чтобы завладеть состоянием мужа, конечно, были гнусными, но ведь их внушала ей материнская любовь, желание загладить свою вину перед детьми. Да и очень возможно, что, как многие женщины, пережившие бурю страсти, она теперь искренне стремилась к добродетели. Может быть, только тогда она и узнала ей цену, когда пожала печальную жатву своих заблуждений. Всякий раз, как ее старший сын Эрнест выходил из отцовской комнаты, она подвергала его допросу, хитро выпытывала, что делал граф, что говорил. Мальчик отвечал с большой охотой, приписывая все ее вопросы нежной любви к отцу. Мое посещение всполошило графиню: она увидела во мне орудие мстительных замыслов мужа и решила не допускать меня к умирающему. Я почуял недоброе и горячо желал добиться свидания с господином де Ресто, так как беспокоился о судьбе встречных расписок. Я боялся, что эти документы попадут в руки графини, она может предъявить их, и тогда начнется нескончаемая тяжба между нею и Гобсеком. Я уже хорошо знал характер этого ростовщика и был уверен, что он не отдаст графине имущества, переданного ему графом, а в тексте встречных расписок, которые привести в действие мог только я, имелось много оснований для судебной кляузы. Желая предотвратить это несчастье, я вторично пошел к графине. - Я заметил, сударыня, - сказал Дервиль виконтессе де Гранлье, принимая таинственный тон, - что существует одно моральное явление, на которое мы в житейской суете не обращаем должного внимания. По своей натуре я склонен к наблюдениям, и в дела, которые мне приходилось вести, особенно если в них разгорались человеческие страсти, всегда как-то невольно вносил дух анализа. И знаете, сколько раз я убеждался в удивительной способности противников разгадывать тайные мысли и намерения друг друга. Иной раз два врага проявляют такую же прозорливость, такую же силу внутреннего зрения, как двое влюбленных, читающих в душе друг у друга. И вот, когда мы вторично остались с графиней с глазу на глаз, я сразу понял, что она ненавидит меня, и угадал - почему, хотя она прикрывала свои чувства самой милой обходительностью и радушием. Ведь я оказался случайным хранителем ее тайны, а женщина всегда ненавидит тех, перед кем ей приходится краснеть. Она же догадалась, что если я и был доверенным лицом ее мужа, то все же он еще не успел передать мне свое состояние. Я избавлю вас от пересказа нашего разговора в тот день, замечу лишь, что он остался в моей памяти как одно из самых опасных сражений, которые мне приходилось вести в своей жизни. Эта женщина, наделеннаяотприродывсемичарамиискусительницы, проявлялато уступчивость, то надменность, то приветливость, то доверчивость; она даже пыталась разжечь во мне мужское любопытство, заронить любовь в мое сердце и покорить меня, - она потерпела поражение. Когда я собрался уходить, глаза ее горели такой лютой ненавистью, что я содрогнулся. Мы расстались врагами. Ей хотелось уничтожить меня, я же чувствовал к ней жалость, а для таких натур, как она, это равносильно нестерпимому оскорблению. Она почувствовала эту жалость и под учтивой формой последних моих фраз, сказанных на прощанье. Я дал ей понять, что, как бы она ни изощрялась, ее ждет неизбежное разорение, и, вероятно, ужас охватил ее. - Если б я мог поговорить с графом, то по крайней мере судьба ваших детей... - Нет! Тогда я во всем буду зависеть от вас! - воскликнула она, прервав меня презрительным жестом. Раз борьба между нами приняла такой открытый характер, я решил сам спасти эту семью от ожидавшей ее нищеты. Для такой цели я готов был, если понадобится, пойти даже на действия, юридически незаконные. И вот что я предпринял. Я возбудил против графа де Ресто иск на всю сумму его фиктивного долга Гобсеку и получил исполнительный лист. Графине, конечно, пришлось скрывать от света судебное решение: оно давало мне право после смерти графа опечатать его имущество. Затем я подкупил одного из слуг в графском доме, и этот человек обещал вызвать меня, когда его хозяин будет при последнем издыхании, хотя бы это случилось в глухую ночь. Я решил приехать неожиданно, запугать графиню угрозой немедленной описи имущества и таким путем спасти документ, хранившийся у графа. Позднее я узнал, что эта женщина рылась в Гражданском кодексе, прислушиваясь к стонам умирающего мужа. Ужасную картину увидели бы мы, если б могли заглянуть в души наследников, обступающих смертное ложе. Сколько тут козней, расчетов, злостных ухищрений - и все из-за денег! Ну, оставим эти подробности, довольно противные сами по себе, хотя о них нужно было сказать, так как они помогут вам представить себе страдания этой женщины, страдания ее мужа и приоткроют завесу над скрытыми семейными драмами, похожими на их драму. Граф де Ресто два месяца лежал в постели, запершись в спальне, примирившись со своей участью. Смертельный недуг постепенно разрушал его тело и разум. У него появились причуды, которые иногда овладевают больными и кажутся необъяснимыми, - он запрещал прибирать в его комнате, отказывался от всех услуг, даже не позволял перестилать постель. Крайняя его апатия запечатлелась на всем: мебель в комнате стояла в беспорядке, пыль и паутина покрывали даже самые хрупкие, изящные безделушки. Человеку, когда-то богатому и отличавшемуся изысканными вкусами, как будто доставляло удовольствие плачевное зрелище, открывавшееся перед его глазами в этой комнате, где и камин, и письменный стол, и стулья были загромождены предметами ухода за больным, где всюду виднелись всякие грязные пузырьки, с лекарствами или пустые, разбросанное белье, разбитые тарелки, где перед камином валялась грелка без крышки и стояла ванна с невылитой минеральной водой. В каждой мелочи этого безобразного хаоса чувствовалось крушение человеческой жизни. Готовясь удушить человека, смерть проявляла свою близость в вещах. Дневной свет вызывал у графа какой-то ужас, поэтому решетчатые ставни всегда были закрыты, и в полумраке комната казалась еще угрюмее. Больной сильно исхудал. Казалось, только в его блестящих глазах еще теплится последний огонек жизни. Что-то жуткое было в мертвенной бледности его лица, особенно потому, что на впалые щеки падали длинные прямые пряди непомерно отросших волос, которые он ни за что не позволял подстричь. Он напоминал фанатиков-пустынников. Горе угасило в нем все человеческие чувства, а ведь ему еще не было пятидесяти лет, и было время, когда весь Париж видел его таким блестящим, таким счастливым! Однажды утром, в начале декабря 1824 года, Эрнест, сын графа, сидел в ногах его постели и с глубокой грустью смотрел на отца. Граф зашевелился и взглянул на него. - Болит, папа? - спросил Эрнест. - Нет, - ответил граф с душераздирающей улыбкой. - Все вот тут и вот тут, у сердца! И он коснулся своей головы исхудалыми пальцами, а потом с таким страдальческим взглядом прижал руку к впалой груди, что сын заплакал. - Почему же Дервиль не приходит? - спросил граф своего камердинера, которого считал преданным слугой, меж тем как этот человек был всецело на стороне егожены. - Как же это, Морис! - воскликнул умирающий и, приподнявшись, сел на постели; казалось, сознание его стало совершенно ясным. - За последние две недели я раз семь, не меньше, посылал вас за моим поверенным, а его все нет. Вы что, шутите со мной? Сейчас же, сию минуту поезжайте и привезите его. Если вы не послушаетесь, я встану с постели, я сам поеду... - Графиня, - сказал камердинер, выйдя в гостиную, - вы слышали, что граф сказал? Как же теперь быть? -ну, сделайте вид, будтоотправляетесь к этому стряпчему, а вернувшись, доложите графу, что он уехал из Парижа за сорок лье на важный процесс. Добавьте, что его ждут в конце недели. "Больные никогда не верят близости конца. Он будет спокойно дожидаться возвращения своего поверенного", - думала графиня. Накануне врач сказал ей, что граф вряд ли протянет еще сутки. Через два часа, когда камердинер сообщил графу неутешительное известие, тот пришел в крайнее волнение. - Господи, господи! - шептал он. - На тебя все мое упование! Он долго глядел на сына и наконец сказал ему слабым голосом: - Эрнест, мальчик мой, ты еще очень молод, но у тебя чистое сердце, ты поймешь, как свято обещание умирающему отцу... Чувствуешь ли ты себя в силах соблюсти тайну, сохранить ее в душе так крепко, чтобы о ней не узнала даже мать? Во всем доме я теперь только тебе одному верю. Ты не обманешь моего доверия? - Нет, папа. - Так вот, Эрнест, я тебе сейчас передам запечатанный конверт; он адресован Дервилю. Сбереги его, спрячь хорошенько, так, чтоб никто не подозревал, что он у тебя. Незаметно выйди из дому и опусти его в почтовый ящик на углу. - Хорошо, папа. - Могу я положиться на тебя? - Да, папа. - Подойди поцелуй меня. Теперь мне не так тяжело будет умереть, дорогой мой мальчик. Лет через шесть, через семь ты узнаешь, какая это важная тайна, ты будешь вознагражден за свою понятливость и за преданность отцу. И ты увидишь тогда, как я любил тебя. А теперь оставь меня одного на минутку и никого не пускай ко мне. Эрнест вышел в гостиную и увидел, что там стоит мать. - Эрнест, - прошептала она, - поди сюда. - Она села и, притянув к себе сына, крепко прижав его к груди, поцеловала с нежностью. - Эрнест, отец сейчас говорил с тобой? - Да, мама. - Что ж он тебе сказал? - Не могу пересказывать это, мама. - Ах, какой ты у меня славный мальчик! - воскликнула графиня и горячо поцеловала его. - Как я рада, что ты умеешь молчать. Всегда помни два самых главных для человека правила: не лгать и быть верным своему слову. - Мамочка, какая ты хорошая! Ты-то уж, конечно, никогда в жизни не лгала! Я уверен. - Нет, Эрнест, иногда я лгала. Я изменила своему слову, но в таких обстоятельствах, которые сильнее всех законов. Послушай, Эрнест, ты уж большой и умный мальчик, ты, верно, замечаешь, что отец отталкивает меня, гнушается моими заботами. А это несправедливо. Ты ведь знаешь, как я люблю его. - Да, мама. - Бедный мой мальчик, - сказала графиня, проливая слезы. - Всему виной злые люди, они оклеветали меня, задались целью разлучить твоего отца со мною, оттого что они корыстные, жадные. Они хотят отнять у нас все наше состояние и присвоить себе. Если б отец был здоров, наша размолвка скоро бы миновала, он добрый, он любит меня, он понял бы свою ошибку. Но болезнь помрачила его рассудок, предубеждение против меня превратилось у него в навязчивую мысль, в какое-то безумие. И он вдруг стал оказывать тебе предпочтение перед всеми детьми, - это тоже доказывает умственное его расстройство. Ведь ты же не замечал до его болезни, чтоб он Полину и Жоржа любил меньше, чем тебя. Все теперь зависит у него от болезненных капризов. Его нежность к тебе могла внушить ему странные замыслы. Скажи, он дал тебе какое-нибудь распоряжение? Ангел мой, ведь ты не захочешь разорить брата и сестру, ты не допустишь, чтобы твоя мама, как нищенка, молила о куске хлеба! Расскажи мне все... - А-а! - закричал граф, распахнув дверь. Он стоял на пороге полуголый, иссохший, худой, как скелет. Сдавленный его крик потряс ужасом графиню, она остолбенела, глядя на мужа; этот изможденный бледный человек казался ей выходцем из могилы. - Вам мало, что вы всю жизнь мою отравили горем, вы мне не даете умереть спокойно, вы хотите развратить душу моего сына, сделать его порочным человеком! - кричал он слабым, хриплым голосом. Графиня бросилась к ногам умирающего, страшного, почти уродливого в эту минуту последних волнений жизни; слезы текли по ее лицу. - Пожалейте! Пожалейте меня! - стонала она. - А вы меня жалели? - спросил он. - Я дозволил вам промотать все ваше состояние, а теперь вы хотите и мое состояние пустить по ветру, разорить моего сына! - Хорошо! Не щадите, губите меня! Детей пожалейте! - молила она. - Прикажите, и я уйду в монастырь на весь свой вдовий век. Я подчинюсь, я все сделаю, что вы прикажете, чтобы искупить свою вину перед вами. Но дети!.. Пусть хоть они будут счастливы... Дети, дети!.. - У меня только один ребенок! - воскликнул граф, в отчаянии протягивая иссохшие руки к сыну. - Прости! Я так раскаиваюсь, так раскаиваюсь, - вскрикивала графиня, обнимая худые и влажные от испарины ноги умирающего мужа. Рыдания не давали ей говорить, горло перехватило, у нее вырывались только невнятные слова. - Вы раскаиваетесь?! Как вы смеете произнести это слово после того, что сказали сейчас Эрнесту! - ответил умирающий и оттолкнул ее ногой. Она упала на пол. - Озяб я из-за вас, - сказал он с каким-то жутким равнодушием. - Вы были плохой дочерью, плохой женой, вы будете плохой матерью... Несчастная женщина лишилась чувств. Умирающий добрался до постели, лег и через несколько часов потерял сознание. Пришли священники причастить его. В полночь он скончался. Объяснение с женой лишило его последних сил. Я приехал в полночь вместе с Гобсеком. Благодаря смятению в доме мы без помехи прошли в маленькую гостиную, смежную со спальней покойного, и увидели плачущих детей; с ними были два священника, оставшиеся, чтобы провести ночь возле тела. Эрнест подошел ко мне и сказал, что его мать пожелала побыть одна в комнате умершего. - Не входите туда! - сказал он, и меня восхитили его тон и жест, который сопровождал эти слова. - Она молится... Гобсек засмеялся характерным своим беззвучным смехом, но меня так взволновало скорбное и негодующее выражение лица этого юноши, что я не мог разделять иронии старого ростовщика. Увидев, что мы все-таки направились к двери, мальчик подбежал к порогу и, прижавшись к створке, крикнул: - Мама, к тебе пришли эти гадкие люди! Гобсек отбросил его точно перышко и отворил дверь. Какое зрелище предстало перед нами! В комнате был подлинный разгром. Графиня стояла неподвижно, растрепанная, с выражением отчаяния на лице, и растерянно смотрела на нас сверкающими глазами, а вокруг нее разбросано было платье умершего, бумаги, скомканные тряпки. Ужасно было видеть этот хаос возле смертного ложа. Лишь только граф испустил дыхание, его жена взломала все шкапы, все ящики письменного стола, и ковер вокруг нее густо устилали обрывки разодранных писем; шкатулки были сломаны, портфели разрезаны, - везде шарили ее дерзкие руки. Возможно, ее поиски сначала были бесплодными, но сама ее поза, ее волнение навели меня на мысль, что в конце концов она обнаружила таинственные документы. Я бросил взгляд на постель и чутьем, развившимся в привычных стряпчему делах, угадал все, что произошло. Труп графа де Ресто лежал ничком, головой к стене, свесившись за кровать, презрительно отброшенный, как один из тех конвертов, которые валялись на полу, ибо и он теперь был лишь ненужной оболочкой. Его окоченевшее тело, раскинувшее руки и ноги, застыло в ужасной и нелепой позе. Несомненно, умирающий прятал встречную расписку под подушкой, надеясь, что таким способом до последней своей минуты убережет ее от посягательства. Графиня догадалась, где хранились бумаги, да, впрочем, это можно было понять и по жесту мертвой руки с закостеневшими скрюченными пальцами. Подушка была сброшена, и на ней еще виднелся след женского ботинка. А на ковре, у самых ног графини, я увидел разорванный пакет с гербовыми печатями графа. Я быстро подобрал этот пакет и прочел сделанную на нем надпись, указывающую, что содержимое его должно быть передано мне. Я посмотрел на графиню пристальным, строгим взглядом, как следователь, допрашивающий преступника. В камине догорали листы бумаги. Услышав, что мы пришли, графиня бросила их в огонь, ибо увидела в первых строках имущественных распоряжений имена своих младших детей и вообразила, что уничтожает завещание, лишающее их наследства, меж тем как наследство им обеспечивалось, по моему настоянию. Смятение чувств, невольный ужас перед совершенным преступлением помрачили ее рассудок. Она видела, что поймана с поличным; быть может, перед глазами ее возник эшафот, и она уже чувствовала, как палач выжигает ей клеймо раскаленным железом. Она молчала и, тяжело дыша, глядела на нас безумными глазами, выжидая наших первых слов. - Что вы наделали! - воскликнул я, выхватив из камина клочок бумаги, еще не тронутый огнем. - Вы разорили своих детей! Ведь эти документы обеспечивали им состояние... Рот у графини перекосился, казалось, с ней вот-вот случится удар. - Хе-хе! - проскрипел Гобсек, и возглас этот напоминал скрип медного подсвечника, передвинутого по мраморной доске. Помолчав немного, старик сказал мне спокойным тоном: - Уж не думаете ли вы внушить графине мысль, что я не являюсь законным владельцем имущества, проданного мне графом? С этойминуты дом его принадлежит мне. Меня точно обухом по голове ударили,я онемел от мучительного изумления. Графиня подметилаудивленный взгляд, который я бросил на ростовщика. - Сударь! Сударь! - бормотала она, не находя других слов. - У вас фидеикомис? - спросил я Гобсека. - Возможно. - Вы хотите воспользоваться преступлением графини? - Верно. Я направился к двери, а графиня, упав на стул у постели покойника, залилась горючими слезами. Гобсек пошел за мною следом. На улице я молча повернул в другую сторону, но он подошел ко мне и, бросив на меня глубокий взгляд, проникавший в самую душу, крикнул тоненьким, пронзительным голоском: - Ты что, судить меня берешься? С этого дня мы виделись редко. Особняк графа Гобсек сдал внаймы; лето проводил по-барски в его поместьях, держал там себя хозяином, строил фермы, чинил мельницы и дороги, сажал деревья. Однажды я встретился с ним в одной из аллей Тюильри. - Графиня ведет жизнь просто героическую, - сказал я ему. - Она всецело посвятила себя детям, дала им прекрасное воспитание и образование. Старший ее сын премилый юноша. - Возможно. - Послушайте, разве вы не обязаны помочь Эрнесту? - Помочь Эрнесту? - переспросил Гобсек. - Нет, нет! Несчастье - лучший учитель. В несчастье он многому научится, узнает цену деньгам, цену людям - и мужчинам и женщинам. Пусть поплавает по волнам парижского моря. А когда станет искусным лоцманом, мы его в капитаны произведем. Я простился с ним, не желая вникать в смысл этих загадок. Хотя мать внушила господину де Ресто отвращение ко мне и он совсем не склонен был обращаться ко мне за советами, я на прошлой неделе пошел к Гобсеку, решив рассказать ему о любви Эрнеста к Камилле и поторопить его выполнить свои обязательства, так как молодой граф скоро достигнет совершеннолетия. Старика я застал в постели: он уже давно был болен и доживал последние дни. Мне он сказал, что даст ответ, когда встанет на ноги и будет в состоянии заниматься делами, - несомненно, он не желал расставаться с малейшей частицей своих богатств, пока еще в нем тлеет хоть искра жизни. Другой причины отсрочки не могло быть. Я видел, что он болен гораздо серьезнее, чем это казалось ему самому, и довольно долго пробыл у него, - мне хотелось посмотреть, до каких пределов дошла его жадность, превратившаяся на пороге смерти в какое-то сумасшествие. Не желая видеть по соседству посторонних людей, он теперь снимал весь дом, жил в нем один, а все комнаты пустовали. В его спальне все было по-старому. Ее обстановка, хорошо мне знакомая, нисколько не изменилась за шестнадцать лет - каждая вещь как будто сохранялась под стеклом. Все та же привратница, преданная ему старуха, попрежнему состояла его доверенным лицом, вела его хозяйство, докладывала о посетителях, а теперь, в дни болезни, ухаживала за ним, оставляя своего мужа-инвалида стеречь входную дверь, когда поднималась к хозяину. Гобсек был очень слаб, но все же принимал еще некоторых клиентов, сам получал доходы, но так упростил свои дела, что для управления ими вне стен комнаты ему достаточно было изредка посылать с поручениями инвалида. При заключении договора, по которому Франция признала республику Гаити, Гобсека назначили членом комиссии по оценке и ликвидации владений французских подданных в этой бывшей колонии и для распределения между ними сумм возмещения убытков, ибо он обладал большими сведениями по части старых поместий в Сан-Доминго, их собственников и плантаторов. Изобретательность Гобсека тотчасподсказала ему мысль основатьпосредническоеагентствопореализациипретензийбывших землевладельцев и их наследников, и он получал доходы от этого предприятия наравне с официальными его учредителями, Вербрустом и Жигонне, не вкладывая никаких капиталов, так как его познания являлись сами по себе достаточным вкладом. Агентство действовало не хуже перегонного куба, вытягивая прибыли из имущественных претензий людей несведущих, недоверчивых или знавших, что их права являются спорными. В качестве ликвидатора Гобсек вел переговоры с крупными плантаторами, и каждый из них, стремясь повысить оценку своих земель или поскорее утвердиться в правах, делал ему подарки сообразно своему состоянию. Взяткиэти представлялинечтовродеучетного процента, возмещавшего Гобсеку доходы с тех долговых обязательств, которые ему не удавалось захватить;затем через агентствоонскупалподешевке обязательства на мелкие суммы, а также те обязательства, владельцы которых спешилиреализоватьих,предпочитаяполучить немедленнохотябы незначительное возмещение, чем ждать постепенных и ненадежных платежей Республики. В этой крупной афере Гобсек был ненасытным удавом. Каждое утро он получал дары и алчно разглядывал их, словно министр какого-нибудь набоба, обдумывающий, стоит ли за такую цену подписать помилование. Гобсек принимал все, начиная от корзинки с рыбой, преподнесенной каким-нибудь бедняком, и кончая пачками свечей - подарком людей скуповатых, брал столовое серебро от богатых людей и золотые табакерки от спекулянтов. Никто не знал, куда он девал все эти подношения. Все доставляли ему на дом, но ничего оттуда не выносили. - Ей-богу, по совести скажу, - уверяла меня привратница, моя старая знакомая, - сдается мне, он все это глотает, да только не на пользу себе - исхудал, высох, почернел, будто кукушка на моих стенных часах. Но вот в прошлый понедельник Гобсек прислал за мной инвалида, и тот, войдя ко мне в кабинет, сказал: - Едемте скорее, господин Дервиль. Хозяин последний счет подводит, пожелтел, как лимон, торопится поговорить с вами. Смерть уж за глотку его схватила, в горле хрип клокочет. Войдя в комнату умирающего, я, к удивлению своему, увидел, что он стоит на коленях у камина, хотя там не было огня, а только большая куча золы. Он слез с кровати и дополз до камина, но ползти обратно уже не было у него сил и не было голоса позвать на помощь. - Старый друг мой, - сказал я, поднимая его и помогая добраться до постели. - Вам холодно? Почему вы не велите затопить камин? - Мне вовсе не холодно, - сказал он. - Не надо топить, не надо! Я ухожу, голубчик, - промолвил он, помолчав, и бросил на меня угасший, тусклый взгляд. - Куда ухожу - не знаю, но ухожу отсюда. У меня уж карфология[311] началась, - добавил он, употребив медицинский термин, что указывало на полную ясность сознания. - Мне вдруг почудилось, будто по всей комнате золото катится, и я встал, чтобы подобрать его. Куда ж теперь все мое добро пойдет? Казне я его не оставлю; я завещание написал. Найди его, Гроций. У Прекрасной Голландки осталась дочь. Я как-то раз встретил ее вечером на улице Вивьен. Хорошенькая, как купидон. У нее прозвище - Огонек. Разыщи ее, Гроций. Я тебя душеприказчиком назначил. Бери тут все, что хочешь, кушай - еды у меня много. Паштеты из гусиной печенки есть, мешки кофе, сахару. Ложки есть золотые. Возьми для своей жены сервиз работы Одио. А кому же бриллианты? Ты нюхаешь табак, голубчик? У меня много табака, разных сортов. Продай его в Гамбург, там в полтора раза дороже дадут. Да, все у меня есть, и совсем надо расстаться. Ну, ну, папаша Гобсек, не трусь, будь верен себе... Онприподнялсяна постели;еголицочетко,как бронзовое, вырисовывалось на белой подушке. Протянув иссохшие руки, он вцепился костлявыми пальцами в одеяло, будто хотел за него удержаться, взглянул на камин, такой же холодный, как его металлический взгляд, и умер в полном сознании, явив своей привратнице, инвалиду и мне образ настороженного внимания, подобно тем старцам древнего Рима, которых Летьер изобразил позади консулов на своей картине "Смерть детей Брута". - Молодцом рассчитался, старый сквалыга! - по-солдатски отчеканил инвалид. А у меня все еще звучало в ушах фантастическое перечисление богатств, которое я слышал от умершего, и я невольно посмотрел на кучу золы в камине, увидев, что к ней устремлены его застывшие глаза. Величина этой кучи поразила меня. Я взял каминные щипцы и, сунув их в золу, наткнулся на что-то твердое, - там лежала груда золота и серебра, вероятно его доходы за время болезни. У него уже не было сил припрятать их получше, а недоверчивость не позволяла отослать все это в банк. - Бегите к мировому судье! - сказал я инвалиду. - Надо тут немедленно все опечатать. Вспомнив поразившие меня последние слова Гобсека и то, что мне говорила привратница, я взял ключи от комнат обоих этажей и решил осмотреть их. В первой же комнате, которую я отпер, я нашел объяснение его речам, казавшимся мне бессмысленными, и увидел, до чего может дойти скупость, превратившаяся в безотчетную, лишенную всякой логики страсть, примеры которой мы так часто видим в провинции. В комнате, смежной со спальней покойного, действительно оказались и гниющие паштеты и груды всевозможных припасов, даже устрицы и рыба, покрывшаяся пухлой плесенью. Я чуть не задохся от смрада, в котором слилисьвсякие зловонныезапахи. Все кишело червями инасекомыми. Подношения, полученные недавно, лежали вперемежку с ящиками различных размеров, с цыбиками чаю и мешками кофе. На камине в серебряной суповой миске хранились накладные различных грузов, прибывших на его имя в портовые склады Гавра: тюков хлопка, ящиков сахара, бочонков рома, кофе, индиго, табака - целого базара колониальных товаров! Комнату загромождала дорогая мебель, серебряная утварь, лампы, картины, вазы, книги, превосходные гравюры без рам, свернутые трубкой, и самые разнообразные редкости. Возможно, что не вся эта груда ценных вещей состояла из подарков, - многие из них, вероятно, были невыкупленными закладами. Я видел там ларчики с драгоценностями, украшенные гербами и вензелями, прекрасные камчатные скатерти и салфетки, дорогое оружие, но без клейма. Раскрыв какую-то книгу, казалось недавно вынимавшуюся из стопки, я обнаружил в ней несколько банковых билетов по тысяче франков. Тогда я решил внимательно осмотреть каждую вещь, вплоть до самых маленьких, все перевернуть, исследовать половицы, потолки, стены, карнизы, чтобы разыскать золото, к которому питал такую алчную страсть этот голландец, достойный кисти Рембрандта. Никогда еще в своей юридической практикея не встречал такогоудивительногосочетания скупости со своеобразием характера. Вернувшись в спальню умершего, я нашел на его письменном столе разгадку постепенного скопления всех этих богатств. Под пресс-папье лежала переписка Гобсека с торговцами, которым он обычно продавал подарки своих клиентов. Но оттого ли, что купцы не раз оказывались жертвами уловок Гобсека, или оттого, что он слишком дорого запрашивал за съестные припасы и за вещи, ни одна сделка не состоялась. Он не желал продавать накопившуюся у него снедь в магазин Шеве, потому что Шеве требовал тридцатипроцентной скидки. Он торговался из-за нескольких франков, а в это время товар портился. Серебро не было продано, потому что Гобсек отказывался взять на себя расходы по доставке. Мешки кофе залежались, так как он не желал скинуть на утруску. Словом, каждый предмет сделки служил ему поводом для бесконечных споров, - несомненный признак, что он уже впал в детство и проявлял то дикое упрямство, что развивается у всех стариков, одержимых какой-либо страстью, пережившей у них разум. И я задал себе тот же вопрос, который слышал от него: кому же достанется все это богатство?.. Вспомнив, какие странные сведения он дал мне о своей единственной наследнице, я понял, что мне придется вести розыски во всяких злачных местах Парижа и отдать огромное богатство в руки какой-то непотребной женщины. Но прежде всего знайте, что в силу совершенно бесспорных документов граф Эрнест де Ресто на-днях вступит во владение состоянием, которое позволит ему жениться на мадмуазель Камилле да еще выделить вполне достаточный капитал матери и брату, а сестре приданое. - Хорошо, дорогой Дервиль, мы подумаем, - ответила г-жа де Гранлье. - Господину де Ресто нужно быть очень богатым, чтобы такая семья, как наша, согласилась породниться с его матерью. Не забывайте, что мой сын рано или поздно станет герцогом де Гранлье и объединит состояние двух ветвей нашего рода. Я хочу, чтобы зять был ему под пару. - А вы знаете, - спросил граф де Борн, - какой герб у Ресто? Четырехчастное червленое поле с серебряной полосой и черными крестами. Очень древний герб. - Это верно, - подтвердила виконтесса, - к тому же Камилла может и не встречаться со своей свекровью, нарушительницей девиза на этом гербе - Res tuta.*Надежность (лат.). - Госпожа де Босеан принимала у себя графиню де Ресто, - заметил старик дядюшка. - О, только на раутах! - возразила виконтесса. Париж, январь 1830 г. ПОЛКОВНИК ШАБЕР - Смотрите-ка, притащился! Опять эта старая шинель здесь! Восклицание это вырвалось у юного писца из породы тех, кого в адвокатских конторах обычно зовут мальчишками на побегушках; он стоял опершись о подоконник и с аппетитом уплетал кусок хлеба; насмешник отщипнул немножко мякиша, скатал шарик и швырнул его в форточку. Пущенный меткой рукой, шарик подскочил почти до самой оконницы, стукнувшись предварительно о шляпу какого-то незнакомца, который пересекал двор дома по улице Вивьен, где проживал стряпчий, господин Дервиль. - Хватит, Симонен, перестаньте дурачиться, а то я выставлю вас за дверь. Любой, самый бедный клиент, чорт побери, прежде всего человек, - сказал письмоводитель, отрываясь от составления счета по судебным издержкам. Обычно мальчишка на побегушках - и Симонен не был исключением из общего правила - это юней тринадцати--четырнадцати лет, который состоит в личном распоряжении письмоводителя и, бегая с повестками по судебным приставам и с прошениями в суд, выполняет частные поручения своего шефа и разносит также его любовные записки. Повадки у него - как у всех парижских мальчишек, а его доля - доля судейских щелкоперов. Такой юнец чаще всего не знает ни жалости, ни удержу, он неслух, пересмешник, сочинитель куплетов, выжига, лентяй. И все же почти у каждого такого малолетнего писца где-нибудь на шестом этаже есть старушка мать, с которой он делит тридцать или сорок франков - все свое месячное содержание. - А раз он человек, так почему же вы зовете его старой шинелью? - спросил Симонен с невинным видом школьника, подловившего учителя на ошибке. И он вновь принялся за свой хлеб с сыром, прислонившись плечом к косяку окна, ибо, подобно почтовым лошадям, отдыхал стоя; и сейчас он стоял, согнув в коленке левую ногу и слегка опершись ею о носок правого башмака. - Какую бы шутку сыграть нам с этим чучелом? - вполголоса произнес Годешаль, третий писец, прервав ход доказательств, из коих рождалось прошение, которое он диктовал четвертомуписцу,меж темкакдва новичка-провинциала тут же изготовляли копии. Затем он возобновил свою импровизацию: - ...но по великой и многомудрой милости своей его величество король Людовик Восемнадцатый (последнее слово полностью, слышите вы, Дерош, ученый чистописатель!), взяв в свои руки бразды правления, постиг (а ну-ка, что он там такое постиг, этот жирный шут?) высокую миссию, к выполнению коей был он призван божественным промыслом!...... (знак восклицательный и шесть точек - не бойтесь, судейские святоши возражать не станут!). И первой заботой его явилось, что и следует из даты упоминаемого ниже ордонанса, уврачевать раны, причиненные ужасными и прискорбными бедствиями революционного времени, восстановив верных и многочисленных слуг своих (многочисленных - это должно польстить в суде!) во владении всем непроданным их имуществом, буде оно находилось в общественном пользовании, в обычном или чрезвычайном владении казны, буде, наконец, в дарственном владении общественных учреждений, ибо мы с полным на то основанием утверждаем, что именно таков смысл и дух прославленного и справедливого ордонанса, изданного в... Стойте-ка, - воскликнул Годешаль, обращаясь к писцам, - эта треклятая фраза расползлась на всю страницу! Там вот что, - продолжал он, проводя языком по обрезу тетради, чтобы расклеить листы толстой гербовой бумаги, - если вам хочется сыграть с ним шутку, давайте скажем, что наш патрон принимает посетителей только от двух до трех часов утра. Посмотрим, приплетется ли тогда еще раз эта старая шельма! И Годешаль вернулся к начатой фразе: - ...изданного в... Готово? - спросил он. - Готово! - откликнулись хором писцы. Все - диктовка, болтовня и заговор - шло одновременно. - ...изданного в... Папаша Букар, каким же числом датирован этот ордонанс? Надо поставить точки над i, канальство! Все лишние страницы набегут! - Канальство... - повторил один из писцов, прежде чем письмоводитель Букар успел ответить. - Как, вы написали "канальство"?! - воскликнул Годешаль, бросив на новичка уничтожающий и насмешливый взгляд. - Ну да, - ответил Дерош, четвертый писец, наклонившись над копией своего соседа. - Он написал: "Надо поставить точки над i" и "канальство", через два "н". Все писцы разразились громким смехом. - Значит, вы, господин Гюре, полагаете, что канальство - термин юридический, и еще имеете смелость утверждать, что вы родом из Мортани! - ввернул Симонен. - Подчистите эту фразу, да хорошенько, - сказал письмоводитель. - Ежели член суда, облагающий пошлиной акты, заметит эти штуки, он решит, что мы не уважаем его бумагомарательства. Из-за вас, чего доброго, у патрона могут быть неприятности. Прошу вас, господин Гюре, впредь таких глупостей не писать. Нормандец обязан думать, когда он составляет прошения. Это, так сказать, альфа и омега нашего сословия. - ...изданного в... в?.. - переспросил Годешаль. - Скажите же, наконец, когда, Букар! - В июне месяце 1814 года, - ответил письмоводитель, не отрываясь от своих бумаг. Стук в дверь прервал на полуслове диктовку многословного прошения. Все пятерописцов, крепкозубые, с блестевшими насмешкой глазами, подняли всклокоченные головы, обернулись к дверям и воскликнули нараспев: - Войдите! Один Букар продолжал спокойно сидеть, склонившись над грудой дел, именуемых на судейском жаргоне "хворостом", и составлял бесконечные счета по судебным издержкам. Контора представляла собой просторную комнату со старинной печью - неизбежным украшением любого вертепа крючкотворства. Трубы, пересекавшие комнату по диагонали, сходились у заколоченного камина, на мраморной доске которого виднелись куски хлеба, треугольные сырки бри, свиные котлеты, стаканы,бутылки,чашка шоколада, предназначавшаясядлясамого письмоводителя. Ароматы пищи так основательно смешивались здесь с чадом жарко натопленной печки, с непередаваемым запахом, свойственным адвокатским конторам и залежавшимся бумагам, что даже зловоние лисьей норы было бы здесь нечувствительным. На полу, там, где наследили писцы, расплылись грязные лужицы подтаявшего снега. Возле окна стояло бюро с выпуклой поднимающейся крышкой, за которым восседал письмоводитель. К бюро был приставлен небольшой столик для его помощника. Помощник сейчас как раз "занимался судом". Было примерно восемь-девять часов утра. Единственное украшение комнаты составляли огромные желтыеафиши, извещавшиео наложении ареста на недвижимое имущество,об аукционах при распродаже наследства,окончательныхи предварительных судебных решениях, - словом, все славные трофеи юридических контор. За спиной старшего письмоводителя стоял большой, во всю стену, шкап; полки его были битком набиты связками бумаг, с которых сотнями свисали ярлычкии кончики красных шнурков - своеобразное отличиесудейских документов. На нижних полках шкапа хранились пожелтевшие от времени папки, оклеенные по корешку синей бумагой, на которых можно было прочитать фамилии крупных клиентов, чьи лакомые дела "обстряпывали" в конторе. Грязные оконные стекла скупо пропускали дневной свет. Впрочем, в Париже вряд ли найдется контора, где можно писать без лампы февральским ранним утром, ибо все подобные места находятся в пренебрежении, и это вполне понятно. Сюда заходят десятки людей, но ни один не задерживается здесь - банальное не привлекает ничьего внимания. Ни сам поверенный, ни его клиенты, ни его писцы не дорожат благообразием помещения, которое для одних - классная комната, для других - проходной двор, для самого хозяина - кухня. Засаленную мебель передают из одних рук в другие с такой благоговейной щепетильностью, что в некоторых конторах и поныне еще можно обнаружить корзинки для бумаг и особые мешки с завязками, восходящие еще ко временам прокуроров при "Шле" - так сокращенно называлось "Шатле", служившее при старом режиме судом первой инстанции. Как и все адвокатские конторы, эта полутемная, покрытая слоем жирной пыли комната, внушавшая посетителям отвращение, принадлежала к самым гнусным парижским уродствам. Правда, существуют в Париже такие клоаки поэзии, как промозглая церковная ризница, где молитвы отсчитывают и продают, будто бакалейный товар, и лавчонка перекупщицы, где развешанное у входа тряпье умерщвляет все иллюзии жизни, показывая человеку, чем кончаются наши радости, - но если не считать их, этих двух клоак, контора стряпчего самое мерзкое из всех мест социального торга. Недалеко от них ушли игорные дома, суды, лотереи, злачные места. Почему? Быть может потому, что драмы, разыгрывающиеся в душе человека, в таких местах делают его невосприимчивым к внешнему; этим же объясняется, быть может, невзыскательность великих умов и великих честолюбцев. - Где мой ножик? - Я завтракаю! - Эх, чорт, посадил на прошении кляксу! - Тише, господа! Все эти восклицания раздались как раз в ту самую минуту, когда старик закрыл за собой дверь с той смиренной робостью, которая связывает движения людей обездоленных. Незнакомец попытался было улыбнуться, но он тщетно искал хоть проблеска привета на неумолимо безмятежных физиономиях писцов, и улыбка сбежала с его лица. Умея, должно быть, неплохо разбираться в людях, он с отменной вежливостью обратился к Симонену, в надежде, что хоть этот юнец соблаговолит ему ответить. - Могу я, сударь, увидеть вашего патрона? Шалун ничего не ответил несчастному старику и только легонько постукал пальцами возле уха, как бы говоря: "Я глухой!" - Что вам угодно, сударь? - спросил Годешаль, проглотив огромный кусок хлеба, которым можно было бы зарядить пушку, затем поиграл ножичком и закинул ногу так, что одна нога у него взлетела чуть ли не вровень с носом. - Я прихожу сюда, сударь, в пятый раз, - ответил посетитель. - Мне хотелось бы переговорить с господином Дервилем. - У вас к нему дело? - Да, но я могу изложить его только самому господину... - Патронспит. Если вы хотите посоветоваться с ним по поводу каких-нибудь затруднений, приходите после полуночи, он только тогда всерьез принимается за работу. Но ежели вы пожелаете посвятить нас в ваше дело, мы поможем вам не хуже его... Незнакомец не шелохнулся. Он смиренно и боязливо озирался вокруг, как собака, прошмыгнувшая украдкой в чужую кухню и ожидающая пинка. Одно из преимуществ профессии писца состоит в том, что ему не приходится опасаться воров; поэтому писцы г-на Дервиля не заподозрили ни в чем дурном человека в шинели и не мешали ему обозревать помещение, в котором он тщетно искал, куда бы присесть, так как, видимо, был сильно утомлен. В конторе стряпчего умышленно не ставят лишних стульев. Пусть какой-нибудь клиент попроще, устав от долгого стояния, и поворчит, уходя из конторы, зато он не отнимет лишнего времени, которое, по выражению одного бывшего прокурора, еще до сих пор не "таксировано". - Сударь, - ответил старик, - я уже имел честь предварить вас, что могу изложить свое дело только самому господину поверенному. Я подожду, когда он проснется. Букар закончил свои подсчеты. Привлеченный запахом шоколада, он встал с плетеного кресла, подошел к камину, смерил старика взглядом с головы до ног и, присмотревшись к его поношенной шинели, состроил неописуемую гримасу. Должно быть, он увидел, что, как ни жми этого клиента, из него не выжмешь ни сантима, и, желая избавить контору от невыгодного посетителя,решил вмешаться и положить конец разговору. - Они сказали вам правду. Патрон работает только по ночам. Если у вас важное дело, советую зайти к нему в час ночи. Старик растерянно взглянул на письмоводителя и, казалось, застыл на месте. Привычные к прихотливой игре человеческих физиономий, к странным повадкам клиентов, в большинстве своем людей нерешительных и тяжелодумов, писцы продолжали завтракать, шумно, как лошади, перемалывая челюстями пищу, и забыли про старика. - Что ж, сударь, я зайду нынче вечером, - произнес старик, который с настойчивостью, присущей всем несчастным, хотел вывести лжецов на чистую воду. Единственное мщение, доступное обездоленным, - поймать правосудие и благотворительность на недостойных увертках. Изобличив неправедное общество, бедняк спешит обратиться к богу. - Ну и упрямая же башка! - воскликнул Симонен, не дожидаясь, когда за стариком захлопнется дверь. - Его как будто из могилы вырыли, - вставил один из писцов. - Вероятно, это какой-нибудь бывший полковник, хлопочет о пенсии, - заявил письмоводитель. - Ничего подобного, он просто бывший привратник, - возразил Годешаль. - Хотите пари, что он из благородных? - воскликнул Букар. - Бьюсь об заклад, что привратник, - заявил Годешаль. - Одни только отставные привратники самой природой предназначены носить такие потрепанные, засаленные шинели с разодранными полами. Видели, какие у этого старика стоптанные, дырявые сапоги? А галстук? Галстук у него вместо рубашки. Да он наверняка под мостами ночует. - Можно быть дворянином и отворять двери жильцам, - воскликнул Дерош. - Случается ведь! - Нет, - возразил Букар среди дружного смеха, - бьюсь об заклад, что в тысяча семьсот восемьдесят девятом году он был пивоваром, а при республике - полковником. - Что ж, если он когда-нибудь был военным, я проиграл пари и поведу вас всех на какое-нибудь представление. - Ладно, - ответил Букар. - Сударь, сударь, сударь! - закричал юный Симонен, распахивая окошко. - Что ты там опять затеял, Симонен? - спросил Букар. - Я позвал его, чтобы спросить, полковник он или привратник. Пускай сам скажет. Писцы так и покатились со смеху. Тем временем старик уже поднимался по лестнице. - А что мы ему скажем? - воскликнул Годешаль. - Предоставьте это мне! - заявил Букар. Несчастный старик робко вошел в комнату, не поднимая головы, чтобы при виде еды не выдать себя голодным блеском глаз. - Сударь, - обратился к нему Букар, - не сообщите ли вы вашу фамилию на тот случай, если патрон пожелает узнать... - Шабер. - Шабер? Уж не тот ли полковник, что был убит при Эйлау? - осведомился Гюре, которому тоже не терпелось сострить. - Он самый, сударь, - ответил старик с величавой простотой. И он вышел из конторы. - Выиграл! - Ну и умора! - Уфф! - О! - А! - Бум! - Ай да старик! - Тру-ля-ля! - Вот так штука! - Господин Дерош, вы на даровщинку пойдете в театр, - обратился Гюре к четвертому писцу, награждая его толчком, который свалил бы и носорога. Засим последовала буря восклицаний, криков, смеха, для изображения коих пришлось бы исчерпать весь запас звукоподражаний. - А в какой театр мы пойдем? - В оперу, - объявил письмоводитель. - Прежде всего, - сказал Годешаль, - театр вовсе не был оговорен. При желании я могу сводить вас поглядеть на мадам Сак'и[322]. - Мадам Сак'и - не представление! - А что такое представление вообще? - продолжал Годешаль. - Давайте выясним сначала фактическую сторону дела. На что я держал пари, господа? На представление! А что такое представление? То, что представляется взору... - Но, исходя из этого, вы, чего доброго, покажете нам в качестве представления воду, бегущую под Новым мостом, - перебил его Симонен. - ...то, что представляется взору за деньги, - закончил Годешаль. - Но за деньги можно видеть тысячу вещей, которые отнюдь не являются представлением. Определение грешит неточностью, - вставил Дерош. - Да выслушайте вы меня наконец! - Вы запутались, дружище, - сказал Букар. - Курциус - представление или нет? - спросил Годешаль. - Нет, - возразил письмоводитель, - это кабинет восковых фигур. - Ставлю сто франков против одного су, - продолжал Годешаль, - что кабинет Курциуса естьсобрание предметов,которыеможноименовать представлением. Он содержит нечто, что можно обозреть за различную плату, в зависимости от занимаемого места. - Вот уж чепуха! - воскликнул Симонен. - Берегись, как бы я не влепил тебе затрещину, слышишь! - пригрозил Годешаль. Писцы пожали плечами. - Впрочем, вовсе еще не доказано, что эта старая обезьяна над нами не подшутила, - промолвил Годешаль под взрывы дружного хохота, заглушившего его рассуждения. - На самом деле полковник Шабер давно умер, супруга его вышла вторично замуж за графа Ферро, члена государственного совета. Госпожа Ферро - одна из наших клиенток. - Прения сторон переносятся на завтра, - заявил Букар. - За работу, господа! Хватит бездельничать! Заканчивайте побыстрей прошение, оно должно быть подано до заседания Четвертой палаты. Дело будет разбираться сегодня. Итак, по коням! - Если это полковник шабер, почему же он не дал хорошего пинка негоднику Симонену, когда тот разыгрывал перед ним глухого? - спросил Дерош, полагая, очевидно, что это аргумент более веский, нежели речь Годешаля. - Поскольку дело не выяснено, - заявил Букар, - условимся пойти во Французский театр, во второй ярус, смотреть Тальм'а в роли Нерона[324]. Симонен будет сидеть в партере. Сказав это, письмоводитель направилсяк своемубюро, остальные последовали его примеру. - ...изданного в июне тысяча восемьсот четырнадцатого года (последние слова полностью), - произнес Годешаль. - Готово? - Готово! - откликнулись оба переписчика и писец; перья их заскрипели по гербовой бумаге, и комната наполнилась шумом и шорохом, как будто сотня майских жуков, посаженных школьником в бумажный фунтик, разом зацарапалась об его стенки. - И мы надеемся, что господа судьи... - продолжал импровизатор. - Стойте-ка! Давайте я перечту фразу. Я сам уж теперь ничего не понимаю. - Сорок шесть... (Что ж! Бывает! Бывает!) и три, итого сорок девять, - пробормотал Букар. - И мы надеемся, - продолжал Годешаль, перечитав написанное, - что господа судьи окажутся достойными августейшего творца ордонанса и оценят по достоинству нелепые притязания со стороны администрации капитула ордена Почетного легиона, дав закону широкое толкование, предложенное нами здесь. - Не угодно ли вам, господин Годешаль, стаканчик воды? - спросил юный писец. - Вечно этот Симонен! - воскликнул Букар. - А ну-ка, живо! Бери этот пакет и несись на своих на двоих в Дом инвалидов. - Предложенное нами здесь, - продолжал Годешаль. - Прибавьте: в интересах госпожи (полностью!) виконтессы де Гранлье. - Как! - воскликнул старший письмоводитель. Вы отваживаетесь составлять прошения по делу виконтессы де Гранлье против Почетного легиона, которое контора ведет на свой риск! Вы, как я вижу, простофиля! Соблаговолите сохранить копии и черновики, они мне пригодятся в деле Наварренов против богоугодных заведений. А сейчас уже поздно, я сам напишу коротенькое прошение с необходимыми "принимая во внимание" и пойду в суд... Подобные сцены принадлежат к бесчисленным развлечениям молодости, и, вспоминая их на склоне лет, обычно говорят: "А славное все-таки было времечко". Около часу ночи незнакомец, именовавший себя полковником Шабером, постучался у дверей г-на Дервиля, поверенного в делах при суде первой инстанции Сенского департамента. Привратник сообщил ему, что г-н Дервиль еще не возвращался. Старик сослался на то, что ему назначено притти, и поднялся к знаменитому правоведу, слывшему, несмотря на свою молодость, одной из самых светлых голов Судебной палаты. Посетитель неуверенно позвонил и с немалым удивлением увидел письмоводителя, раскладывавшего на обеденном столе в столовой Дервиля многочисленные папки с делами, подготовленными к слушанию на следующий день. Письмоводитель, не менее удивленный, поздоровался с полковником и попросил его присесть. Посетитель сел. - Ей-богу же, сударь, я решил, что вы подшутили надо мной, назначив для посещения такой поздний час, - сказал старик с вымученной веселостью бедняка, пытающегося казаться любезным. - Писцы шутили, и тем не менее они сказали правду, - ответил старший письмоводитель, продолжая свою работу. - Господин Дервиль отвел это время дляподготовкикделам:онобдумывает методызащиты,намечает доказательства, предусматривает возможные осложнения. Его удивительный ум чувствует себя наиболее свободно в эти часы, когда ночная тишина и спокойствие благоприятствуют появлению удачных мыслей. С тех пор как он практикует, вы - третий по счету, кто получит совет в такойчас. Возвратившись домой, наш патрон изучит каждое дело, прочтет все от доски до доски, просидит за работой пять-шесть часов, потом вызовет меня и даст мне указания. Утром, с десяти до двух, он принимает посетителей, а остаток дня посвящает деловым свиданиям. Вечерами он бывает в обществе, чтобы поддержать необходимые связи. Таким образом, в его распоряжении остается только ночь, для того чтобы вникнуть в судебные решения, порыться в арсенале кодекса законов, наметить план битвы. Он не хочет проиграть ни одного процесса, он любит свое искусство. В отличие от многих своих коллег, он не возьмется за любое дело. Такова его жизнь, - на редкость деятельный человек! Ну, и зарабатывает он немало. Слушая объяснения письмоводителя, старик хранил глубокое молчание, и Букар, мельком взглянув на его странную физиономию, не озаренную ни малейшим проблеском мысли, оставил его в покое. Через несколько минут появился Дервиль, он был в бальном фраке. Письмоводитель отпер ему дверь и снова взялся за свои папки. Мгновение молодой стряпчий стоял неподвижно, стараясь разглядеть в полумраке необычайного посетителя. Полковник Шабер застыл на стуле, и его можно было принять за восковую фигуру из того самого кабинета Курциуса, куда , 1 , . 2 - , - , . - 3 . , 4 . 5 . ( , , - , 6 , - , 7 . . . ) , 8 . 9 - , . , 10 , - , - 11 , - . 12 ? 13 - , - , - . . . 14 , - . - 15 . 16 - , . , 17 . . 18 - , - , - , 19 . , - , 20 , , 21 . , 22 , , , 23 . 24 , 25 , , 26 . 27 : , . , 28 , . , , 29 . 30 . , ; , , 31 , ; 32 , 33 , . , 34 , 35 , 36 , , , 37 . " , 38 , , . 39 " . , , 40 . 41 - , - . - 42 . 43 , , , 44 , , 45 , 46 . : 47 . , 48 . 49 . 50 . , . 51 , . 52 - , , , - 53 , - , 54 . , , 55 , , , . 56 - , - , - 57 . , , 58 . . . , 59 . , - , 60 . , 61 , 62 , . 63 , , , 64 : 65 - . 66 . , , 67 . 68 , , 69 . , 70 , 71 . , , 72 , , 73 . , 74 , , , 75 ! , 76 , - , , 77 , . . . 78 - , , - 79 , . - , , . 80 , , . 81 . 82 - , , - . - 83 - . 84 - . . . 85 - ! - . - , , 86 ! , ? , - 87 . 88 - , 89 . . . 90 - - , 91 , - . 92 - , - . - 93 , , 94 . , 95 , 96 , - , . 97 - , , , 98 - , , 99 . 100 - , - . - . 101 . , . 102 - , , , 103 . , , 104 , , 105 . - , 106 . , 107 , , 108 . 109 - ? - . 110 - , - . - - 111 . 112 , : 113 - , , 114 . 115 - . 116 , 117 , , - 118 . - , 119 . . 120 , . 121 , , , 122 . 123 , 124 . , 125 . 126 - ; , , 127 . 128 - , , - , 129 . - , 130 , , . . 131 , , , . 132 - , , - , , , . 133 . , 134 , . 135 - , - , - 136 ? 137 - , - . 138 , ; 139 , . 140 - , , - , - 141 . 142 . . . 143 , , . 144 . 145 - . 146 . . . 147 - . , , , - 148 . 149 - . 150 , , 151 , - , 152 . 153 , 154 . , , 155 , , 156 . , 157 , . , , 158 , , , 159 . . . . 160 , , 161 , - , 162 . 163 , 164 , , - 165 . , 166 : , 167 , 168 , . 169 , - , , 170 , , , 171 , , , , , 172 - . , , 173 . , 174 , . , 175 , , , 176 . . 177 , 178 , , 179 - . , 180 , 181 . 182 . 183 . 184 , 185 , , 186 , . 187 . . 188 , 189 , , , 190 , . 191 , . 192 , , . 193 , , , 194 . 195 , , 196 , , 197 , , , , 198 , , 199 . , 200 . , 201 . 202 ; 203 . , . , 204 , 205 . 206 . 207 . , , , , 208 , , 209 . , , , 210 , . 211 , , 212 . , 213 , , , , 214 . , 215 . : 216 . 217 , 218 . , 219 , , 220 . 221 , , , 222 , , 223 . , 224 . 225 - , , - , 226 , - , 227 . 228 , , , 229 , - . 230 , 231 . 232 , , 233 , . , 234 , , , 235 - , 236 . , 237 , . , 238 , 239 . , 240 , 241 , . , 242 , 243 , , , ; 244 , 245 , - . , 246 , . . 247 , , , 248 , . 249 , . 250 , , , , 251 , , . 252 - , 253 . . . 254 - ! ! - , 255 . 256 , 257 . , 258 , , . 259 . 260 . , , 261 : 262 . , 263 , 264 , . , 265 266 , . , 267 , . 268 , , 269 . , , - 270 - ! , , , 271 , 272 , 273 , . 274 , , . 275 . , 276 , - 277 , , 278 . : 279 , , 280 . , - 281 , , 282 , , , 283 , 284 , , , 285 , 286 . 287 . , 288 . - , 289 , 290 . . , 291 . - 292 , , 293 , 294 . - . 295 , , 296 , , ! 297 , , , , 298 . 299 . 300 - , ? - . 301 - , - . - 302 , ! 303 , 304 , . 305 - ? - , 306 , 307 . - , ! - , 308 , ; , 309 . - , , 310 , . , ? , 311 . , , 312 . . . 313 - , - , , - , 314 ? ? 315 - , , , 316 , , 317 . , . 318 " . 319 " , - . , 320 . , 321 , . 322 - , ! - . - ! 323 : 324 - , , , , 325 , . . . 326 , , 327 ? . 328 ? 329 - , . 330 - , , ; 331 . , , , 332 , . 333 . 334 - , . 335 - ? 336 - , . 337 - . , 338 . , , , 339 . 340 , . 341 . 342 , . 343 - , - , - . - , 344 , , . - , 345 ? 346 - , . 347 - ? 348 - , . 349 - , ! - 350 . - , . 351 : . 352 - , ! - , , 353 ! . 354 - , , . , 355 , . , , 356 , , , , , 357 . . , 358 . 359 - , . 360 - , - , . - 361 , , 362 , , . 363 . , 364 , , , . 365 , 366 , - . 367 , - 368 . , 369 , . . 370 . , 371 - ? , 372 , , , , ! 373 . . . 374 - - ! - , . 375 , , , . 376 , , ; 377 . 378 - , , 379 , , 380 ! - , . 381 , , 382 ; . 383 - ! ! - . 384 - ? - . - 385 , , 386 ! 387 - ! , ! ! - . - 388 , . , 389 , , . ! . . 390 . . . , ! . . 391 - ! - , 392 . 393 - ! , , - , 394 . 395 , , 396 . 397 - ? ! , 398 ! - . 399 . 400 - - , - - . - 401 , , . . . 402 . , 403 . . 404 . . 405 . 406 , , 407 ; , , 408 . , 409 . 410 - ! - , , 411 . - . . . 412 , 413 , 414 . , - 415 , , , : 416 - , ! 417 . 418 ! . 419 , , , 420 , 421 , , . 422 . , 423 , , 424 ; , , - 425 . , , 426 , , 427 . , 428 , , . 429 , , , 430 , , 431 , . , 432 , . , 433 , , 434 . 435 , , , , 436 . 437 , . , 438 , . 439 , , 440 . , 441 , , . 442 . , , 443 , 444 , , 445 , , . 446 , 447 . , ; , 448 , , 449 . , , 450 , . 451 - ! - , , 452 . - ! 453 . . . 454 , , - . 455 - - ! - , 456 , . 457 , : 458 - , 459 , ? 460 . 461 , 462 . , 463 . 464 - ! ! - , . 465 - ? - . 466 - . 467 - ? 468 - . 469 , , , 470 . . 471 , , 472 , , , : 473 - , ? 474 . ; 475 - , , , 476 , . 477 . 478 - , - . - 479 , . 480 . 481 - . 482 - , ? 483 - ? - . - , ! - 484 . , , - 485 . . 486 , . 487 , . 488 489 , , 490 491 , . 492 : . 493 , , 494 , - , 495 , . 496 . , , 497 , , - , 498 , - 499 . , 500 , , . 501 - . , , 502 - . 503 , , 504 , , , , 505 , , - 506 , . , 507 , , 508 , 509 . , 510 , 511 512 , 513 - , 514 . 515 516 , 517 , , 518 , 519 . , 520 , , 521 . 522 , , 523 , 524 . , 525 , 526 ; 527 , , 528 , 529 , 530 . . 531 , - , 532 , . 533 , , - , 534 - , 535 . , 536 . , 537 . 538 - - , , - , 539 , - , , - 540 , , , . 541 , , 542 , : 543 - , . , 544 , , . 545 , . 546 , , , , 547 , , . 548 , 549 . 550 - , - , 551 . - ? ? 552 - , - . - , ! 553 , , - , , , 554 . - - , . [ ] 555 , - , , 556 . - , 557 , , . 558 ? ; . , . 559 . - 560 . , . - . , 561 . . , , - 562 . , , . 563 . . 564 ? , ? , . 565 , . , , 566 . , , , , 567 . . . 568 ; , , 569 . , 570 , , 571 , , , 572 , , 573 , , 574 " " . 575 - , ! - - 576 . 577 , 578 , , 579 , . 580 . , , - 581 , - , 582 . , 583 . 584 - ! - . - 585 . 586 , 587 , . 588 , , , 589 , , , 590 , , 591 . , , 592 , 593 , . , 594 . . 595 , , 596 , . 597 , 598 : , , , , , 599 - ! 600 , , , , , , 601 , , . , 602 , - , , 603 . , 604 , , 605 , . - , 606 , 607 . , 608 , , , , , 609 , , 610 , . 611 612 . , 613 . 614 - , 615 . , 616 , , 617 , . 618 , 619 . - , 620 . , 621 . , 622 . , 623 , - , 624 , , 625 - , . , 626 : ? . . , 627 , , 628 629 - . 630 , 631 - , 632 633 , . 634 - , , , - - . - 635 , , , 636 . , 637 638 . , . 639 - , - , - ? 640 . 641 . 642 - , - , - 643 , - 644 . * ( . ) . 645 - , - 646 . 647 - , ! - . 648 649 , . 650 651 652 653 - - , ! ! 654 , 655 ; 656 ; 657 , . 658 , , 659 - , , 660 , . 661 - , , , 662 . , , , , - 663 , . 664 - 665 - - - , 666 , 667 , 668 . - , 669 - . , 670 , , , , , . 671 - 672 , - 673 . 674 - , ? - 675 , . 676 , 677 , , , ; , 678 . 679 - ? - 680 , , , 681 , , 682 - . 683 : 684 - . . . 685 ( , , , 686 ! ) , , ( - , 687 , ? ) , 688 ! . . . . . . ( - 689 , ! ) . 690 , , , 691 , 692 ( - 693 ! ) , 694 , 695 , , , , 696 , 697 , . . . - , - 698 , , - 699 ! , - , 700 , , - 701 , , 702 . , 703 ! 704 : 705 - . . . . . . ? - . 706 - ! - . 707 - , - . 708 - . . . . . . , 709 ? , ! 710 ! 711 - . . . - , 712 . 713 - , " " ? ! - , 714 . 715 - , - , , 716 . - : " " " " , 717 " " . 718 . 719 - , , , , - 720 , , ! - 721 . 722 - , , - . - 723 , , , , 724 . - , , 725 . , , 726 . , . , 727 , . 728 - . . . . . . ? . . - . - , , 729 , ! 730 - , - , 731 . 732 . 733 , , , 734 , : 735 - ! 736 , , 737 " " , 738 . 739 - 740 . , 741 , , 742 , , , 743 , , , 744 . 745 , , 746 , 747 . , , , 748 . 749 , . 750 . " " . 751 - . 752 , 753 , , 754 , - , 755 . , , ; 756 , 757 - 758 . , 759 , 760 , " " . 761 . , 762 , , 763 , . 764 , - 765 . , , 766 , - , - 767 , - . 768 , 769 770 , " " - 771 " " , . 772 , , 773 , , 774 . , , 775 , , 776 , , 777 , , 778 , - , , 779 . , 780 , , . ? , , 781 , 782 ; , , 783 . 784 - ? 785 - ! 786 - , , ! 787 - , ! 788 , 789 , 790 . , 791 , 792 . , , , 793 , , 794 . 795 - , , ? 796 797 , : " ! " 798 - , ? - , 799 , , 800 , . 801 - , , , - . - 802 . 803 - ? 804 - , . . . 805 - . 806 - , , 807 . , 808 . . . 809 . , 810 , . 811 , 812 ; - 813 , , 814 , , , . 815 . - , 816 , , , 817 , , , 818 " " . 819 - , - , - , 820 . , 821 . 822 . , 823 , , 824 , , . 825 , , , , 826 , , , 827 . 828 - . . 829 , . 830 , , 831 . , 832 , , 833 , , , , 834 . 835 - , , , - , 836 , , 837 . 838 , , - 839 . , 840 . 841 - ! - , , 842 . 843 - , - . 844 - , - , , - 845 . 846 - , , - . 847 - , ? - . 848 - , , - . - 849 , 850 . , 851 , ? ? . 852 . 853 - , - . - 854 ! 855 - , - , - , 856 , - 857 . 858 - , - , 859 - . 860 - , - . 861 - , , ! - , . 862 - , ? - . 863 - , , . 864 . 865 . 866 . 867 - ? - . 868 - ! - . 869 , , 870 . 871 - , - , - 872 , . . . 873 - . 874 - ? , ? - 875 , . 876 - , , - . 877 . 878 - ! 879 - ! 880 - ! 881 - ! 882 - ! 883 - ! 884 - ! 885 - - - ! 886 - ! 887 - , , - 888 , , . 889 , , , 890 . 891 - ? 892 - , - . 893 - , - , - . 894 ' [ ] . 895 - ' - ! 896 - ? - . - 897 . , ? 898 ! ? , . . . 899 - , , , , 900 , , - . 901 - . . . , , - . 902 - , 903 . , - . 904 - ! 905 - , , - . 906 - - ? - . 907 - , - , - . 908 - , - , - 909 , 910 . , , 911 . 912 - ! - . 913 - , , ! - 914 . 915 . 916 - , , 917 , - , 918 . - , 919 , . 920 - . 921 - , - . - , 922 ! ! , 923 . . 924 , ! 925 - , 926 , ? - , 927 , , , . 928 - , - , - 929 , , ' [ ] . 930 . 931 , , 932 . 933 - . . . ( 934 ) , - . - ? 935 - ! - ; 936 , , 937 , , 938 . 939 - , . . . - . - 940 - ! . . 941 - . . . ( ! ! ! ) , , - 942 . 943 - , - , , - 944 945 946 , , . 947 - , , ? - 948 . 949 - ! - . - - , ! 950 . 951 - , - . - : 952 ( ! ) . 953 - ! - . 954 , 955 ! , , ! 956 , 957 . , 958 " " . . . 959 , , 960 , : " - 961 " . 962 , , 963 - , 964 . , - 965 . , , 966 , , , 967 . 968 , 969 , 970 . , , 971 . . 972 - - , , , , 973 , - 974 , . 975 - , , - 976 , . - 977 : , 978 , . 979 , 980 . 981 , - , . 982 , , 983 , - , 984 . , , , 985 . , 986 . , , 987 , 988 , . , 989 . , 990 . , - ! , 991 . 992 , , 993 , , 994 , . 995 , . 996 . 997 , 998 . , 999 , 1000