нарушайте покоя семьи, и хотя образ жизни, который Вы ведете, принят Вами не
столь добровольно, как я этого желала, бойтесь изменить его. Зачем я сама не
была заперта в монастыре всю мою жизнь! Мысль о том, что через минуту я
должна буду предстать пред грозным судией, не так пугала бы меня. Дитя мое,
помните, что участь Вашей матери в мире ином во многом зависит от Вашего
поведения в этом мире:
всевидящий Бог в своем правосудии зачтет мне все добро и все зло,
которые Вы совершите. Прощайте, Сюзанна, не требуйте ничего от Ваших сестер,
они не в состоянии помочь Вам. Ни на что не надейтесь со стороны отца; он
опередил меня, его уже озарил великий свет, он меня ждет, и мое присутствие
будет для него менее страшно, нежели встреча с ним-для меня. Еще раз
прощайте. О, несчастная мать! О, несчастная дочь! Приехали Ваши сестры, и я
недовольна ими: они вс? хватают, вс? тащат; на глазах у умирающей матери они
заводят ссоры из-за денег,-это меня удручает. Когда они подходят к моей
постели, я отворачиваюсь: я не хочу видеть эти два создания, в которых
бедность вытравила все естественные чувства. Они жаждут завладеть тем
немногим, что я оставляю;
они задают врачу и сиделке неприличные вопросы, показывающие, с каким
нетерпением они ждут минуты, когда меня не будет и они станут хозяевами
всего, что меня окружает. Не знаю, каким образом, но у них возникло
подозрение, что у меня под матрацем спрятаны какие-то деньги. Они делали все
возможное, чтобы заставить меня подняться, но, к счастью, сегодня пришел мой
доверенный, и вот я вручаю ему этот сверток вместе с письмом, которое он
пишет сейчас под мою диктовку. Сожгите письмо, и когда узнаете, что меня уже
нет в живых,- а это будет скоро,- отслужите обедню за упокой моей души и
повторите Ваш обет: ибо я по-прежнему желаю, чтобы Вы оставались монахиней.
Мысль о том, что Вы можете очутиться в миру, без помощи, без поддержки,
такая молодая, окончательно нарушила бы покой моих последних минут".
Отец мой умер 5 января, настоятельница-в конце того же месяца, а
мать-на следующее Рождество.
Место матушки де Мони заступила сестра Христина. Ах, сударь, какая
разница между ними! Я уже говорила вам, что за женщина была первая. Вторая
была мелочна, ограничена, суеверна. Она увлекалась новыми религиозными
течениями, совещалась с сульпицианцами и иезуитами. Она возненавидела всех
любимиц своей предшественницы, и монастырь сразу наполнился раздорами,
ненавистью, злословием, доносами, клеветой и гонениями. Нас заставили
заниматься вопросами богословия, в которых мы ровно ничего не смыслили,
одобрять религиозные формулы, участвовать в нелепых обрядах. Сестра де Мони
никогда не одобряла способов покаяния, изнуряющих плоть. Она сама применила
их лишь дважды в своей жизни: первый раз-накануне моего пострига и
второй-при других, сходных обстоятельствах. Она говорила, что эти способы
покаяния не исправляют от каких-либо недостатков, а лишь порождают гордыню.
Она хотела, чтобы ее монахини чувствовали себя хорошо, чтобы у них было
здоровое тело и ясный дух. Вступив в должность, она прежде всего отняла у
сестер все власяницы и плети, запретив и впредь держать их у себя, а также
запретила примешивать к пище золу и спать на голых досках. Сестра Христина,
напротив, вернула каждой монахине ее власяницу и плеть и отняла у всех
Ветхий и Новый завет. Фаворитки прежней королевы никогда не бывают в милости
у ее преемницы.Я была безразлична, если не сказать больше, новой
настоятельнице по той причине, что меня нежно любила ее предшественница, и я
не замедлила ухудшить свою участь поступками, которые вы припишете либо
безрассудству, либо стойкости, в зависимости от точки зрения, с какой вы
посмотрите на них.
Во-первых, я открыто предалась скорби, которую вызвала во мне смерть
сестры де Мони, при каждом удобном случае восхваляла ее и проводила
сравнение между нею и новой настоятельницей-сравнение, которое всегда было
не в пользу сестры Христины. Я рисовала картины жизни монастыря в прежние
годы, напоминала о мире, каким мы тогда наслаждались, о снисходительности,
какую нам выказывала сестра де Мони, о пище - как духовной, так и телесной,-
которую нам предоставляли,ивосторгалась добродетелью, чувствами и
характером прежней настоятельницы. Во-вторых, я сожгла свою власяницу и
выбросила плеть, побуждая к тому же и своих товарок, причем некоторые из них
последовали моему примеру. В-третьих, раздобыла себе Ветхий и Новый завет.
В-четвертых, отвергла всякое сектантство, называясебя христианкой и
отказываясь принять имяянсенистки или молинистки.В-пятых,строго
замкнулась в рамках монастырского устава, не отступая от него ни в ту, ни в
другуюсторону и, следовательно, невыполняя никаких дополнительных
повинностей,ибо и обязательные казалисьмне чрезмерно трудными: я
соглашалась сесть за орган только в праздник, пела только в хоре" не
разрешала злоупотреблять моей услужливостью и музыкальными талантами и
выставлятьменя напоказ чуть лине ежедневно. Я прочла и перечла
монастырский устав, я выучила его наизусть. Если мне приказывали сделать
что-нибудь такое, что было не совсем ясно выражено в уставе, или вовсе в нем
отсутствовало, или же казалось мне противоречащим ему,я решительно
отказывалась выполнить приказание. Я показывала книгу и говорила: "Вот
обязательства, принятые мною. Никаких других я на себя не брала".
Мои речи увлекли кое-кого из товарок. Власть старших оказалась сильно
ограниченной, они не могли больше распоряжаться нами, как рабынями. Не
проходило ни одного дня без какой-нибудь бурной сцены. Во всех сомнительных
случаях товарки советовались со мной, и всегда я вставала на защиту устава и
против деспотизма. Вскоре я приобрела репутацию бунтовщицы, и, пожалуй, в
какой-то степени я действительно играла эту роль. То и дело в монастырь
приглашались старшие викарии архиепископа, и меня вызывали на суд, где я
защищала себя и своих товарок, причем ни разу не случилось, чтобы меня
признали виновной, ибо доводы разума всегда оказывались на моей стороне.
Невозможно было обвинить меня и в нарушении моих обязанностей, так как я
выполняла их самым тщательным образом. Что до небольших поблажек, которые
всецело зависят от настоятельницы, то я никогда и не просила о них. Я
никогда не появлялась в приемной; не имея никаких знакомств, я никогда не
принимала гостей.Но я сожгла свою власяницу и выбросила плеть, я
посоветовала и другим сделать то же, я не хотела слушать разговоров ни об
янсенизме, ни о молинизме, независимо от того, хвалили эти теории или
осуждали. Когда меня спрашивали, подчиняюсь ли я уставу, я говорила, что
подчиняюсь церкви; на вопрос, признаю ли я папскую буллу, я отвечала, что
признаю Евангелие. Как-то раз обыскали мою келью и нашли там Ветхий и Новый
завет. Мне случалось вести неосторожные беседы по поводу подозрительной
близости нескольких фавориток между собой. Настоятельница имела долгие и
частые свидания с глазу на глаз с одним молодым священником, и я раскрыла и
причину их и предлог. Словом, я делала все, чтобы вызвать к себе страх и
ненависть, чтобы погубить себя, и в конце концов добилась своего. На меня
больше не жаловались церковным властям, а просто решили сделать мою жизнь
невыносимой. Остальным монахиням запретили общаться со мной, и вскоре я
осталась одна. У меня было несколько подруг-очень немного. Настоятельница
догадалась, что они постараются найти способ потихоньку нарушить запрет и,
не имея возможности беседовать со мной днем, будут приходить ко мне ночью
или в неурочное время. Нас выследили. Застали меня сначала с одной, потом с
другой. Этот неосторожный поступок превратили Бог знает во что, и я была
наказана самым бесчеловечным образом: меня заставили в течение нескольких
недель простаивать церковную службу на коленях, отдельно от всех, на
клиросе; питаться хлебом и водой; сидеть взаперти в келье; выполнять самую
грязную работу. С теми, кого сочли моими сообщницами, обошлись не лучше.
Когда нельзя было найти за мной вину, ее выдумывали. Мне давали одновременно
несколько несовместимых приказаний и наказывали за то, что я не выполнила
их. Передвигали часы церковной службы, часы трапез, нарушали без моего
ведома весь монастырский распорядок, в результате чего, несмотря на все мои
старания, я каждый день оказывалась виноватой,икаждый день меня
наказывали. У меня есть мужество, но какое мужество может устоять против
немилости, одиночества, преследований? Дошло до того, что мои мучения
превратились в игру, в забаву для пятидесяти объединившихся между собой
женщин. Я не в состоянии передать во всех подробностях их злобные выходки.
Мне мешали спать, бодрствовать, молиться. То у меня крали что-нибудь из
моего платья, то у меня пропадал ключ или молитвенник, то портился вдруг
замок в двери. Мне мешали хорошо выполнить заданную работу, портили то, что
уже было хорошо сделано мною. Мне приписывали слова, которых я не говорила,
и поступки, которых я не совершала. На меня взваливали ответственность за
все на свете, и моя жизнь превратилась в цепь истинных или вымышленных
проступков и в цепь наказаний.
Мое здоровье не вынесло столь длительных и столь жестоких испытаний. Я
впала в уныние, грусть и тоску. Вначале я еще пыталась порой искать душевную
силу и покорность судьбе у подножия алтаря и, случалось, находила там и то и
другое. Я металась между смирением и отчаянием, то подчиняясь всей суровости
моей доли, то стремясь освободиться от нее с помощьюкакого-нибудь
решительного средства. В монастырском саду был глубокий колодец. Сколько раз
я подходила к нему! Сколько раз заглядывала в него! Рядом стояла каменная
скамья. Сколько раз сидела я на ней, опустив голову на край колодца! Сколько
раз, охваченная смятением, я вскакивала, внезапно решив положить предел моим
мукам! Что удерживало меня в то время? Почему я предпочитала тогда плакать,
кричать, топтать ногами свое покрывало, рвать на себе волосы, царапать лицо
ногтями? Если Бог не дал мне погубить себя, то почему же он допустил все
остальное?
То, что я скажу сейчас, может показаться вам очень странным, и все же
это чистая правда: так вот, я нисколько не сомневалась, что мои частые
прогулки к колодцу были замечены моими жестокими врагами, и они льстили себя
надеждой, что когда-нибудь я выполню намерение, жившее в глубине моего
наболевшего сердца. Когда я направлялась в сторону колодца, они намеренно
отходили от него и смотрели в другую сторону. Много раз я находила садовую
калитку открытой в часы, когда она должна быть на запоре, и, как ни странно,
это случалось именно в те дни, когда меня наказывали особенно тяжко.
Свойственную моему характеру горячность они довели до предела и теперь
считали, что я повредилась в уме. Однако, как только я догадалась, что этот
способ уйти из жизни был, если можно так выразиться, услужливо подсказан
моему отчаянию, что меня словно за руку ведут к этому колодцу, всегда
готовому меня поглотить, я перестала о нем думать и начала искать другие
пути. Стоя в коридоре, я измеряла высоту окон; вечером, раздеваясь, я
бессознательно испытывала прочность моих подвязок; бывали дни, когда я
отказывалась от пищи. Я спускалась в трапезную и сидела там, прислонясь
спиной к стене, опустив руки, закрыв глаза и не притрагиваясь к подававшимся
мне блюдам. Меня охватывало полное забытье, и я даже не замечала, как все
монахини уходили и я оставалась одна.
Они нарочно удалялись совершенно бесшумно и оставляли меня там, а потом
я бывала наказана за то, что пропустила молитву. Таким образом мне внушили
отвращение ко всем почти способам самоубийства, так как мне казалось, что
окружающие не только не противодействуют этому, но, напротив, всячески идут
мне навстречу. Видимо, нам не хочется, чтобы нас выталкивали из этого мира,
и, быть может, меня уже не было бы в нем, если б кто-нибудь делал вид, что
хочет меня удержать. Возможно, что человек лишает себя жизни, желая привести
в отчаяние своих близких, и что он сохраняет эту жизнь, когда видит, что
смерть только обрадует их. Чувства, которые волнуют при этом нашу душу,
неуловимы. В самом деле, насколько я могу припомнить свое состояние там, у
колодца, мне кажется, что мысленно я кричала презренным женщинам, которые
уходили, чтобы помочь преступлению: "Сделайте один шаг в мою сторону,
выкажите малейшее желание меня спасти, подбегите, чтобы меня удержать, и вы
можете быть уверены, что явитесь слишком поздно!" Право, я жила только
потому, что хотели моей смерти. Яростное желание вредить, мучить может быть
утолено в миру. В монастырях оно ненасытно.
Такова была моя жизнь, когда, перебирая в памяти прошлое, я пришла к
мысли о том, чтобы расторгнуть обет. Сначала я думала об этом только
вскользь. Одинокая, всеми покинутая, без поддержки, как могла я осуществить
этот замысел, столь трудно исполнимый даже и с посторонней помощью? Тем не
менее эта мысль несколько утешила меня. Я успокоилась и немного пришла в
себя. Я избегала теперь лишних мучений и более терпеливо переносила те,
которым подвергалась. Перемена эта была замечена и вызвала удивление.
Злобные выходки немедленно прекратились: так останавливается преследующий
вас трусливый враг, неожиданно оказавшись лицом к лицу с нами. Скажите,
сударь, почему среди прочих пагубных мыслей, возникающих в уме доведенной до
отчаяния монахини, ей никогда не придет в голову поджечь монастырь? Я ни
разу не подумала об этом, и другие тоже, а ведь нет ничего легче: нужно
только в ветреный день оставить зажженную свечу на чердаке, в дровяном
сарае, в коридоре. В монастырях никогда не бывает пожаров, а ведь в этих
случаях двери отворяют настежь, и-спасайся кто может!.. Не потому ли это,
что мы боимся подвергнуть опасности себя и тех, кого любим, и не желаем
прибегать к помощи, которая будет оказана нам наравне с теми, кого мы
ненавидим? Впрочем, эта последняя мысль слишком утонченна, чтобы быть
верной.
Когда мы находимся во власти какого-нибудь стремления, оно начинает
казаться нам вполне разумным и даже осуществимым, а это придает необычайную
силу. Я все обдумала в две недели,- мой ум работает быстро. С чего начать?
Надо написать обстоятельную записку и отдать ее кому-нибудь на прочтение. И
то и другое было небезопасно. С тех пор как во мне совершился переворот, за
мной стали наблюдать еще внимательнее, чем прежде. С меня просто не спускали
глаз;каждыймой шаг сейчас же становился известен,каждое слово
взвешивалось. Со мной снова стали искать сближения, стараясь выпытать
что-либо; меня расспрашивали, проявляя напускное сострадание и дружеские
чувства; заговаривали о моей прежней жизни, слегка журили и охотно извиняли;
выражали надежду на лучшее поведение и сулили более приятное будущее, а
между тем под разными предлогами входили днем и ночью в мою келью, внезапно
и бесшумно приоткрывали полог кровати, а затем уходили. У меня появилась
привычка спать одетой. У меня появилась и другая-писать свою исповедь. В
один из установленных дней я пошла к настоятельнице и попросила у нее чернил
и бумаги. Она не отказала мне в этом. Итак, я стала ждать дня исповеди, а
пока что составляла то, что задумала. Это было краткое изложение тех самых
событий, о которых я написала и вам, только с вымышленными именами. Но я
совершила три оплошности: во-первых, сказала настоятельнице, что мне надо о
многом написать, и под этим предлогом попросила у нее больше бумаги, чем
полагалось обычно; во-вторых, занялась моей запиской и забросила исповедь и,
в-третьих, не написав исповеди и не подготовившись к этому религиозному
обряду, пробыла в исповедальне очень недолго. Все это было замечено и навело
на мысль, что полученная мною бумага была использована не на то, на что я
просила. Однако если она ушла не на исповедь - а это было очевидно,-то какое
же употребление сделала я из нее?
Не зная, что вызвала такую тревогу, я все же почувствовала, что не
следует оставлять при себе столь важный документ. Сначала я хотела зашить
его в подушку или в матрац, спрятать в своем платье, зарыть в саду, бросить
в огонь. Вы не можете себе представить, как я спешила его написать и в каком
оказалась затруднении, когда он был готов. Я запечатала его, спрятала на
груди и пошла в церковь, когда уже раздавался колокольный звон. Охватившее
меня беспокойство сквозило в каждом моем движении. Мое место было рядом с
одной монахиней, которая относилась ко мне по-дружески. Мне не раз случалось
ловить на себе ее взгляды, полные сострадания; она не говорила со мной, но
было видно, что ей жаль меня. Несмотря на огромный риск, я решила доверить
ей мои записки. Улучив момент, когда во время молитвы все монахини
опускаются на колени и кладут земные поклоны, так что их совсем не видно за
спинками скамеек, я незаметно вынула из-за лифа платья спою бумагу и
протянула ей позади себя. Она взяла ее и спрятала на груди. Эта услуга была
значительнее всех тех, какие она оказывала мне прежде, а их было немало:
в течение многих месяцев она, стараясь не выдавать себя, устраняла все
мелкие препятствия, которые монахини ставили на моем пути, чтобы помешать
мне выполнять мои обязанности и получить право наказать меня за это. Она
стучала в дверь моей кельи, когда пора было выходить, исправляла то, что
портили, шла вместо меня звонить или петь в хоре, когда это было нужно,
оказывалась повсюду, где должна была находиться я. Все это делалось без
моего ведома.
Хорошо, что я отдала бумагу. Когда мы сошли с клироса, настоятельница
сказаламне:"Сестра Сюзанна, идите за мной..." Я пошлаза ней.
Остановившись в коридоре у одной из дверей, она сказала: "Вот ваша келья.
Вашу прежнюю займет сестра Иеронима..." Я вошла, и она вместе со мной. Мы
обе сидели молча, как вдруг появилась монахиня: она принесла одежду и
положила ее на стул. "Сестра Сюзанна,- сказала мне настоятельница,- снимите
ваше платье и наденьте это..." Я сделала это в ее присутствии, причем она
следила за каждым моим движением. Сестра, принесшая мне платье, стояла за
дверью. Она снова вошла, собрала ту одежду, которую я сняла, и вышла.
Настоятельница последовала за ней. Мне не сказали, зачем все это было нужно,
и я ни о чем не спрашивала. Между тем они обыскали каждый уголок моей кельи,
распороли подушку и матрац, перетрогали все, что только можнобыло
потрогать, побывали везде, где ступала моя нога: в исповедальне, в церкви, в
саду, у колодца, у каменной скамьи. Я видела только часть этих поисков, об
остальном я могла лишь догадаться. Они ничего не нашли, но это не ослабило
их уверенности в том, что я что-то прячу. В течение нескольких дней они
продолжали выслеживать меня - ходили за мной по пятам, подсматривали,-но
безрезультатно. Наконец настоятельница решила, что истину можно узнать
только от меня самой. Однажды она вошла ко мне в келью и сказала:
- Сестра Сюзанна, у вас есть недостатки, но вы никогда не лжете.
Скажите мне правду: на что вы употребили всю ту бумагу, которую я вам дала?
- Сударыня, я уже сказала вам.
- Этого не может быть, потому что вы попросили у меня много бумаги, и в
исповедальне пробыли одну минуту.
- Это правда.
- Так на что же вы употребили ее?
- Я уже сказала вам это.
- Хорошо! Поклянитесь мне святым обетом послушания, который вы принесли
Богу, что это так, и я поверю вам, несмотря ни на что.
- Сударыня, вам не дозволено требовать клятву по такому маловажному
поводу, а мне не дозволено давать ее. Я не стану клясться.
- Вы обманываете меня, сестра Сюзанна, и сами не знаете, к чему это
может привести вас. На что вы употребили полученную бумагу?
- Я уже сказала вам.
- Где она?
- У меня ее нет.
- Что вы с ней сделали?
- То, что обычно делают с такими записями, когда они больше не нужны,-
выбросила их.
- Поклянитесь мне святым обетом послушания, что вы употребили всю
бумагу на запись вашей исповеди и что у вас ее больше нет.
- Сударыня, повторяю вам-этот второй вопрос столь же маловажен, как
первый, и я не стану клясться.
-Поклянитесь,-сказала она,-или...
- Я не стану клясться.
- Не станете?
- Нет, сударыня.
- Значит, вы виноваты!
- В чем я могу быть виновной?
-Во всем.Выспособны на все. Вынарочно восхвалялимою
предшественницу, чтобы унизить меня. Вы не признавали обычаев, которые она
упразднила, правил, которые она отменила, несмотря на то, что я сочла нужным
восстановить их. Вы взбунтовали всю общину, вы нарушали устав, сеяли раздор
в умах, не выполняли ни одной из своих обязанностей, вынуждали меня
наказывать вас и наказывать тех, кого вы совратили,- а это для меня тяжелее
всего. Я могла принять против вас самые суровые меры, но я щадила вас,
думая, что вы признаете свою вину, поймете, чего от вас требует ваше
положение, и покоритесь мне. Вы не сделали этого. В вашей душе происходит
что-то недоброе. Вы что-то замышляете. В интересах монастыря я должна знать,
что именно, и, ручаюсь вам, я узнаю это. Сестра Сюзанна, скажите мне правду.
- Я уже сказала вам.
- Сейчас я уйду, но бойтесь моего возвращения... Вот я сажусь... даю
вам ещеодну минуту,решайтесь... Иливаши бумаги, если они еще
существуют...
- У меня их больше нет.
- Или клятву, что в них не было ничего, кроме вашей исповеди.
- Я не могу дать вам ее.
Мгновенье она молчала, потом вышла и вернулась с четырьмя монахинями из
числа своих фавориток. У них был дикий и свирепый вид. Я бросилась к их
ногам, умоляя о милосердии, но они кричали все разом:
- Никакого милосердия! Только не допускайте, сударыня, чтобы она
разжалобила вас! Пусть отдаст бумаги или пусть отправляется в карцер...
Я обнимала колени то у одной из них, то у другой; я говорила, называя
их по именам!
- СестраАгнеса,сестраЮлия! Что я вамсделала? Зачем вы
восстанавливаете против меня нашу настоятельницу? Разве я так поступала с
вами? Сколько раз я заступалась за вас! Вы уже забыли об этом. И ведь вы
были виновны тогда, а я сейчас ни в чем не виновна.
Настоятельница смотрела на меня, не шевелясь, и повторяла:
- Отдай свои бумаги, несчастная, или открой, что в них было.
- Сударыня,- говорили монахини,- перестаньте упрашивать ее, вы слишком
добры, вы ее не знаете. Это непокорная душа, которую можно обуздать только с
помощью крайних мер. Она сама вынуждает вас к ним -тем хуже для нее.
- Матушка,- говорила я,- я не сделала ничего такого, что могло бы
прогневать Бога или людей, клянусь вам.
- Это не та клятва, какой я требую от вас.
- Она, наверное, послала старшему викарию или архиепископу жалобу на
вас, матушка, на всех нас. Одному Богу известно, как она расписала
монастырские порядки. Дурному легко верят. Сударыня, надо обезвредить эту
тварь, если вы не хотите, чтобы она навредила всем нам.
- Вот видите, сестра Сюзанна!-добавила настоятельница.
Я резко поднялась с места и сказала ей:
- Я все вижу, матушка. Я чувствую, что погибаю; но не все ли равно,
когда это будет-минутой раньше или минутой позже? Делайте со мной что
хотите, дайте волю их ярости, дайте пищу своей несправедливости...
И я протянула им руки. Монахини тут же схватили их. Они сорвали с меня
покрывало, бесстыдно содрали одежду. На груди у меня нашли миниатюрный
портрет прежней настоятельницы. Его сорвали с меня, и сколько я ни молила
позволить мне поцеловать его в последний раз, мне отказали в этом. Мне
швырнули какую-то рубаху, сняли чулки, накинули на меня мешок и так, с
обнаженными ногами и головой, повели по коридорам. Я кричала, звала на
помощь, но колокол громко звонил, предупреждая, чтобы никто не смел
появляться. Я взывала к небу, я упала на пол, и меня волокли насильно. Когда
я очутилась у подножия лестницы, ноги и руки у меня были окровавлены, а все
тело в ушибах. Я была в таком состоянии, что могла бы тронуть каменное
сердце. Тем не менее громадным ключом была отперта дверь тесного и темного
подземелья, и меня бросили на полусгнившую от сырости циновку. Я нашла там
кусок черного хлеба, кружку с водой и кое-какую необходимую посуду грубой
работы. Край циновки, свернутый валиком, заменял подушку. На плоском камне
стояли череп и деревянное распятие. Первым моим побуждением было лишить себя
жизни. Я стискивала руками горло, раздирала зубами платье, испускала ужасные
крики. Я выла, как дикий зверь, билась головой об стену, я была вся в крови.
Я старалась довести себя до такого состояния, чтобы силы оставили меня, и
это не замедлило случиться. Так я провела три дня и думала, что мне никогда
не выйти на свободу. Каждое утро являлась одна из моих мучительниц и
говорила:
- Покоритесь настоятельнице-и вы выйдете отсюда.
- Я ничего не сделала и не знаю, чего от меня хотят. О сестра Клеман,
ведь есть же Бог...
На третьи сутки, около девяти часов вечера, дверь отворилась и вошли те
же самыемонахини,которыепривелименя сюда. Расхваливдоброту
настоятельницы, они сообщили, что она прощает меня и сейчас меня выпустят на
свободу.
- Поздно,- ответила я им,- оставьте меня здесь, я хочу умереть в этих
стенах.
Они все же поднялименяи потащили. В моей келье я увидела
настоятельницу.
- Я спросила у Бога, как мне поступить с вами, и он тронул мое сердце:
ему угодно, чтобы я сжалилась над вами, и я повинуюсь. Станьте на колени и
попросите его простить вас.
Я встала на колени и сказала:
- Господи, я прошу тебя простить мне мои грехи, как ты просил за меня,
когда был на кресте.
- Какая гордыня!-вскричали они.-Она сравнивает себя с Иисусом Христом,
а нас-с иудеями, распявшими его.
- Посмотрите не на меня, а на себя,- сказала я,- и судите сами.
- Это еще не все,- продолжала настоятельница.- Поклянитесь святым
обетом послушания, что никогда никому не расскажете о том, что произошло.
- Как видно, то, что вы сделали, очень дурно, если вы требуете от меня
клятвы хранить молчание. Никто не будет знать о происшедшем, кроме вашей
совести, клянусь вам в этом.
- Клянетесь?
- Клянусь.
После этого они сняли с меня ту одежду, которую дали мне несколько дней
назад, и позволили надеть прежнее платье.
Я простудилась в сыром подземелье. Вся моя пища за последние дни
состояла из нескольких капель воды и кусочка хлеба. Жизнь моя была в
опасности, все тело болело, я думала, что мучения, которые я перенесла,
окажутся для меня последними. Однако именно, кратковременность действия этих
бурных потрясений и показывает, сколько сил заложено природой в молодом
организме: я пришла в себя очень быстро, и когда снова начала выходить,
оказалось, что вся община была уверена в том, что все это время я проболела.
Я снова стала присутствовать на богослужениях и заняла свое место в церкви.
Я не забыла о своих записках, не забыла и о молоденькой сестре, которой
отдала их. Я была убеждена в том, что она не злоупотребила моим доверием, но
понимала, что она не может спокойно хранить у себя такой документ. Через
несколько дней после моего выхода из карцера, когда я стояла на клиросе,-
это было в такой же самый момент, как тогда, когда я отдала ей бумагу, то
есть когда мы опустились на колени и, наклонясь друг к другу, сделались
невидимыми со стороны за спинками скамеек,- я почувствовала, что меня
осторожно дергают за платье. Я протянула руку, и мне сунули записку, в
которой было всего несколько слов: "Как я беспокоилась за вас! Что же я
должна делать с этой ужасной бумагой?.." Прочитав записку, я скатала ее в
комоки проглотила. Все это происходиловначале великого поста.
Приближалось время, когда желание послушать церковное пение привлекает в
Лоншан как хорошее, так и дурное общество Парижа. У меня был прекрасный
голос: он почти не пострадал. Нигде так не пекутся о своей выгоде, как в
монастырях: со мной стали обходиться немного лучше, я начала пользоваться
несколько большей свободой. Сестры, которых я учила петь, могли теперь
беспрепятственно общаться со мной. Та, которой я доверила свои записки,
также принадлежала к их числу. Свободные часы мы проводили в саду;
как-то раз, отведя ее в сторону, я заставила ее петь и, пока она пела,
сказала ей:
- У вас много знакомых среди мирян, у меня же никого нет. Друг мой, я
не хочу подводить вас и готова скорей умереть, чем навлечь на вас подозрение
в том, что вы оказали мне эту услугу. Вас это может погубить, а меня все
равно не спасет. Впрочем, если бы даже ваша гибель и могла спасти меня, я ни
за что не согласилась бы на спасение, купленное такой ценой.
- Не будем говорить об этом,-ответила она.- Что надо сказать?
- Надо переправить эту бумагу в надежные руки, какому-нибудь искусному
адвокату, но так, чтобы он не знал, из какого монастыря она исходит, а потом
получить ответ. Вы передадите мне его в церкви или где-нибудь в другом
месте.
- Кстати,- сказала она,- что вы сделали с моей запиской?
- Будьте покойны, я проглотила ее.
- Будьте покойны и вы: я позабочусь о вашем деле.
Надо заметить, сударь, что, пока она говорила, я пела, а пока отвечала
я, пела она, так что наш разговор все время перемежался пением. Эта молодая
особа все еще находится в монастыре, и ее судьба, сударь, в ваших руках. В
случае, если бы обнаружилось все, что она сделала для меня, нет таких
мучений, каким бы ее не подвергли. Я не хочу, чтобы она попала из-за меня в
карцер; уж лучше мне самой снова очутиться там. Сожгите эти письма, сударь.
Если вы прочтете их с таким же интересом, какой вам угодно было проявить к
моей судьбе, то, право, нет надобности хранить их.
(Вот что я писала вам в то время, но, увы, ее нет более, я осталась
одна...)
Она не замедлила исполнить свое обещание и сообщить мне об этом нашим
обычным способом. Наступила страстная неделя.
Послушать нашу вечернюю службу приехало множество народу. Я пела
настолькохорошо,чтовызвала бурные аплодисменты, тенеприличные
аплодисменты, какими публика награждает комедиантов в ваших театральных
залах и какие никогда не должны были бы раздаваться в храмах Господа Бога,
особенно в торжественные и мрачные дни, посвященные памяти его сына,
распятого на кресте ради искупления грехов рода человеческого. Мои юные
ученицы были хорошо подготовлены, некоторые из них обладали недурным
голосом,почтивсе-выразительностью и изяществомисполнения, и мне
показалось,что публика слушала их с удовольствием, аобщина была
удовлетворена успехом моих стараний.
Как вам известно, сударь, в чистый четверг святые дары переносятся из
дарохранилища на особый престол, где они остаются до утра пятницы. В этот
промежуток времени монахини, поодиночке или парами, подходят к этому
престолупоклониться святым дарам. Вывешивается табличка, где каждой
монахине указан ее час. Как я обрадовалась, прочитав на ней, что сестре
Сюзанне и сестре Урсуле назначено время от двух до трех часов ночи! Я пришла
к алтарю в указанный час; моя подруга была уже там. Мы стали рядом на
ступени алтаря, затем вместепростерлись ниц и втечение получаса
предавались молитве. После этого моя юная товарка сжала мне руку и сказала:
- Может быть, нам никогда больше не представится случай говорить друг с
другом так долго и так свободно. Богу известно, в какой тюрьме мы живем, и
он простит, если мы отнимем у него часть времени, которое принадлежит ему
целиком. Я не читала ваших записок, но нетрудно догадаться об их содержании.
Скоро я получу ответ на них. Однако не думаете ли вы, что в случае, если
этот ответ разрешит вам добиваться расторжения обета, вам нужно будет
посоветоваться с людьми, знающими законы?
- Вы правы.
- Не кажется ли вам, что вам понадобится свобода?
- Вы правы.
- И что вам следует воспользоваться настоящим положением вещей, чтобы
ее добиться?
- Я думала об этом.
- Так вы это сделаете?
- Возможно.
- Еще одно: ведь если начнется ваше дело, ярость всей общины обрушится
на вас. Подумали ли вы о преследованиях, которые вас ожидают?
- Они будут не страшнее тех, какие я уже перенесла.
- Я ничего об этом не знаю.
- Простите меня. Прежде всего, никто не посмеет теперь посягнуть на мою
свободу,
- Почему же?
- Потому что я буду находиться под покровительством закона: меня нельзя
будет прятать, я окажусь, так сказать, между миром и монастырем. Я смогу
свободно говорить, свободно жаловаться. Я призову в свидетели всех вас.
Никто не посмеет обидеть меня, если я смогу рассказать об этих обидах. Мои
враги будут бояться, как бы дело не приняло дурной оборот. Я была бы даже
рада, если бы они стали теперь плохо обращаться со мной; но этого не будет,
Уверяю вас, они поведут себя совершенно иначе. Меня начнут уговаривать,
доказывать, что я причиняю вред и себе самой и монастырю. Убедившись, что
кротостью и обещаниями им не удастся достигнуть цели, они перейдут к
угрозам, но прибегнуть к насилию не решатся.
- Когда видишь, как легко и как старательно вы исполняете свои
обязанности, просто не верится,чтовы питаете к монашеству такое
отвращение.
- И все же я испытываю это чувство. Оно родилось вместе со мной и
никогда не покинет. Все равно рано или поздно я оказалась бы дурной
монахиней. Надо предотвратить эту минуту.
- Но если, на ваше несчастье, вы потерпите неудачу?
- Если я потерплю неудачу, то попрошу перевести меня в другой монастырь
или же умру в этом.
- Прежде чем умереть, придется много выстрадать. Ах, друг мой, ваша
затея пугает меня. Я боюсь и того, что ваш обет будет расторгнут, и того,
что это вам не удастся. Если вы добьетесь своего, что станется с вами? Что
будете вы делать в миру? Вы обладаете приятной внешностью, умом, талантами,
но говорят, что все эти качества ничего не дают в соединении с добродетелью,
а я твердо знаю, что вы никогда не расстанетесь с нею.
- Вы справедливы комне, но несправедливы к добродетели, а в
ней-единственная моя надежда. Чем реже она встречается у людей, тем большее
почтение она внушает.
- Все ее восхваляют, но никто и ничем не жертвует ради нее.
- Она одна ободряет и поддерживает меня в моем намерении. В чем бы меня
ни упрекали, моя нравственность остается безупречной. Про меня по крайней
мере не скажут, как говорят о большинстве других, что я порываюсь сбросить
монашеское покрывало ради какой-нибудь необузданной страсти: я ни с кем не
вижусь, никого не знаю; я прошу освободить меня потому, что пожертвовала
своей свободой против воли. Читали вы мои записки?
- Нет. Я вскрыла пакет, который вы мне дали, так как на нем не было
адреса и я имела все основания думать, что он предназначался мне, но первые
же строчки вывели меня из заблуждения, и я не стала читать дальше. Какое
счастье, что вы догадались отдать его мне! Минутой позже его нашли бы у
вас... Однако срок нашего моления кончается; повергнемся ниц; пусть те,
которые придут нам на смену, застанут нас в подобающей позе. Попросите Бога,
чтобы он простил вас и указал вам путь. Я присоединю свои мольбы и
воздыхания к вашим.
На душе у меня стало немного легче. Моя подруга молилась стоя, а я
простерлась ниц и лежала, прижавшись лбом к нижней ступеньке алтаря и
касаясь руками верхних. Кажется, никогда еще я не обращалась к Богу с
большим жаром, никогда не находила в молитве такой отрады. Сердце мое сильно
билось, я мгновенно забыла обо всем, что меня окружало. Не знаю, сколько
времени я пробыла в таком положении, сколько еще могла бы пробыть здесь, но,
должно быть, я представляла трогательное зрелище для моей подруги и двух
монахинь, пришедших нам на смену. Когда я поднялась, думая, что, кроме меня,
здесь никого нет, оказалось, что это не так-все три стояли сзади, проливая
слезы. Не решаясь прервать меня, они ждали, когда я сама выйду из состояния
восторженного исступления, в котором они меня застали. Я обернулась к ним.
Если судить по тому впечатлению, которое я на них произвела, у меня, как
видно, было в эту минуту какое-то особенное выражение лица. Они сказали, что
я напомнила им нашу бывшую настоятельницу и что мой вид привел их в такой же
трепет, в какой приводила она, утешая нас. Будь у меня хоть малейшая
склонность к лицемерию или фанатизму и желание играть в монастыре какую-то
роль, я не сомневаюсь, что роль эта вполне удалась бы мне. Мою душу легко
возбудить, воспламенить, растрогать, и моя добрая настоятельница сотни раз
говорила, обнимая меня, что никто не любит Бога так сильно, как я, что у
меня сердце живое, а у других оно из камня. И действительно, я с необычайной
легкостью разделяла ее экстаз, и, когда она молилась вслух, мне случалось
заговорить, продолжить нить ее размышлений и, как бы по вдохновению,
высказать то, что она собиралась сказать сама. Остальные слушали ее молча
или повторяли ее слова, я же, прерывала ее, подсказывала или говорила вместе
с нею. Во мне надолго сохранялось полученное впечатление, и возможно, что
какая-то частица его снова возвращалась от меня к ней, ибо если по лицу
других монахинь можно было угадать, что они беседовали с нею, то по ее лицу
можно было понять, что она беседовала со мной. Впрочем, какое значение имеет
все это, когда не чувствуешь призвания?.. Наше моление окончилось, мы
уступили место вновь пришедшим, и я нежно обняла мою юную подругу, перед тем
как расстаться с нею.
Сцена у алтаря наделала в монастыре много шуму. Добавьте к этому успех
нашей вечерней службы в великую пятницу: я пела, играла на органе, мне
аплодировали. Какие вздорные умы у монахинь! Без всяких почти усилий с моей
стороны я восстановила мир со всей общиной: теперь все заискивали передо
мной, и настоятельница-первая. Кое-кто из мирян пожелал познакомиться со
мной. Это настолько соответствовало моимзамыслам, что я нестала
отказываться. У меня побывали старший председатель суда, г-жа де Субиз и
множество почтенных людей-монахи, священники, военные, судейские, богомолки,
светские дамы. Среди этих лиц попадались и вертопрахи, которых вы называете
"красными каблуками". Последних я быстро спровадила: я поддерживала лишь те
знакомства, за которые никто не мог бы меня упрекнуть, остальные же уступила
другим монахиням, на этот счет менее разборчивым.
Забыла вам сказать, что первым знаком благоволения ко мне было то, что
меня снова поселили в моей келье. Я решилась попросить вернуть мне
миниатюрный портрет нашей прежней настоятельницы, и мне не посмели отказать
в этой просьбе. Он снова занял место у моего сердца и останется там, пока я
жива. Каждое утро я прежде всего возношусь мыслью к Богу, а затем целую этот
портрет. Когда мне хочется молиться, но я чувствую, что душа холодна, я
снимаю его с шеи, держу перед собой, смотрю на него, и он вдохновляет меня.
Как жаль, что мы не знали святых, изображения которых выставляются для
поклонения! Их воздействие на нас было бы гораздо сильнее, и мы не были бы
так холодны, стоя перед ними или распростершись перед ними ниц.
Я получила ответ на мою записку. Ответ этот, который мне прислал г-н
Манури, нельзя было назвать ни благоприятным, ни неблагоприятным. Прежде чем
высказать свое мнение по моему делу, г-н Манури желал получить множество
разъяснений, которые мне трудно было дать ему заочно. Поэтому я открыла ему
свое имя и пригласила его приехать в Лоншан. Эти господа тяжелы на подъем,
но все же он явился. У нас была длительная беседа, и мы условились
относительно переписки; он обещал найти верный способ посылать мне свои
запросы и получать от меня ответы. В то время как он занимался моим делом,
я, со своейстороны,стараласьрасположить людей всвою пользу,
заинтересовать их в своей участи и приобрести покровителей. Я открыла им
свое имя и рассказала о моем поступке в монастыре св. Марии, - первой
обители, где я жила, о мучениях, которые мне пришлось вынести там, о
протесте, заявленном мною, о страданиях, перенесенных в родительском доме, о
моем пребывании в Лоншане, о принятии послушничества, о пострижении, о
жестоком обращении со мною после того, как я дала обет. Меня жалели,
предлагали мне помощь. Я попросила отложить проявление этих дружеских чувств
до того времени, когда они смогут мне понадобиться, но пока не высказалась
более ясно. В монастыре ничего не знали. Я уже получила из Рима разрешение
ходатайствовать о расторжении обета;
вскоре должен был начаться процесс, а здесь все еще были в полном
неведении. Можете себе представить, каково было изумление настоятельницы,
когда ей предъявили от имени сестры Марии-Сюзанны Симонен заявление о
расторжении обета, а также просьбу разрешить ей снять монашескую одежду и
выйти из монастыря, с тем чтобы располагать собой по своему усмотрению.
Разумеется, я предполагала, что встречу немало возражений-со стороны
закона, со стороны монастыря, со стороны моих встревоженных зятьев и сестер:
последние владели всем имуществом семьи, и, оказавшись на свободе, я могла
бы претендовать на возвращение значительной его части. Я написала сестрам,
умоляя их не чинить никаких препятствий моему уходу из монастыря, я взывала
к их совести, напоминая о том, что обет был дан мною почти против воли. Я
обещала им формально отказаться от каких-либо претензий на наследство,
оставшееся после родителей. Я всячески старалась убедить их, что мой шаг не
был продиктован ни стремлением к денежной выгоде, ни любовным увлечением. Я
не заблуждалась относительно их чувств. Такого рода акт, составленный до
расторжения обета, мог оказаться недействительным впоследствии, и у них не
было никакой уверенности в том, что я подтвержу его, получив свободу. Да и
было ли им удобно принять мое предложение? Как могли они оставить сестру без
пристанища и без средств? Как могли воспользоваться ее имуществом? Что
сказали бы окружающие? "А что, если сестра обратится к нам с просьбой о
куске хлеба,- можно ли будет отказать ей? А вдруг она вздумает выйти замуж,-
кто знает, что за человек будет ее муж? А если у нее будут дети?.. Нет, нет,
надо всеми силами воспрепятствовать этой опасной попытке..." Вот что они
сказали себе и что сделали.
Как только настоятельница получила официальное извещение о возбуждении
мною дела, она сейчас же прибежала ко мне в келью.
- Как, вы хотите нас покинуть, сестра Сюзанна?-вскричала она.
- Да, сударыня.
- И собираетесь отречься от обета?
- Да. - Разве вы дали его не по доброй воле?
- Нет, сударыня.
- Кто же принудил вас к этому?
- Все.
- Ваш отец?
- Да, отец.
- Ваша мать?
- Да, и она.
- Почему же вы не заявили об этом перед алтарем?
- Я почти не сознавала, что со мной происходит:
не помню даже, присутствовала ли я при этом.
- Как можно говорить такие вещи!
- Я говорю правду.
- Полноте! Вы не слышали, как священник спрашивал вас: "Сестра Сюзанна
Симонен, даете ли вы Богу обет послушания, целомудрия и бедности?"
- Я не помню этих слов.
- Однако же вы ответили ему: "Да".
- Не помню.
- И вы воображаете, что люди поверят вам?
- Поверят или нет, но правда не перестанет от этого быть правдой.
- Дорогое дитя, подумайте сами, к каким злоупотреблениям могли бы
повести подобные отговорки, если бы с ними стали считаться! Вы сделали
необдуманный шаг, поддавшись чувству мести. Вы затаили в душе злобу из-за
наказаний, к которым вынудили меня сами, и решили, что это достаточная
причина для расторжения обета. Вы ошиблись: этого не допустят ни Бог, ни
люди. Подумайте, ведь нарушение клятвы-это величайшее из преступлений. Вы
уже совершили его в своем сердце, а теперь собираетесь довести дело до
конца.
- Я не нарушу клятвы, потому что не давала ее.
- Если даже вам и были нанесены некоторые обиды, то разве они не были
потом заглажены?
- Не это заставило меня решиться.
- Что же?
- Отсутствие призвания, отсутствие свободной воли при произнесении
обета.
- Но если у вас не было призвания, если вас принуждали, почему вы не
сказали об этом, когда еще было время?
- Да разве это могло помочь мне?
- Почему вы не обнаружили такой же твердости, какую проявили в
монастыре святой Марии?
- Да разве эта твердость зависит от нас? В первый раз я была тверда, во
второй-дух мой ослабел.
- Почему вы не обратились к человеку, знающему законы? Почему не
выразили протеста? Вы имели право заявить о своем отказе в течение суток.
- Да разве я знала об этих формальностях? А если бы и знала, то разве я
в состоянии воспользоваться ими? Да и была ли у меня эта возможность?
Сударыня, ведь вы сами заметили тогда мое умственное расстройство.
Скажите-если я призову вас в свидетели, неужели вы поклянетесь, что я была в
здравом рассудке?
- Да, я поклянусь в этом.
- Тогда, сударыня, не я, а вы будете клятвопреступницей.
- Дитя мое, вы вызовете ненужный скандал, и только. Заклинаю вас,
придите в себя. Это в ваших же собственных интересах, в интересах всей
обители. Такого рода дела никогда не обходятся без позорной огласки.
- Не я буду виновна в этом.
-Мирянезлы. Они будут делать самые невыгодные предположения
относительно вашего ума, сердца, нравственности. Могут подумать, что...
- Пусть думают что хотят.
- Будьте со мной откровенны. Если у вас есть какое-нибудь тайное
недовольство, мы найдем способ устранить его причину, в чем бы она ни
заключалась.
- Всю свою жизнь я была, есть и буду недовольна тем, что я монахиня.
- Быть может, дух-искуситель, который стережет нас на каждом шагу и
стараетсяпогубитьнашидуши,воспользовался чрезмернойсвободой,
предоставленной вам в последнее время, и внушил вам какую-нибудь пагубную
склонность?
- Нет, сударыня. Вы знаете, что я нелегко даю клятвы; так вот, я
призываю Бога в свидетели, что сердце мое чисто и в нем никогда не было ни
одного постыдного чувства.
- Это непостижимо.
- А между тем, сударыня, это так просто. Не все люди одинаковы. Вам
нравится жизнь в монастыре, а я ее ненавижу. Бог даровал вам радости,
связанные с монашеством, а мне он их не дал. Вы погибли бы в миру, здесь вам
обеспечено спасение; а я погибла бы здесь и. надеюсь спастись в миру: я
дурная монахиня и останусь такою.
- Но почему же? Ведь никто не исполняет своих обязанностей лучше вас.
- Да, но я делаю это через силу и против воли.
- Тем больше ваша заслуга.
- Никто не знает лучше меня, чего я заслуживаю, и я вынуждена
сознаться, что, несмотря на всю мою покорность, у меня нет никаких заслуг. Я
устала от собственного лицемерия. Делая то, что другим приносит спасение, я
ненавижу себя и гублю свою душу. Словом, сударыня, я считаю истинными
монахинями лишь тех, кого удерживает здесь склонность к уединенной жизни и
кто остался бы в монастыре даже в том случае, если б вокруг не было ни
решеток, ни толстых стен. Я далеко не такова: тело мое здесь, но сердце
отсутствует, и если бы мне пришлось выбирать между смертью и вечным
затворничеством, я не колеблясь выбрала бы смерть. Таковы мои чувства,
- Как! Неужели вы без угрызений совести сбросите с себя это покрывало,
эти одежды, посвящающие вас Иисусу Христу?
- Да, сударыня, так как я надела их необдуманно и против воли.
Я отвечала очень сдержанно, хотя сердце подсказывало мне совсем иные
слова; оно кричало: "О, поскорее бы дожить до минуты, когда я смогу
разорвать их и отбросить далеко прочь!.."
Тем не менее ответ мой ужаснул настоятельницу. Она побледнела, хотела
что-то сказать, но губы ее дрожали, и она не находила слов.
Я большими шагами ходила взад и вперед по келье, а она восклицала:
- О Господи! Что скажут наши сестры? О Иисусе, смилостивься над нею!..
Сестра Сюзанна!
- Да, сударыня?
- Так это ваше окончательное решение? Вы хотите покрыть нас позором,
сделать себя и нас притчей во языцех, погубить себя?
- Я хочу выйти отсюда.
- Но если дело только в том, что вам не нравится этот монастырь...
- Монастырь, монашество, обеты!.. Я не хочу жить под замком ни здесь,
ни где бы то ни было.
- Дитя мое, в вас вселился злой дух. Это он возмущает вас, внушает вам
такие слова, приводит в исступление. Да, да, это так; посмотрите, в каком вы
виде!
В самом деле-бросив на себя взгляд, я увидела, что мое платье было в
беспорядке, нагрудник съехал почти на спину, покрывало сползло на плечи.
Злые слова настоятельницы, произнесенные притворно ласковым тоном, вывели
меня из себя, и я сказала ей с раздражением:
- Нет, сударыня, нет, я не хочу больше носить это платье, не хочу...
Говоря это, я все же делала попытки привести в порядок свое покрывало,
но руки у меня дрожали, и чем больше я старалась поправить его, тем больше
оно сбивалось на сторону. Тогда, потеряв терпение, я порывисто схватила его,
сорвала с себя, бросила на пол и стояла теперь перед настоятельницей с одной
толькоповязкой налбу и с растрепанными волосами. Не, зная, что
делать-остаться или уйти,-она ходила взад и вперед по келье, повторяя:
- О Иисусе, в нее вселился бес! Нет сомнения, в нее вселился бес!..
И лицемерная женщина осеняла себя крестом своих четок, Я быстро пришла
в себя и почувствовала все неприличие своего вида и всю неосторожность своих
слов. Я постаралась по возможности овладеть собой, подняла с полу покрывало
и надела его, потом обернулась к настоятельнице и сказала:
- Сударыня, я не сошла с ума, и в меня не вселился бес. Я стыжусь своей
выходки и прошу вас простить меня за нее; но теперь судите сами, как мало
подходит мне звание монахини и как правильно я поступаю, стараясь по мере
сил избавиться от него.
Не слушая меня, она повторяла: "Что скажут люди? Что скажут наши
сестры?"
- Сударыня,- сказала я,- вы хотите избежать огласки? Для этого есть
средство. Я не забочусь о своем вкладе, я хочу только свободы. Я не прошу
вас раскрыть передо мной двери монастыря, я прошу одного - сделайте так,
чтобы сегодня, завтра,через несколько днейих дурноохраняли, и
постарайтесь заметить мой побег как можно позже...
- Несчастная! Как смеете вы предлагать мне это?
- Я только даю совет, и добрая, разумная настоятельница должна была бы
последовать ему в отношении всех тех, для кого монастырь-тюрьма. Для меня же
он втысячураз страшнеетюрьмы, настоящей тюрьмы,где содержат
преступников. Либо я выйду отсюда, либо погибну... Сударыня,- торжественно
продолжала я, смело глядя на нее,-выслушайте меня: если закон, к которому я
обратилась, обманет мои ожидания, то чувство отчаяния - а я слишком хорошо
знакома с ним-может толкнуть меня на... здесь есть колодец... в доме есть
окна... повсюду есть стены... есть платье... которое можно разорвать...
руки, которыми можно...
- Замолчите, несчастная! Я содрогаюсь! Как! Вы могли бы?..
- Если бы не было таких средств, которые помогают сразу покончить с
житейскими невзгодами, я могла бы отказаться от пищи. Вы вольны есть и пить,
а вольны и голодать... Если после того, что я вам сказала, у меня хватит
мужества,-а вы знаете, что у меня его достаточно и что в иных случаях жить
труднее, чем умереть...- вообразите себя перед судом Божиим и скажите мне,
кто покажется Господу более виновной - настоятельница или ее монахиня?
Сударыня, я не требую обратно того, что дала обители, и никогда не потребую.
Избавьте меня от злодеяния, избавьте себя от длительных угрызений совести,
давайте придем к соглашению...
- Что вы говорите, сестра Сюзанна! Чтобы я нарушила первейшую свою
обязанность, приложила руку к преступлению, приняла участие в кощунстве!
- Истинное кощунство, сударыня, совершаю я, совершаю его ежедневно,
оскверняя презрением священные одежды, которые ношу. Снимите их с меня, я их
недостойна, пошлите в деревню за лохмотьями самой бедной крестьянки, и пусть
двери монастырской ограды приоткроются для меня.
- А куда же вы пойдете искать лучшего?
- Не знаю куда, но нам плохо лишь там, где Бог не хочет нас, а Бог не
хочет, чтобы я была здесь.
- У вас ничего нет.
- Это правда, но меньше всего я боюсь нужды.
- Бойтесь пороков, к которым она приводит.
- Мое прошлое-порука за будущее. Если б я хотела слушать голос греха, я
была бы уже свободна, но я хочу выйти из этой обители либо с вашего
согласия, либо с разрешения закона. Выбирайте...
Этот разговор длился долго. Вспоминая его, я краснею за нескромные и
нелепыевещи, которые делала и говорила.Ноихуже не вернешь.
Настоятельница все еще восклицала: "Что скажут люди? Что скажут наши
сестры?", когда колокол, призывавший на молитву, прервал нас. Уходя, она
сказала:
- Сестра Сюзанна, сейчас вы придете в церковь. Попросите Бога, чтобы он
тронул ваше сердце и вернул вам смирение, подобающее вашему званию. Спросите
вашу совесть и доверьтесь тому, что она вам скажет: не может быть, чтобы она
не стала упрекать вас. Освобождаю вас от пения.
Мы спустились вниз почти одновременно. Когда служба кончилась и все
сестры уже собирались разойтись по кельям, настоятельница постучала пальцем
по требнику и задержала их.
- Сестры мои,- сказала она,- призываю вас пасть к подножию алтаря и
молить Бога сжалиться над одной монахиней, которую он покинул. Она утратила
склонность к монашеству, дух благочестия и готова совершить поступок,
святотатственный в глазах Бога и постыдный в глазах людей.
Не могу вам описать всеобщее изумление. Во мгновение ока каждая, не
двигаясь с места, окинула взглядом своих товарок, надеясь, что смущение
выдаст виновную. Все упали ниц и молились молча. Это длилось довольно долго,
затем настоятельница вполголоса запела "Veni, Creator" и все тихо продолжали
"Veni, Creator". После этого снова наступило молчание, настоятельница
постучала по аналою, и все разошлись.
Можете себе представить, какие разговоры пошли в монастырской общине.
"Кто это? Кто бы это мог быть? Что она сделала? Что она собирается
сделать?.." Эти догадки длились недолго. О моем прошении заговорили в миру.
У меня перебывало множество посетителей. Одни упрекали меня, другие давали
советы, некоторые одобряли, иные порицали. У меня было лишь одно средство
оправдаться в глазах всех-рассказать о поведении моих родителей; но вы
понимаете, какую осторожность я должна была соблюдать в этом вопросе. Только
с несколькими искренне преданными мне людьми и с г-ном Манури, взявшимся
вести мое дело, я могла быть вполне откровенна. Бывали минуты, когда меня
охватывал страх перед грозившими мне мучениями, и тогда карцер, где я была
заперта однажды, вставал в моем воображении со всеми его ужасами: я уже
знала, что такое ярость монахинь. Я поделилась своими опасениями с г-ном
Манури, и он сказал мне: "Разумеется, вам не избежать всякого рода
неприятностей. Они у вас будут, и вы давно должны были подготовиться к ним.
Надо вооружиться терпением и поддерживать себя надеждой на то, что они
кончатся. Что до этого карцера, то я обещаю вам, что вы никогда больше не
попадете туда. Это я беру на себя..." И действительно, через несколько дней
он привез настоятельнице предписание вызывать меня в приемную, когда бы это
ни потребовалось.
На следующий день после церковной службы общине было опять предложено
молиться за меня. Монахини молились молча, а потом тихо пропели тот же гимн,
что и накануне. На третий день-то же самое, с той лишь разницей, что мне
было приказано стоять посреди церкви, а вокруг меня читали молитвы за
умирающих и литании святым с припевом "Ога pro еа" (молись за нее). На
четвертый день состоялась нелепая церемония, показывающая взбалмошный нрав
настоятельницы. После церковной службы меня положили в гроб посреди церкви,
по бокам поставили свечи и кропильницу, покрыли меня саваном и прочли
заупокойную молитву, после чего каждая монахиня, уходя, усердно кропила меня
святой водой и говорила: "Requiescat in pace" (да почиет с миром). Надо:
знать язык монастырей, чтобы понять угрозу, заключающуюся в этих последних
словах. Две монахини сняли с меня саван, погасили свечи и ушли, оставив меня
промокшей до нитки. Мое платье высохло на мне, так как мне не во что было
переодеться. За этим испытанием последовало другое. Собралась вся община,
меня объявили проклятой Богом, мой поступок-вероотступничеством, и всем
монахиням,подстрахомнарушения обетапослушания, было запрещено
разговаривать со мной, в чем-либо помогать мне, приближаться ко мне и даже
прикасаться к вещам, которыми я пользовалась. Приказания эти выполнялись с
точностью. У нас узкие коридоры; в некоторых местах двое с трудом могут
разойтись там. Так вот, если какая-нибудь монахиня шла мне навстречу, она
сейчас же возвращалась назад или же со страхом прижималась к стене,
придерживая покрывало и платье, чтобы только не прикоснуться к моей одежде.
Если надо было что-нибудь взять из моих рук, то я ставила эту вещь на пол, и
ее брали тряпкой. Если же надо было передать какую-либо вещь мне, ее просто
бросали. Когда какая-нибудь монахиня имела несчастье прикоснуться ко мне,
она считалась оскверненной и шла на исповедь, к настоятельнице, чтобы та
отпустила ей этот грех. Лесть считается чем-то низменным и подлым; она
становится жестокой и изобретательной, когда ее направляют на то, чтобы
угодить одному человеку, придумывая унижения для другого. Как часто я
вспоминала слова моей дорогой настоятельницы де Мони:
"Дитя мое, среди всех этих девушек, находящихся среди нас, таких
послушных, невинных и кротких, нет почти ни одной, да, ни одной, из которой
я не могла бы сделать дикого зверя. Странное превращение! И оно происходит
тем легче, чем раньше девушка попадет в келью и чем меньше она знает жизнь.
Эти слова удивляют вас, сестра Сюзанна? Упаси вас Господь испытать на себе,
насколько они правдивы! Знайте:
хорошая монахиня-лишь та, которая пришла в монастырь, чтобы искупить
какой-нибудь тяжкий грех".
Меня не допускали ни к какой работе. В церкви по обе стороны от меня
оставляли по одному пустому сиденью. В трапезной я сидела за отдельным
столом, и мне ничего не подавали. Я вынуждена была сама ходить на кухню и
просить свою порцию. В первый раз сестра-стряпуха крикнула мне:
- Не входите, отойдите подальше. Я повиновалась.
- Что вам надо?
- Есть.
- Есть! Вы недостойны жить...
Иногда я уходила и оставалась целый день без пищи, иногда же требовала
ее, и мне ставили на пол еду, которую постыдились бы дать скотине. Я со
слезами подбирала ее и уходила. Если мне случалось последней подойти к
двери, ведущей на клирос, она оказывалась запертой. Тогда я становилась на
колени и ждала конца службы. Если запертой оказывалась садовая калитка, я
возвращалась в свою келью. Между тем силы мои все убывали от недостаточности
и дурного качества пищи, которую мне давали, а главное-от горя, причиняемого
мне этими постоянными проявлениями бесчеловечности. Я почувствовала, что,
если буду по-прежнему страдать молча, мне ни за что не дожить до конца моего
процесса. Итак, я решила поговорить с настоятельницей. Полумертвая от
страха, я все же подошла к ее двери и тихонько постучалась. Она отворила.
Увидев меня, она отступила на несколько шагов с криком:
- Вероотступница, отойдите! Я отошла.
- Дальше.
Я отошла дальше.
- Что вам надо?
- Ни Бог, ни люди не приговаривали меня к смерти, поэтому я прошу вас,
сударыня, приказать, чтобы мне дали жить.
- Жить! Да разве вы достойны жить?-сказала она, повторяя слова
сестры-стряпухи.
- Про это знает Бог, и я предупреждаю, что, если мне будут отказывать в
пище, я вынуждена буду подать жалобу лицам, принявшим меня под свое
покровительство. Я нахожусь здесь лишь временно, до тех пор, пока не решится
мое пребывание в монашестве, пока не решится моя участь.
- Идите,- сказала она,- неоскверняйте меня своим взглядом. Я
распоряжусь...
Я повернулась и резко захлопнула дверь. Должно быть, она отдала
соответствующее распоряжение, но мне отнюдь не стало легче, так как
считалось заслугой не подчиняться ей в этом: мне швыряли самую грубую пищу,
да еще портили ее, примешивая к ней золу и всякие отбросы.
Такую жизнь вела я, пока тянулся мой процесс. Вход в приемную не был
мне окончательно запрещен, у меня не могли отнять нрава говорить с судьями и
адвокатом, но, чтобы добиться свидания со мной, последнему неоднократно
приходилось прибегать к угрозам. В этих случаях меня сопровождала одна из
сестер. Она была недовольна, когда я говорила тихо, сердилась, если я
задерживалась слишком долго, прерывала меня, опровергала, противоречила мне,
повторяла настоятельнице мои слова, искажая их, истолковывая в дурном
смысле, быть может даже приписывая мне то, чего я вовсе не говорила. Дело
дошло до того, что меня начали обворовывать, похищать мои вещи, забирать мои
стулья, простыни, матрацы. Мне перестали давать чистое белье, моя одежда
изорвалась, я ходила почти босая. С трудом удавалось мне добывать себе воду.
Много раз приходилось самой ходить за ней к колодцу-к тому самому колодцу, о
котором я вам говорила. Всю мою посуду перебили, и, не имея возможности
унести воду домой, я должна была пить ее тут же на месте. Под окнами келий я
должна была проходить как можно скорее, чтобы не быть облитой нечистотами.
Некоторые сестры плевали мне в лицо. Я стала ужасающе грязна. Опасаясь, как
бы я не пожаловалась на все это нашим духовникам, мне запретили ходить на
исповедь.
Однажды в большой праздник-кажется, это был день Вознесения-меня
заперли на замок в келье, и я не смогла пойти к обедне. Быть может, я была
бы совершенно лишена возможности посещать церковную службу, если бы не г-н
Манури, которому сначала говорили, что никто не знает, где я, что я куда-то
исчезла и не исполняю никаких обязанностей, подобающих христианке. Между
тем, исцарапав себе руки, я все же сломала замок и дошла до двери, ведущей
на клирос; она оказалась запертой, как это бывало всегда, когда я приходила
не из первых. Я легла на пол, прислонившись головой и спиной к стене и
скрестив на груди руки, так что мое тело загораживало дорогу. Когда служба
кончилась и монахини начали выходить, первая из них внезапно остановилась.
Вслед за ней остановились и остальные. Настоятельница поняла, в чем дело, и
сказала:
- Шагайте по ней, это все равно что труп. Некоторые повиновались и
начали топтать меня ногами. Другие оказались более человечными, но ни одна
не посмела протянуть мне руку и поднять меня. Во время моего отсутствия у
меня похитили из кельи мою молитвенную скамеечку, портрет основательницы
нашего монастыря, все иконы, унесли даже и распятие. Мне оставили лишь то,
которое было у меня на четках, но вскоре забрали и его. Таким-то образом я
жила в голых четырех стенах, в комнате без двери, без стула-и вынуждена была
теперь либо стоять, либо лежать на соломенном тюфяке. У меня не было
никакой, даже самой необходимой, посуды, что вынуждало меня выходить ночью
для удовлетворения естественной надобности, а наутро меня обвиняли в том,
что я нарушаю покой монастыря, брожу, теряю рассудок. Так как келья моя
больше не запиралась, ночью ко мне с шумом входили, кричали, трясли мою
кровать, били стекла, всячески пугали меня. Шум доходил до верхнего этажа,
доносился до нижнего, и те монахини, которые не состояли в заговоре,
говорили, что в моей комнате происходят странные вещи, что оттуда слышны
зловещие голоса, крики, лязг цепей, что я разговариваю с привидениями и
злыми духами, что, должно быть, я продала душу дьяволу и надо бежать вон из
моего коридора.
В монастырских общинах есть слабоумные; таких даже очень много. Они
верили всему, что им рассказывали, не смели пройти мимо моей двери, их
расстроенному воображению я представлялась чудовищем, и, встречаясь со мной,
они крестились и убегали с криком: "Отойди от меня, сатана! Господи, помоги
мне!.." Как-то раз одна из самых молодых показалась в конце коридора, когда
я шла в ее сторону. Она никак не могла избежать встречи со мной, и ее
охватил дикий ужас. Сначала она отвернулась к стене, бормоча дрожащим
голосом: "Господи! Господи! Иисусе! Дева Мария!.." Между тем я приближалась.
Почувствовав, что я рядом с ней, и боясь увидеть меня, она обеими руками
закрыла лицо, ринулась в мою сторону, бросилась прямо ко мне в объятия и
закричала: "На помощь! На помощь! Пощадите! Я погибла! Сестра Сюзанна, не
причиняйте мне зла! Сестра Сюзанна, сжальтесь надо мной!..." И с этими
словами она замертво упала на пол.
Все сбегаются на ее крики, ее уносят, и не могу вам передать, как
извратили всю эту историю. Меня сделали настоящей преступницей, стали
говорить, что мною овладел демон распутства, приписали мне намерения и
поступки, которые я не решаюсь назвать, - а явный беспорядок в одежде
молодой монахини объяснили моими противоестественными желаниями. Я не
мужчина, я, право, не знаю, что можно вообразить о женщине, когда она
находится с другой женщиной, и еще меньше-о женщине, когда она одна. Однако
у моей кровати сняли полог, ко мне в комнату входили в любое время, и,
знаете, сударь,-должно быть, при всей ихвнешней сдержанности,при
скромности их взглядов и целомудренном выражении лиц у этих женщин очень
развращенное сердце: во всяком случае, они знают, что в одиночестве можно
совершать непристойные вещи, я же этого не знаю и никогда не могла
хорошенько понять, в чем они меня обвиняли, ибо они изъяснялись в таких
туманных выражениях, что я совершенно не знала, что отвечать им.
Если я стану описывать эти преследования во всех подробностях, то
никогда не кончу. Ах, сударь, если у вас есть дочери, то пусть моя судьба
покажет вам, что нельзя позволять им вступать в монашество без сильнейшего и
резко выраженного призвания к нему. Как несправедливы люди! Они разрешают
ребенку распоряжаться своей свободой в таком возрасте, когда ему еще не
разрешают распорядиться даже одним экю. Лучше убейте свою дочь, но не
запирайте в монастырь против ее воли. Да, лучше убейте ее.
Сколько раз я жалела, что моя мать не задушила меня, как только я
родилась! Это было бы менее жестоко. Поверите ли вы, что у меня отняли
требник и запретили молиться Богу? Разумеется, я не подчинилась. Увы, ведь
это было моим единственным утешением! Я воздымала руки к небу, испускала
крики и дерзала надеяться, что их слышит единственное существо, которое
видело все мое горе. Монахини подслушивали меня за дверью, и однажды, когда
,
,
,
1
,
,
.
2
!
,
3
,
.
,
4
,
5
:
6
,
7
.
,
,
,
8
.
;
9
,
,
,
10
,
-
.
11
.
,
!
,
!
,
12
:
?
,
?
;
13
-
,
-
.
14
,
:
,
15
.
16
,
;
17
,
,
18
,
19
,
.
,
,
20
,
-
.
21
,
,
,
,
22
,
,
23
.
,
,
24
,
-
,
-
25
:
-
,
.
26
,
,
,
,
27
,
"
.
28
,
-
,
29
-
.
30
.
,
,
31
!
,
.
32
,
,
.
33
,
.
34
,
,
35
,
,
,
.
36
,
,
37
,
.
38
,
.
39
:
-
40
-
,
.
,
41
-
,
.
42
,
,
43
.
,
44
,
,
45
.
,
46
,
47
.
48
.
,
,
49
,
,
50
,
51
,
,
,
52
.
53
-
,
,
54
,
55
-
,
56
.
57
,
,
,
,
58
,
-
,
,
-
59
,
,
60
.
-
,
61
,
,
62
.
-
,
.
63
-
,
,
64
.
-
,
65
,
,
66
,
,
67
,
:
68
,
"
69
70
.
71
,
.
72
-
,
,
73
,
,
74
.
:
"
75
,
.
"
.
76
-
.
77
,
,
.
78
-
.
79
,
80
.
,
,
,
81
-
.
82
,
,
83
,
,
84
,
.
85
,
86
.
,
87
,
.
88
;
,
89
.
,
90
,
91
,
,
,
92
.
,
,
,
93
;
,
,
,
94
.
-
95
.
96
.
97
,
98
.
,
,
99
,
,
.
100
,
101
.
,
102
.
-
.
103
,
,
104
,
105
.
.
,
106
.
,
107
:
108
,
,
109
;
;
;
110
.
,
,
.
111
,
.
112
,
113
.
,
,
114
,
,
115
,
,
116
.
,
117
,
,
?
,
118
,
119
.
.
120
,
,
.
-
121
,
,
122
.
,
,
123
.
,
,
124
,
.
125
,
126
.
127
.
128
,
.
129
,
,
130
.
,
131
,
-
132
.
.
133
!
!
134
.
,
!
135
,
,
,
136
!
?
,
137
,
,
,
138
?
,
139
?
140
,
,
,
141
:
,
,
142
,
143
,
-
,
144
.
,
145
.
146
,
,
,
,
147
,
.
148
149
,
.
,
,
150
,
,
151
,
,
152
,
153
.
,
;
,
,
154
;
,
155
.
,
156
,
,
157
.
,
,
158
.
159
,
160
,
.
161
,
,
162
,
,
,
163
.
,
,
,
164
,
,
,
-
,
165
.
,
,
166
,
,
,
167
.
,
,
168
.
,
,
169
,
,
,
170
,
:
"
,
171
,
,
,
172
,
!
"
,
173
,
.
,
174
.
.
175
,
,
,
176
,
.
177
.
,
,
,
178
,
?
179
.
180
.
,
181
.
.
182
:
183
,
.
,
184
,
,
185
,
?
186
,
,
:
187
,
188
,
.
,
189
,
-
!
.
.
,
190
,
,
191
,
,
192
?
,
,
193
.
194
-
,
195
,
196
.
,
-
.
?
197
-
.
198
.
,
199
,
.
200
;
,
201
.
,
202
-
;
,
203
;
,
;
204
,
205
,
206
,
.
207
.
-
.
208
209
.
.
,
,
210
,
.
211
,
,
.
212
:
-
,
,
213
,
,
214
;
-
,
,
215
-
,
216
,
.
217
,
,
218
.
-
,
-
219
?
220
,
,
,
221
.
222
,
,
,
223
.
,
224
,
.
,
225
,
.
226
.
227
,
-
.
228
,
;
,
229
,
.
,
230
.
,
231
,
232
,
-
233
.
.
234
,
,
:
235
,
,
236
,
,
237
.
238
,
,
,
239
,
,
,
240
,
.
241
.
242
,
.
,
243
:
"
,
.
.
.
"
.
244
,
:
"
.
245
.
.
.
"
,
.
246
,
:
247
.
"
,
-
,
-
248
.
.
.
"
,
249
.
,
,
250
.
,
,
,
.
251
.
,
,
252
.
,
253
,
,
254
,
,
:
,
,
255
,
,
.
,
256
.
,
257
,
-
.
258
-
,
,
-
259
.
,
260
.
:
261
-
,
,
.
262
:
,
?
263
-
,
.
264
-
,
,
265
.
266
-
.
267
-
?
268
-
.
269
-
!
,
270
,
,
,
.
271
-
,
272
,
.
.
273
-
,
,
,
274
.
?
275
-
.
276
-
?
277
-
.
278
-
?
279
-
,
,
,
-
280
.
281
-
,
282
.
283
-
,
-
,
284
,
.
285
-
,
-
,
-
.
.
.
286
-
.
287
-
?
288
-
,
.
289
-
,
!
290
-
?
291
-
.
.
292
,
.
,
293
,
,
,
,
294
.
,
,
295
,
,
296
,
,
-
297
.
,
,
298
,
,
,
299
,
.
.
300
-
.
-
.
,
301
,
,
,
.
,
.
302
-
.
303
-
,
.
.
.
.
.
.
304
,
.
.
.
,
305
.
.
.
306
-
.
307
-
,
,
.
308
-
.
309
,
310
.
.
311
,
,
:
312
-
!
,
,
313
!
.
.
.
314
,
;
,
315
!
316
-
,
!
?
317
?
318
?
!
.
319
,
.
320
,
,
:
321
-
,
,
,
.
322
-
,
-
,
-
,
323
,
.
,
324
.
-
.
325
-
,
-
,
-
,
326
,
.
327
-
,
.
328
-
,
,
329
,
,
.
,
330
.
.
,
331
,
,
.
332
-
,
!
-
.
333
:
334
-
,
.
,
;
,
335
-
?
336
,
,
.
.
.
337
.
.
338
,
.
339
.
,
340
,
.
341
-
,
,
,
342
,
.
,
343
,
,
,
344
.
,
,
.
345
,
,
346
.
,
347
.
348
,
.
349
,
-
350
.
,
,
.
351
.
352
.
,
,
353
.
,
,
,
.
354
,
,
355
.
,
356
.
357
:
358
-
-
.
359
-
,
.
,
360
.
.
.
361
,
,
362
,
.
363
,
,
364
.
365
-
,
-
,
-
,
366
.
367
.
368
.
369
-
,
,
:
370
,
,
.
371
.
372
:
373
-
,
,
,
374
.
375
-
!
-
.
-
,
376
-
,
.
377
-
,
,
-
,
-
.
378
-
,
-
.
-
379
,
,
.
380
-
,
,
,
,
381
.
,
382
,
.
383
-
?
384
-
.
385
,
386
,
.
387
.
388
.
389
,
,
,
,
,
390
.
,
391
,
392
:
,
,
393
,
,
.
394
.
395
,
,
396
.
,
,
397
,
.
398
,
,
-
399
,
,
,
400
,
,
401
,
-
,
402
.
,
,
403
:
"
!
404
?
.
.
"
,
405
.
.
406
,
407
,
.
408
:
.
,
409
:
,
410
.
,
,
411
.
,
,
412
.
;
413
-
,
,
,
,
414
:
415
-
,
.
,
416
,
417
,
.
,
418
.
,
,
419
,
.
420
-
,
-
.
-
?
421
-
,
-
422
,
,
,
,
423
.
-
424
.
425
-
,
-
,
-
?
426
-
,
.
427
-
:
.
428
,
,
,
,
,
429
,
,
.
430
,
,
,
.
431
,
,
,
432
,
.
,
-
433
;
.
,
.
434
,
435
,
,
,
.
436
(
,
,
,
,
437
.
.
.
)
438
439
.
.
440
.
441
,
,
442
,
443
,
444
,
,
445
.
446
,
447
,
-
,
448
,
,
449
.
450
,
,
451
,
.
452
,
,
453
.
,
454
.
,
,
455
!
456
;
.
457
,
458
.
:
459
-
,
460
.
,
,
461
,
,
462
.
,
.
463
.
,
,
464
,
465
,
?
466
-
.
467
-
,
?
468
-
.
469
-
,
470
?
471
-
.
472
-
?
473
-
.
474
-
:
,
475
.
,
?
476
-
,
.
477
-
.
478
-
.
,
479
,
480
-
?
481
-
:
482
,
,
,
.
483
,
.
.
484
,
.
485
,
.
486
,
;
,
487
,
.
,
488
,
.
,
489
,
490
,
.
491
-
,
492
,
,
493
.
494
-
.
495
.
496
.
.
497
-
,
,
?
498
-
,
499
.
500
-
,
.
,
,
501
.
,
,
,
502
.
,
?
503
?
,
,
,
504
,
,
505
,
.
506
-
,
,
507
-
.
,
508
.
509
-
,
.
510
-
.
511
,
.
512
,
,
513
-
:
514
,
;
,
515
.
?
516
-
.
,
,
517
,
,
518
,
.
519
,
!
520
.
.
.
;
;
,
521
,
.
,
522
.
523
.
524
.
,
525
,
526
.
,
527
,
.
528
,
,
.
,
529
,
,
,
530
,
531
,
.
,
,
,
,
532
,
,
-
,
533
.
,
,
534
,
.
.
535
,
,
,
536
,
-
.
,
537
538
,
,
.
539
-
540
,
,
.
541
,
,
,
542
,
,
,
,
543
,
.
,
544
,
,
,
545
,
,
,
546
,
.
547
,
,
,
548
.
,
,
549
-
,
550
,
,
551
,
.
,
552
,
?
.
.
,
553
,
,
554
.
555
.
556
:
,
,
557
.
!
558
:
559
,
-
.
-
560
.
,
561
.
,
-
562
-
,
,
,
,
,
563
.
,
564
"
"
.
:
565
,
,
566
,
.
567
,
,
568
.
569
,
570
.
,
571
.
,
572
.
,
,
,
573
,
,
,
.
574
,
,
575
!
,
576
,
.
577
.
,
-
578
,
,
.
579
,
-
580
,
.
581
.
,
582
.
,
583
;
584
.
,
585
,
,
,
586
.
587
.
,
-
588
,
,
,
,
589
,
,
,
,
590
,
,
,
591
,
.
,
592
.
593
,
,
594
.
.
595
;
596
,
597
.
,
,
598
-
599
,
600
,
.
601
,
,
-
602
,
,
:
603
,
,
,
604
.
,
605
,
606
,
,
.
607
-
,
608
.
,
609
,
.
610
.
,
611
,
,
612
,
,
.
613
?
614
?
?
615
?
"
,
616
,
-
?
,
-
617
,
?
?
.
.
,
,
618
.
.
.
"
619
.
620
621
,
.
622
-
,
,
?
-
.
623
-
,
.
624
-
?
625
-
.
-
?
626
-
,
.
627
-
?
628
-
.
629
-
?
630
-
,
.
631
-
?
632
-
,
.
633
-
?
634
-
,
:
635
,
.
636
-
!
637
-
.
638
-
!
,
:
"
639
,
,
?
"
640
-
.
641
-
:
"
"
.
642
-
.
643
-
,
?
644
-
,
.
645
-
,
,
646
,
!
647
,
.
-
648
,
,
,
649
.
:
,
650
.
,
-
.
651
,
652
.
653
-
,
.
654
-
,
655
?
656
-
.
657
-
?
658
-
,
659
.
660
-
,
,
661
,
?
662
-
?
663
-
,
664
?
665
-
?
,
666
-
.
667
-
,
?
668
?
.
669
-
?
,
670
?
?
671
,
.
672
-
,
,
673
?
674
-
,
.
675
-
,
,
,
.
676
-
,
,
.
,
677
.
,
678
.
.
679
-
.
680
-
.
681
,
,
.
,
.
.
.
682
-
.
683
-
.
-
684
,
,
685
.
686
-
,
,
.
687
-
,
-
,
688
,
,
689
,
-
690
?
691
-
,
.
,
;
,
692
,
693
.
694
-
.
695
-
,
,
.
.
696
,
.
,
697
,
.
,
698
;
.
:
699
.
700
-
?
.
701
-
,
.
702
-
.
703
-
,
,
704
,
,
,
.
705
.
,
,
706
.
,
,
707
,
708
,
709
,
.
:
,
710
,
711
,
.
,
712
-
!
,
713
,
?
714
-
,
,
.
715
,
716
;
:
"
,
,
717
!
.
.
"
718
.
,
719
-
,
,
.
720
,
:
721
-
!
?
,
!
.
.
722
!
723
-
,
?
724
-
?
,
725
,
?
726
-
.
727
-
,
.
.
.
728
-
,
,
!
.
.
,
729
.
730
-
,
.
,
731
,
.
,
,
;
,
732
!
733
-
,
,
734
,
,
.
735
,
,
736
,
:
737
-
,
,
,
,
.
.
.
738
,
,
739
,
,
740
.
,
,
,
741
,
742
.
,
,
743
-
,
-
,
:
744
-
,
!
,
!
.
.
745
,
746
747
.
,
748
,
:
749
-
,
,
.
750
;
,
751
,
752
.
753
,
:
"
?
754
?
"
755
-
,
-
,
-
?
756
.
,
.
757
,
-
,
758
,
,
,
759
.
.
.
760
-
!
?
761
-
,
,
762
,
-
.
763
,
,
764
.
,
.
.
.
,
-
765
,
,
-
:
,
766
,
,
-
767
-
.
.
.
.
.
.
768
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
769
,
.
.
.
770
-
,
!
!
!
?
.
.
771
-
,
772
,
.
,
773
.
.
.
,
,
774
,
-
,
775
,
.
.
.
-
,
776
-
?
777
,
,
,
.
778
,
,
779
.
.
.
780
-
,
!
781
,
,
!
782
-
,
,
,
,
783
,
.
,
784
,
,
785
.
786
-
?
787
-
,
,
,
788
,
.
789
-
.
790
-
,
.
791
-
,
.
792
-
-
.
,
793
,
794
,
.
.
.
.
795
.
,
796
,
.
.
797
:
"
?
798
?
"
,
,
,
.
,
799
:
800
-
,
.
,
801
,
.
802
,
:
,
803
.
.
804
.
805
,
806
.
807
-
,
-
,
-
808
,
.
809
,
,
810
.
811
.
,
812
,
,
,
813
.
.
,
814
"
,
"
815
"
,
"
.
,
816
,
.
817
,
.
818
"
?
?
?
819
?
.
.
"
.
.
820
.
,
821
,
,
.
822
-
;
823
,
.
824
-
,
825
,
.
,
826
,
,
827
,
:
828
,
.
-
829
,
:
"
,
830
.
,
.
831
,
832
.
,
,
833
.
.
.
.
"
,
834
,
835
.
836
837
.
,
,
838
.
-
,
,
839
,
840
"
"
(
)
.
841
,
842
.
,
843
,
844
,
,
,
845
:
"
"
(
)
.
:
846
,
,
847
.
,
,
848
.
,
849
.
.
,
850
,
-
,
851
,
,
852
,
-
,
853
,
.
854
.
;
855
.
,
-
,
856
,
857
,
.
858
-
,
,
859
.
-
,
860
.
-
,
861
,
,
862
.
-
;
863
,
,
864
,
.
865
:
866
"
,
,
,
867
,
,
,
,
,
868
.
!
869
,
.
870
,
?
,
871
!
:
872
-
,
,
873
-
"
.
874
.
875
.
876
,
.
877
.
-
:
878
-
,
.
.
879
-
?
880
-
.
881
-
!
.
.
.
882
,
883
,
,
.
884
.
885
,
,
.
886
.
,
887
.
888
,
,
-
,
889
.
,
,
890
-
,
891
.
,
.
892
,
.
.
893
,
:
894
-
,
!
.
895
-
.
896
.
897
-
?
898
-
,
,
,
899
,
,
.
900
-
!
?
-
,
901
-
.
902
-
,
,
,
903
,
,
904
.
,
,
905
,
.
906
-
,
-
,
-
.
907
.
.
.
908
.
,
909
,
,
910
:
,
911
,
.
912
,
.
913
,
914
,
,
,
915
.
916
.
,
,
,
917
,
,
,
,
918
,
,
919
,
,
.
920
,
,
,
921
,
,
.
,
922
,
.
.
923
-
,
924
.
,
,
925
,
.
926
,
.
927
.
.
,
928
,
929
.
930
-
,
-
931
,
.
,
932
,
-
933
,
,
,
,
-
934
,
.
935
,
,
,
936
;
,
,
937
.
,
938
,
.
939
,
.
940
.
,
,
941
:
942
-
,
.
943
.
,
944
.
945
,
946
,
,
.
,
947
,
.
-
948
,
,
-
949
,
.
950
,
,
,
951
,
,
952
,
,
.
953
,
,
,
954
,
,
.
,
955
,
,
,
956
,
,
957
,
,
,
958
,
,
,
959
.
960
;
.
961
,
,
,
962
,
,
,
963
:
"
,
!
,
964
!
.
.
"
-
,
965
.
,
966
.
,
967
:
"
!
!
!
!
.
.
"
.
968
,
,
,
969
,
,
970
:
"
!
!
!
!
,
971
!
,
!
.
.
.
"
972
.
973
,
,
,
974
.
,
975
,
,
976
,
,
-
977
.
978
,
,
,
,
,
979
,
-
,
.
980
,
,
,
981
,
,
-
,
,
982
983
:
,
,
984
,
985
,
,
986
,
,
.
987
,
988
.
,
,
,
989
,
990
.
!
991
,
992
.
,
993
.
,
.
994
,
,
995
!
.
,
996
?
,
.
,
997
!
,
998
,
,
999
.
,
,
1000