глыбе шести миль в окружности, на которой покоится великий древний город. Не
говоря уже о катакомбах, образующих особое подземелье, не говоряо
запутанных тенетах газопроводов, не считая широко развитой системы труб,
подводящих питьевую воду к фонтанам, - водостоки сами по себе образуют под
обоими берегами Сены причудливую, скрытую во мраке сеть; путеводной нитью в
этом лабиринте служит уклон почвы.
Здесь, во мгле и сырости, водятся крысы, которые кажутся как бы
порождением этого второго Парижа.
Глава вторая. ДРЕВНЯЯ ИСТОРИЯ КЛОАКИ
Если вообразить, что Париж снимается, как крышка, то подземная сеть
сточных труб по обеим сторонам реки покажется нам с высоты птичьего полета
чем-то вроде толстого сука, как бы привитого к реке. Окружной канал на
правом берегу будет стволом этого сука, боковые отводы - ветвями, а тупики -
побегами.
Это сравнение передает лишь общий вид и далеко не точно, так как прямой
угол, обычный для подобных подземных разветвлений, редко встречается в
растительном мире.
Вы получите более правильноепредставлениеобэтомнеобычном
геометральном плане, если вообразите себе перепутанные и густо разбросанные
на темном фоне затейливые письмена некоего восточного алфавита, связанные
одно с другим в кажущемся беспорядке, то углами, то концами, словно наугад.
Подземелья и сточные ямы играли важную роль в средние века в Византии и
на древнем Востоке. Там зарождалась чума, там умирали деспоты. Народы
смотрели с каким-то священным ужасом на это скопище гнили, на эту чудовищную
обитель смерти. Кишащая червями сточная яма Бенареса вызывает такое же
головокружение, как львиный ров Вавилона. Теглат-Фаласар, как повествуют
книги раввинов, клялся свалками Ниневии. Из клоаки Мюнстера вызывал Иоганн
Лейденский свою ложную луну, а его восточный двойник, загадочный хоросанский
пророк Моканна, вызывал ложное солнце из сточного колодца в Кекшебе.
В истории клоак рождается история человечества. Гемонии раскрыли тайны
Рима. Водостоки Парижа были страшны в старину. Они служили могилой, и они
служили убежищем. Преступление, вольнодумство, бунт, свобода совести, мысль,
грабеж, все, что преследуют или преследовали некогда человеческие законы,
пряталось в этой дыре: шайки майотенов в XIV веке, уличные грабители в XV,
гугеноты в XVI, иллюминаты Морена в XVII, банды поджаривателей в XIX. Сто
лет назад оттуда выходил ночной убийца, туда прятался от погони вор; в лесу
были пещеры, в Париже - водостоки. Нищая братия, галльское подобие picareria
{Жулье (исп.).}, свирепая и хитрая, считала водостоки филиалом Двора чудес и
по вечерам спускалась в отверстие сточного колодца на улице Мобюэ, как в
собственную спальню.
Вполне естественно, что те, кто обычно промышлял в глухом тупике
Карманников или на улице Головорезов, искали ночного убежища под мостиком
Зеленой дороги или в закоулке Гюрпуа. Там вас окружаетцелыйрой
воспоминаний. В этих бесконечных коридорах появляются всевозможные призраки,
повсюду слякоть и зловоние; там и сям встречаются отдушины, сквозь которые
некогда Вийон из недр водостока беседовал с Рабле, стоявшим наверху.
Клоака старого Парижа была местом встреч всех неудач и всех дерзаний.
Политическая экономия видит в ней свалку отбросов, социология видит в ней
осадочный пласт.
Клоака - это совесть города. Все стекается сюда, всему дается здесь
очная ставка. В этом призрачном месте много мрака, но тайн больше нет.
Всякая вещь принимает свой настоящий облик или по крайней мере свой
окончательный вид. Куча отбросов имеет то достоинство, что не лжет. Здесь
нашла пристанище полная откровенность. Здесь валяется маска Базилио, но вы
видите ее картон и тесемки, ее лицо и изнанку, откровенно вымазанные в
грязи. К ней присоединился фальшивый нос Скапена. Весь мерзкий хлам
цивилизации, выброшенный за ненадобностью, падает в эту бездну правды, куда
обрушивается огромныйсоциальныйоползень.Всепоглощаетсяеюи
раскладывается напоказ. Эта беспорядочная свалка становится исповедальней.
Тут невозможна обманчивая личина, тут смываются все прикрасы, тут гнусность
сбрасывает свой покров, тут полная нагота, разоблачение всех иллюзий, тут
нет ничего, кроме подлинных вещей, являющих зловещий вид разрушения и конца.
Бытие и смерть. Здесь донышко бутылки изобличает пьяницу, ручка корзины
судачит о прислуге, там набалдашник от сломанной трости, некогда кичившийся
литературными вкусами, снова становится простым набалдашником, королевский
лик на монете в одно су откровенно покрывается медной ржавчиной, плевок
Кайафы сливается с блевотиной Фальстафа, золотая монета из игорного дома
натыкается на гвоздь с обрывком веревки самоубийцы, посинелый недоносок
валяется, обернутый в юбку с блестками, в которой потаскуха плясала на балу
в Опере на прошлой масленице, судейский берет вязнет в грязи рядом с
полуистлевшим подолом шлюхи. Это больше чем братство, это - панибратство.
Все, что подкрашивалось, здесь умывается грязью. Последняя завеса сорвана.
Клоака - циник. Она говорит все.
Эта откровенная гнусность нравится нам, она облегчает душу. После того
как на земле нам пришлось столько времени терпеливо смотреть, какой важный
вид напускают на себя государственные соображения, нерушимость клятвы,
политическая мудрость, человеческое правосудие, профессиональная честность,
чопорность высокопоставленных особ, неподкупность чиновников, нам доставляет
утешение спуститься в клоаку и увидеть обыкновенную грязь, которая там
вполне уместна.
К тому же оно и поучительно. Как мы уже говорили, вся история проходит
через клоаку. Кровь Варфоломеевской ночи сочится туда капля за каплей сквозь
камни мостовой. Все массовые убийства, всякая политическая и религиозная
резня - все стекает в это подземелье цивилизации, сбрасывая туда трупы. В
воображении мечтателя все убийцы, известные в истории, стоят там на коленях
в отвратительном полумраке, подвязав обрывки савана вместо передника, и
уныло смывают следы своих деяний. Там и Людовик XI с Тристаном, Франциск I с
Дюпра, Карл IX со своей матерью, Ришелье с Людовиком XIII, там и Лувуа, и
Летелье, Гебер и Майяр, - все они стараются соскоблить с камней пятна и
уничтожить улики своих преступлений. Вы слышите под сводами шум метлы этих
призраков. Вы вдыхаете неописуемое зловоние социальных катастроф. Вы видите
багровые отблески по углам. Там течет та ужасная вода, в которой омывали
окровавленные руки.
Исследователю социальных явлений необходимо войти под эти темные своды.
Это часть его лаборатории. Философия - микроскоп мысли. Все стремится
избежать ее внимания, но ничто от нее не ускользает. Всякие уловки
бесполезны. Что вы обнаруживаете, увертываясь от нее? Собственный позор.
Философия своим неподкупным взглядом преследует зло и не позволяет ему
исчезнуть бесследно. По вещам, обезличенным из-за распада или как бы
истаявшим от разрушения, она угадывает все. Она восстанавливает пурпурное
одеяние по обрывку лохмотьев и женщину по ее тряпкам. По клоаке она судит о
городе, по грязи судит о нравах. По черепку она воспроизводит амфору или
кувшин. По отпечатку ногтя на пергаменте она устанавливает разницу между
евреями Юденгассе и евреями гетто. По тому, что осталось, она определяет то,
что было - добро, зло, ложь, истину, кровавое пятно во дворце, чернильную
кляксу в притоне, каплю свечного сала в лупанарии, преодоленные испытания,
призываемые искушения, блевотину оргии, пороки опустившегося человека,
печать бесчестия на душах, склонных к грубой чувственности, и на одежде
римского носильщика она узнает след от локтя Мессалины.
Глава третья. БРЮНЗО
В средние века о парижских водостоках ходили легенды. В XVI веке Генрих
II предпринял их исследование, но оно ни к чему не привело. Всего сто лет
назад, по свидетельству Мерсье, клоака еще была предоставлена самой себе и
растекалась, как хотела.
Таков был старый Париж, раздираемый смутами, сомнениями и метаниями.
Долгое время он вел себя довольно глупо. Позднее 89-й год показал, как город
может вдруг взяться за ум. Но в доброе старое время столице не хватало
рассудка, она не умела вести дела как в материальном, так и в моральном
отношении и выметала мусор нисколько не лучше, чем злоупотребления. Все
служило препятствием, все представлялось неразрешимой задачей. Клоака,
например, не подчинялась никаким путеводителям. Установить направление в
этой свалке отбросов было так же трудно, как разобраться в переулках самого
города; на земле - непостижимое, под землей - непроходимое; вверху -
смешениеязыков,внизу-путаницаподземелий;под Вавилонским
столпотворением лабиринт Дедала.
По временам сточные воды Парижа имели дерзость выступать из берегов,
как будто этот непризнанный Нил вдруг приходил в ярость. Тогда происходило
нечто омерзительное - наводнение города нечистотами. Время от времени
желудок цивилизации начинал плохо переваривать, содержимое клоаки подступало
к горлу Парижа, город мучился отрыжкой своих отбросов. Тут ощущалось
сходство с угрызениями совести,чтобылонебесполезно;этобыли
предостережения, встречаемые, впрочем, с большим недовольством.Город
возмущался наглостью своих помойных ям и не верил, что грязь снова вылезет
наружу. Гнать ее беспощадно!
Наводнение 1802 года - одно из незабываемых воспоминаний в жизни
парижан,достигшихвосьмидесятилетнеговозраста. Грязь разлилась
крест-накрест по площади Победы, где возвышается статуя Людовика XIV; она
затопила улицу Сент-Оноре из двух водосточных воронок на Елисейских полях,
улицу Сен-Флорантен из воронки на Сен-Флорантен; улицу Пьер-а-Пуассон из
стока на улице Колокольного звона, улицу Попенкур из отверстия под мостиком
Зеленой дороги, Горчичную улицу из клоаки на улице Лапп; она заполнила
сточный желоб Елисейских полей до уровня тридцати пяти сантиметров. В южных
кварталах через водоотвод Сены, гнавший ее в обратном направлении, она
прорвалась на улицу Мазарини, улицу Эшоде и улицу Маре, здесь растеклась на
сто девять метров и остановилась за несколько шагов от дома, где жил Расин,
выказав тем самым уже в XVIII веке больше уважения к поэту, чем к королю.
Наводнение достигло наивысшего уровня на улице Сен-Пьер, где грязь поднялась
на три фута выше плит, прикрывавших водосточные трубы, а наибольшего
протяжения - на улице Сен-Сабен, где она разлилась на двести тридцать восемь
метров в длину.
В начале нынешнего века клоака Парижа все еще оставалась таинственным
местом. Грязь нигде особенно не восхваляли, но здесь ее дурная слава
вызывала ужас. Париж знал кое-что о мрачном подземелье, которое под ним
таилось. Его сравнивали с чудовищным болотом древних Фив, где кишели
сколопендры пятнадцати футов длиной и где мог бы окунуться бегемот. Грубые
сапоги чистильщиков сточных труб никогда не отваживались ступать дальше
определенных границ. Недалеко было еще то время, когда телеги мусорщиков, с
высоты которых Сент-Фуа братался с маркизомдеКреки,выгружались
просто-напросто в сточные канавы. Очистку труб возлагали на ливни, которые
скорее засоряли их, чем промывали. Рим еще окружал свою клоаку известной
поэтичностью и называл ее Гемониями; Париж поносил свою и обзывал ее Вонючей
дырой. Она внушала ужас и науке и суеверию. Гигиена относилась к Вонючей
дыре с таким же отвращением, как и народные предания. Призрак Черного Монаха
впервые появился под сводами зловонного стока Муфтар; трупы мармузетов
сбрасывали в сточную яму Бочарной улицы; эпидемию злокачественной лихорадки
1685 года Фагон приписывал водостоку Маре, широкая воронкакоторого
продолжала зиять вплоть до 1833 года на улице Сен-Луи, почти напротив
вывески "Галантного вестника". Про отдушину водостока на Камнедробильной
улице ходила слава, что оттуда распространялась чумная зараза, загороженная
железной решеткой с острыми концами, торчащими как ряд клыков, она словно
разевала на этой роковой улице пасть дракона, изрыгающего на людей адский
смрад. Народная фантазия связывала мрачную парижскую клоаку со зловещими
видениями преисподней. У клоаки нет дна. Клоака - бездонный адский колодец.
Полиции в голову не приходило обследовать эти пораженные проказой недра. Кто
осмелился бы измерить неведомое, исследовать глубины мрака, отправиться на
разведку в бездну? Это внушало ужас. Тем не менее нашелся человек, который
вызвался это сделать. У клоаки появился свой Христофор Колумб.
Как-то раз в 1805 году, во время одного из редких наездов императора в
Париж, министр внутренних дел, не то Декле, не то Крете, явился на утренний
прием повелителя. На площади Карусели слышалось бряцанье волочащихся по
земле сабель легендарных солдат великой Республики и великой Империи; у
дверей Наполеона толпились герои Рейна, Эско, Адидже и Нила; доблестные
соратники Жубера, Десе, Марсо, Гоша, Клебера; воздухоплаватели Флерюса,
гренадеры Майнца, понтонеры Генуи, гусары, на которых смотрели пирамиды,
артиллеристы, осыпанные осколками ядер Жюно, кирасиры, взявшие приступом
флот, стоявший на якоре в заливе Зюдерзее. Одни из них сопровождали
Наполеона на Лодийский мост; другие следовали за Мюратом в траншеи Мантуи;
третьи обгоняли Ланна по дороге на Монтебелло. Вся армия того времени,
представленная здесь отрядом, там взводом собралась во дворе Тюильри,
охраняя покой императора: это происходило в ту блистательную эпоху великой
армии, когда позади было Маренго, а впереди - Аустерлиц.
- Государь! - сказал Наполеону министр внутренних дел. - Вчера я видел
самого бесстрашного человека во владениях вашего величества.
- Кто же это? - резко спросил император. - И что он сделал?
- Он кое-что задумал, государь.
- Что именно?
- Осмотреть водостоки Парижа.
Глава четвертая. ПОДРОБНОСТИ, ДОСЕЛЕ НЕИЗВЕСТНЫЕ
Осмотр состоялся. Это был тяжелый поход; ночной бой с заразой и
удушливыми испарениями. И вместе с тем путешествие, богатое открытиями. Один
из участников разведки, толковый рабочий, в ту пору - юноша, рассказывал еще
несколько лет назад кое-какие любопытные подробности, которые Брюнзо в
донесении префекту полиции счел уместнымопустить,какнедостойные
административного стиля. Способы обеззараживания были в те времена весьма
примитивны. Едва успел Брюнзо миновать первые разветвления, сети подземных
каналов, как восемь из двадцати его рабочих отказались идти дальше.
Предприятие было сложное, осмотр влек за собой и очистку; приходилось и
расчищать и производить измерения, отмечать отверстия стоков, считать
решетки и смотровые колодцы, устанавливать места разветвлений, указывать
точки присоединения новых каналов, обозначать на плане очертания подземных
водоемов, измерять глубину мелких притоков главного канала, высчитывать
высоту каждого бокового канала до замка свода и его ширину как у начала
закругления свода, так и у основания стен, наконец определять уровень
притока воды, откуда бы она ни поступала в главный водосток - из боковых ли
каналов, или с поверхности земли. Продвигаться вперед было тяжело. Нередко
спущенные вниз лестницы погружались в топкий ил на глубину трех футов.
Фонари едва мерцали в ядовитых испарениях. То и дело приходилось уносить
потерявших сознание рабочих. В некоторых местах неожиданно открывались
пропасти. Грунт там расселся, каменный настил дна обрушился, водосток
обратился в бездонный колодец, ноге не на что было опереться; кто-то из
спутников Брюнзо вдруг провалился, его вытащили с большим трудом. В местах,
достаточно обезвреженных, по совету химика Фуркруа, зажигали, от перехода к
переходу, большие клети с просмоленной паклей. Местами стены были покрыты
безобразными грибами, похожими на опухоли; даже камни казались больными в
этом месте, где нечем было дышать.
Брюнзо в своих изысканиях обследовал всю клоаку от верховья до устья. В
месте, где Большой Ворчун разделяется на два водостока, он разобрал на
каменном выступе дату "1550": этот камень указывал границу, где остановился
Филибер Делорм, которому Генрих II поручил произвести осмотр подземных
свалок Парижа. То была печать XVI века на клоаке; работу XVII века Брюнзо
узнал в кладке водостока Понсо и водостока Старой Тампльской улицы, крытых
сводами между 1600 и 1650 годами, а работу XVIII - в западной секции
канала-коллектора, проложенной и покрытой сводом в 1770 году. Оба эти свода,
в особенности менее древний, построенный в 1740 году, гораздо сильнее
потрескались и обвалились, чем каменная кладкаокружноговодостока,
проложенного в 1412 году. Это был год, когда ручей родниковой воды из
Менильмонтана возвели в достоинство Главной клоаки Парижа, - так мог бы
повыситься в чине простой крестьянин, став камердинером короля, или, скажем,
Жан-дурак, превратившись в Левеля.
В нескольких местах, в особенности под Дворцом правосудия, было
обнаружено нечто вроде старинных темниц, вырытых в самом водостоке. Это были
in pace! В одной из таких келий висел железный ошейник. Все они были тотчас
же замурованы. Среди находок попадались и очень странные, в том числе скелет
орангутанга, убежавшего в 1800 году из Зоологического сада; он-то и был,
вероятно, тем пресловутым чертом, которого многиевиделинаулице
Бернардинцев в последнем году XIX столетия. Бедняга черт кончил тем, что
утопился в клоаке.
Под длинным сводчатым коридором, примыкавшим к Арш-Марион, была найдена
прекрасно сохранившаяся корзина тряпичника, вызвавшая удивление знатоков. В
топкой грязи, которую рабочие отважно принялись ворошить, всюду попадалось
множество ценных вещей, золотых и серебряных украшений, драгоценных камней и
монет. Если какому-нибудь великану вздумалось бы процедить эту клоаку, в его
сите оказались бы сокровища многих веков. В месте слияния стоков с
Тампльской улицы и улицы Сент-Авуа была подобрана любопытная медная медаль
гугенотов с изображением на одной стороне свиньи в кардинальской шапке, а на
другой - волка в папской тиаре.
Самая поразительная находка была сделана у входа в Главную клоаку. В
прежние времена вход был загорожен решеткой. Ныне сохранились лишь крюки, на
которых она держалась. На одном из крюков, вероятно занесенный потоком,
висел, зацепившись за него, безобразный, испачканный кровью, истлевший
лоскут. Брюнзо поднес фонарь, чтобы рассмотреть эту тряпку. Она оказалась из
тончайшего батиста, и на одном уголке, изодранном меньше других, можно было
различить вышитую геральдическую корону над следующими шестью буквами:
ЛОБЕСП... Корона была короной маркиза, а шесть букв означали Лобеспин.
Оказалось, что у них перед глазами находился лоскут от савана Марата. В
юности у Марата бывали любовные приключения. Они относились к тому времени,
когда он служил при дворе графа д'Артуа в качестве лекаря при конюшнях. От
любовной связи с одной знатной дамой у него осталась эта простыня, то ли
случайно забытая, то ли подаренная на память. Это было единственное тонкое
белье, которое нашлось в доме Марата после его смерти, и его похоронили в
этой простыне. Старухи завернулисуровогоДруганародавпелены
сладострастия, превратив их в погребальные. Брюнзо прошел мимо. Изорванный
лоскут оставили на месте, не тронув его. Из презрения или в знак уважения?
Марат заслужил и того и другого. Впрочем, печать судьбы была здесь слишком
явственна, чтобы осмелиться на нее посягнуть. К тому же могильные останки
подобает оставлять в том месте, какое они сами себе избрали. Все же это была
необычайная реликвия. На ней спала маркиза, в ней истлел Марат; она прошла
через Пантеон, чтобы достаться крысам клоаки. Обрывок альковной ткани,
которую с таким веселым изяществом изобразил бы некогда Ватто, кончил тем,
что стал достойным пристального взгляда Данте.
Тщательный осмотр всех подземных свалок нечистот Парижа продолжался
целых семь лет, с 1805 по 1812 год. Продвигаясь вперед, Брюнзо вместе с тем
намечал, производил и завершал важные земляные работы: в 1808 году он
понизил дно водостока Понсо, в 1809, прокладывая всюду новые линии,
продолжил сточный канал под улицей Сен-Дени, вплоть до фонтана Инносан; в
1810 он прорыл водосток под улицами Фруаманто и Сальпетриер; в 1811 - под
Новой Мало-Августинской улицей, улицей Майль, улицей Эшарп, под Королевской
площадью; в 1812 - под улицей Мира и Шоссе д'Антен. Вдобавок он руководил
дезинфекцией и очисткой всей сети. На втором году работ Брюнзо взял себе в
помощники своего зятя Нарго.
Вот каким образом в начале нынешнего столетия общество выгребало свое
двойное дно и приводило в порядок свои клоаки. Так или иначе, но грязь была
вычищена.
Извилистая, растрескавшаяся, развороченная,облупившаяся,изрытая
ямами, вся в причудливых поворотах, с беспорядочными подъемами и спусками,
зловонная, дикая, угрюмая, затопленная мраком, со шрамами на каменных плитах
дна и с рубцами на стенах, страшная - такова была, если оглянуться в
прошлое, древняя клоака Парижа. Развилины во все стороны, перекрестки
коридоров, разветвления - то в виде гусиных лапок, то звездообразные -
словно в подкопах, тупики, похожие на отросток слепой кишки, пропитанные
селитрой своды, смрадные отстойники, мокрые лишаи на стенах, капли, падающие
с потолка, кромешная тьма. Ничто не могло сравниться по ужасу с этим древним
склепом-очистителем, с этим пищеварительным трактом Вавилона, пещерой, ямой,
пересеченной улицами, бездной, необъятной кротовой норой, где вам чудится,
будто во мраке, среди мерзких отбросов прежнего великолепия, бродит огромный
слепой крот - прошедшее.
Такова, повторяем, была клоака былых времен.
Глава пятая. ПРОГРЕСС В НАСТОЯЩЕМ
В наше время клоака опрятна, строга, выпрямлена, благопристойна. Она
почти олицетворяет идеал, обозначаемый в Англии словом "респектабельный". У
нее приличный вид, она сероватого цвета, вытянута в струнку и, если можно
так выразиться, одета с иголочки. Она похожа на человека, который из купцов
вдруг вышел в тайные советники. Там почти совсем светло. Там даже грязь
держится чинно. На первый взгляд клоаку легко принять за один из подземных
ходов, столь распространенных встарь и столь удобных для бегства монархов и
принцев в доброе старое время, "когда народ так обожал своих государей".
Нынешняя клоака, пожалуй, даже красива:тамцаритчистотастиля.
Классический прямолинейный александрийский стиль, изгнанный из поэзии и как
будто нашедший прибежище в архитектуре, заметен там в каждом камне длинного,
мрачного, белесоватого свода; каждый сточный канал кажется аркадой -
архитектура улицы Риволи наложила отпечаток даже на недра клоаки. К тому же
если геометрические линии где-нибудь и уместны, то именно в каналах,
выводящих нечистоты большого города. Там все должнобытьподчинено
соображениям кратчайшего расстояния. Клоака наших дней приобрела официальный
вид. Даже в полицейских отчетах, где она зачастую упоминается, о ней
говорится с оттенком уважения. Административный язык применяет к ней
выражения возвышенные и благопристойные. То, что называлось когда-то кишкой,
именуется галереей, что называлось дырой, зовется смотровым колодцем. Вийон
не узнал бы своего бывшего ночного пристанища. Правда, эта запутанная сеть
подземелий по-прежнему и более чем когда-либо заселена грызунами, кишащими
там с незапамятных времен, и теперь еще иной раз почтенная усатая крыса,
отважившись высунуть голову в отдушину клоаки, разглядывает парижан; но даже
эти гады мало-помалу становятся ручными, настолько они довольны своим
подземным дворцом. Клоака совершенно потеряла первобытный дикий облик былых
времен. Дождь, некогда загрязнявший водостоки, теперь промывает их. Не
слишком доверяйте им, однако. Не забывайте о вредных испарениях. Клоака
скорее ханжа, чем праведник. Напрасно стараются префектура полиции и
санитарные комиссии. Вопреки всем ухищрениям ассенизации, клоака издает
какой-то подозрительный запах, точно Тартюф после исповеди.
Как бы то ни было, выметая сор, клоака оказывает услугу цивилизации, а
так как с этой точки зрения совесть Тартюфа - большой прогресс в сравнении с
Авгиевыми конюшнями, то нельзя не признать, что клоака Парижа, несомненно,
усовершенствовалась.
Это больше чем прогресс: это превращение древней клоаки в клоаку нашего
времени. В ее истории произошел переворот. Кто же произвел этот переворот?
Человек, которого все позабыли и которого мы только что назвали:
Брюнзо.
Глава шестая. ПРОГРЕСС В БУДУЩЕМ
Прорыть водостоки Парижа было далеко не легкой задачей. За десять веков
вплоть до наших дней не удалось закончить эту работу, так же как не удалось
достроить Париж. В самом деле, - ведь на клоаке отражаются все этапы роста
Парижа. Это как бы мрачный подземный полип с тысячью щупалец, который растет
в глубине одновременно с городом, растущим наверху. Всякий раз, как город
прокладывает новую улицу, клоака вытягивает новую лапу. При старой династии
было проложено всего лишь двадцать три тысячи триста метров - так обстояло
дело в Париже к 1 января 1806 года. Начиная с этой эпохи, к которой мы еще
вернемся, работы возобновились и продолжались энергично и успешно. Наполеон
- цифры и эти крайне любопытны - провел четыре тысячи восемьсот четыре метра
водосточных труб; Людовик XVIII - пять тысяч семьсот девять; Карл Х - десять
тысяч восемьсот тридцать шесть; Луи-Филипп - восемьдесят девять тысяч
двадцать; республика 1848 года - двадцать три тысячи триста восемьдесят
один; нынешнее правительство - семьдесят тысяч пятьсот. В итогедо
настоящего времени проложено двести двадцать шесть тысяч шестьсот десять
метров, другими словами, шестьдесят миль сточных труб - так необъятна утроба
Парижа. Невидимая ветвистая поросль, непрерывно увеличивающаяся; гигантское
невидимое сооружение.
Итак, в наши дни подземный лабиринт Парижа разросся больше чем
вдесятеро против того, каким он был в начале столетия. Трудно представить
себе, сколько настойчивости и усилий потребовалось, чтобы довести клоаку до
того относительного совершенства, какого она достигла. Прежние королевские
городские ведомства, - а в последнее десятилетие XVIII века и революционная
мэрия, - с большим трудом завершили бурение тех пяти миль водостока, который
существовал до 1806 года. Это предприятие тормозили всевозможные трудности:
одни были связаны сособенностямигрунта,другие-состарыми
предрассудками, укоренившимися среди рабочего люда Парижа. Париж построен на
земле, до странности неподатливой для заступа и мотыги, земляного бура и
человеческой руки. Нет ничего труднее, чем пробить и просверлить ту
геологическую формацию, на которой покоится великолепнаяисторическая
формация, именуемая Парижем; только человек задумает каким-либо образом
углубиться и проникнуть в эти наносные пласты, перед ним тотчас же возникают
бесчисленные, скрытые в земле препятствия. То это жидкий глинозем, то
подземные родники, то твердая горная порода, то вязкий и топкий ил,
прозванный на профессиональном языке "горчицей". Кирка с трудом пробивается
сквозь известняки, чередующиеся с тончайшими жилками глины, сквозь пласты
сланца, в толщу которых вкраплены окаменелые раковины улиток, современниц
доисторических океанов. Иногда сквозь недостроенный свод вдруг прорывается
ручей и затопляет рабочих, иногда осыпь рухляка пробивает себе дорогу и
обрушивается вниз с яростью водопада, дробя, как стекло, массивные балки
креплений. Совсем еще недавно, когда понадобилось провести в Вильете
водосток под каналом Сен-Мартен, не прерывая навигации и не осушая канала,
в ложе канала внезапно образовалась трещина, и вода хлынула в подземную
шахту с такой силой, что водоотливные насосы оказались беспомощны; пришлось
посылать на поиски водолаза, - тот обнаружил трещину в устье канала и с
большим трудом заделал ее. Помимо этого, как по берегам Сены, так и довольно
далеко от реки, например в Бельвиле, под Большой улицей и пассажем Люньер,
встречаются зыбучие пески, которые могут засосать и поглотить человека на
ваших глазах. Добавьте к этому вредные испарения, вызывающие удушье,
оползни, погребающие заживо, внезапные обвалы. Добавьте такжегнилую
лихорадку, которой рано или поздно заболевают все работающие в подземных
стоках. Не так давно руководил этой работой Монно. Он прорыл подземный ход
Клиши с лотками для приема вод главного трубопровода Урк, производя работы в
траншее на глубине десяти метров; борясь с оползнями при помощи котлованов,
зачастую в гнилостных грунтах, и подпорных стоек, он покрыл сводом русло
Бьевры от Госпитального бульвара до самой Сены; для отведения от Парижа
потоков воды с Монмартра и спуска проточной лужи площадью в девять гектаров
у заставы Мучеников он проложил длинную линию водостоков от Белой заставы до
дороги на Обервилье, работая в течение четырех месяцев, днем и ночью, на
глубине одиннадцати метров; после того как - вещь до сей поры неслыханная! -
он соорудил без открытых траншей, на глубине шести метров под землей,
водосток улицы Бардю-Бек, - он умер. Вслед за ним, покрыв сводом три тысячи
метров водостока во всех районах города, от улицы Траверсьер-Сент-Антуан до
улицы Лурсин, спустив через боковой канал под Самострельной улицей дождевые
воды, затопляющие перекресток Податной улицы и улицы Муфтар, построив далее
в зыбучих песках на подводном фундаменте из камня и бетона водосток
Сен-Жорж, проведя затем опасные работы, связанные с понижением дна в
ответвлении под улицей Назаретской Богоматери, - умер инженер Дюло. У нас не
публикуют сообщений о смелых подвигах подобного рода, хотя они приносят
больше пользы, чем бессмысленная резня на полях сражений.
В 1832 году парижская клоака сильно отличалась от нынешней. Брюнзо дал
делу первый толчок, но надо было появиться холере, чтобы городские власти
предприняли коренное переустройство водостоков, которое и осуществляется с
той поры вплоть до наших дней. Как это ни удивительно, но в 1821 году,
например, часть окружного водостока, так называемого Большого канала,
полного гниющей жижи, пролегала еще по улице Гурд под открытым небом, точно
в Венеции. И лишь в 1823 году город Париж раскошелился на двести шестьдесят
шесть тысяч восемьдесят франков шесть сантимов, чтобы прикрыть этот срам.
Три сточных колодца на улицах Битвы, Кюветной и Сен-Мандэ, снабженных
сточными желобами, вытяжными трубами,отстойникамисихочистными
разветвлениями, сооружены только в 1836 году. Кишечный тракт Парижа был
заново переустроен и, как мы уже говорили, на протяжении четверти века
разросся более чем вдесятеро.
Тридцать лет назад, в дни вооруженного восстания 5 и 6 июня, клоака
почти всюду еще сохраняла свой прежний вид. На многих улицах, на месте
нынешних выпуклых мостовых, были тогда вогнутые булыжные мостовые. В самой
низкой точке, куда приводил уклон улицы или перекрестка, часто попадались
широкие квадратные решетки с толстыми железными прутьями, доблеска
отполированные ногами прохожих, скользкие и опасные для экипажей, так как
лошади спотыкались на них и падали. На официальном языке дорожного ведомства
этим низким точкам и решеткам было присвоено выразительное название clissis
{Ловушки (лат.).}. Еще в 1832 году на множестве улиц - как, например, на
улице Звезды,Сен-Луи,Тампльской,СтаройТампльской,Назаретской
Богоматери, Фоли-Мерикур, на Цветочной набережной, на улице Малая Кабарга,
Нормандской, Олений мост, Маре, в предместьеСен-Мартен,наулице
Богоматери-победительницы, в предместье Монмартр, на улице Гранж-Бательер, в
Елисейских полях, на улице Жакоб, на улице Турнон - старая средневековая
клоака цинично разевала свою пасть. Это были громадные зияющие дыры,
обложенные необтесанным камнем и кое-где с наглым бесстыдством огороженные
кругом тумбами.
Парижские водостоки 1806 года еще почти не превышаливдлину
установленной в мае 1663 года цифры: пяти тысяч трехсот двадцати восьми
туаз. На 1 января 1832 года, после Брюнзо, они достигли сорока тысяч трехсот
метров. С 1806 по 1831 год ежегодно прокладывали в среднем семьсот пятьдесят
метров сточных труб; с тех пор каждый год сооружали от восьми до десяти
тысяч метров подземных туннелей из мелкого гравия, скрепленного известковым
гидравлическим раствором, на бетонном основании. Считая по двести франков на
метр, шестьдесят миль сточных труб современного Парижа обошлись ему в сорок
восемь миллионов.
Помимо отмеченного нами в самом начале экономического прогресса, с
серьезной проблемой парижской клоаки связаны также и важныевопросы
общественной гигиены.
Париж лежит меж двумя слоями: пеленой воды и пеленой воздуха. Водная
пелена, хоть и простертая довольно глубоко под землей, но уже дважды
исследованная бурением, покоится на слое зеленого песчаника, залегающего
между меловыми пластами и известняком юрского периода. Этот слой можно
изобразить в виде диска, радиусом в двадцать пять миль; туда просачивается
множество рек и ручьев; из стакана воды, взятой в колодце Гренель, вы пьете
воду Сены, Марны, Ионны, Уазы, Эны, Шера, Вьены и Луары. Водная пелена
целебна, она образуется сначала в небе, потом в недрах земли; воздушная
пелена вредоносна, она впитывает гнилые испарения. Все миазмы клоаки
смешиваются с воздухом, которым дышит город; потому-то у него такое
нездоровое дыхание. Воздух, взятый на пробу над навозной кучей, - это
доказано наукой, - гораздо чище, чем воздух над Парижем. Настанет время,
когда благодаря успехам прогресса, научным и техническим усовершенствованиям
водная пелена поможет очистить пелену воздушную, - иными словами, поможет
промыть водостоки. Как известно, под промывкой водостоков мы подразумеваем
отведение нечистот в землю, унавоживание почвы и удобрение полей. Это
простое мероприятие повлечет за собой облегчение нужды и приток здоровья для
всего города. Теперь же болезни Парижа распространяются на пятьдесят миль в
окружности, если принять Лувр за ступицу этого чумного колеса.
Мы могли бы сказать, что вот уже десять веков клоака - это дурная
болезнь Парижа. Сточные воды - отрава в крови города. Народное чутье никогда
не обманывалось на этот счет. Ремесло золотаря в прежние времена считалось в
народе столь же опасным и почти столь же омерзительным, как ремесло
живодера, которое так долго внушало отвращение и предоставлялось палачу.
Только за большие деньги каменщик соглашался спуститься в этот зловонный
ров; землекоп лишь после долгих колебаний решался погрузить туда свою
лестницу; поговорка гласила: "В сточную яму сойти, что в могилу войти". Как
мы уже говорили, зловещие, вселявшие ужас легенды окружали эту бездонную
канаву, эту опасную подземную трущобу, хранящую отпечаток геологических эр и
революционных переворотов, хранящую следы всех катаклизмов, начиная от
раковины времен потопа и кончая лоскутом от савана Марата.
* Книга третья. ГРЯЗЬ, ПОБЕЖДЕННАЯ СИЛОЙ ДУХА *
Глава первая. КЛОАКА И ЕЕ НЕОЖИДАННОСТИ
В этой самой парижской клоаке и очутился Жан Вальжан.
Еще одна черта между Парижем и морем. Там человек может исчезнуть
бесследно, словно пловец в океанских глубинах.
Переход был ошеломляющим. В самом центре города Жан Вальжан скрылся из
города и в мгновение ока, лишь приподняв и захлопнув крышку, перешел от
дневного света к непроглядному мраку, от полудня к полуночи, от шума к
тишине, от вихря и грома к покою гробницы и, благодаря еще более чудесному
повороту судьбы, чем на улице Полонсо, - от неминуемой гибели к полной
безопасности.
Вдруг провалиться в подземелье, исчезнуть в каменном тайнике Парижа,
сменить улицу, где повсюду рыскала смерть, на склеп, где теплилась жизнь, -
это была необыкновенная минута. Некоторое время он стоял, словно оглушенный,
и с изумлением прислушивался. Под егоногамивнезапноразверзлась
спасительная западня. Небесное милосердие укрыло его, так сказать, обманным
путем. Благословенная ловушка, уготованная провидением!
Между тем раненый оставался недвижим, и Жан Вальжан не знал, живого или
мертвеца унес он с собой в эту могилу.
Первым его ощущением была полная слепота. Он вдруг перестал видеть. Ему
показалось также, что он сразу оглох. Он ничего не слышал. Яростный смерч
побоища, бушевавший в нескольких футах над его головой, доносился до него
сквозь отделявшую его толщу земли глухо и неясно, как смутный гул. Он ощущал
под ногами твердую почву - вот и все, но этого было достаточно. Он протянул
одну руку, затем другую, с обеих сторон наткнулся на стену и понял, что
находится в узком коридоре, он поскользнулся и понял, что каменный пол залит
водой. Он осторожно ступил вперед одной ногой, опасаясь какого-нибудь
провала, колодца, бездонной ямы, и убедился, что каменный настил тянется
дальше. На него пахнуло зловонием, и он догадался, где он.
Через несколько секунд слепота прошла. Сквозь отдушину смотрового
колодца, куда он спустился, проникало немного света, и его глаза скоро
привыкли к этим сумеркам. Он начинал различать кое-что вокруг. Подземный
ход, где он похоронил себя, - никаким словом не обрисуешь лучше его
положения, - был замурован позади и оказался одним из тупиков, называемых на
профессиональном языке "тупиковой веткой". Впереди ему преграждала путь
другая стена - стена ночного мрака. Луч, падавший из отдушины, угасал в
десяти-двенадцати шагах от Жана Вальжана, озаряя тусклым белесоватым светом
всего лишь несколько метров мокрой стены водостока. Дальше стояла сплошная
тьма; вступить в нее казалось страшным, чудилось, что она поглотит вас
навеки. Однако пробиться сквозь эту стену мрака было возможно и даже
необходимо. Мало того, надо было спешить. Жану Вальжану пришло в голову, что
если он заметил решетку под булыжниками, ее могли заметить и солдаты и что
все зависело от случайности. Солдаты тоже могут спуститься в колодец и
обыскать его. Нельзя терять ни минуты. Опустив было Мариуса наземь, он снова
поднял его, взвалил себе на плечи и пустился в путь. Он смело шагнул в
темноту.
На самом деле они были совсем не так близки к спасению, как думал Жан
Вальжан. Их подстерегали опасности другого рода и, быть может, не меньшие.
Вместо пылающего вихря битвы - пещера, полная миазмов и ловушек, вместо
хаоса - клоака. Из одного круга ада Жан Вальжан попал в другой.
Пройдя полсотни шагов, он принужден был остановиться. Перед ним возник
вопрос. Подземный коридор упирался в другой, пересекавший его поперек.
Отсюда расходились два пути. Который же избрать? Свернуть налево или
направо? Как разобраться в черном лабиринте? У этого лабиринта, как мы
отметили выше, была одна путеводная нить - его естественный уклон. Следовать
уклону, значило спускаться к реке.
Жан Вальжан понял это сразу.
Он решил, что находится, вероятно, в водостоке Центрального рынка, что,
выбрав левый путь и следуя под уклон, он может меньше чем в четверть часа
добраться до одного из отверстий, выходящих к Сене между мостами Менял и
Новым, иными словами, он рискует очутиться среди бела дня всамом
многолюдном районе Парижа. Возможно также, что этот путь приведет его к
смотровому колодцу на каком-нибудь перекрестке. Он представил себе испуг
прохожих при виде двух окровавленных людей, выходящих прямо из земли у них
под ногами. Прибегут полицейские,вооруженнаястражаизближайшей
караульной. И их схватят прежде, чем они успеют выбраться на поверхность.
Лучше уж углубиться в дебри лабиринта, довериться темноте, а в остальном
положиться на волю провидения.
Он начал подниматься вверх, направо.
Как только он повернул за угол галереи, слабый отдаленный свет из
отдушины исчез, над ним опустилась завеса тьмы, и он опять ослеп. Это не
мешало ему продвигаться вперед так быстро, как только он мог. Руки Мариуса
были перекинуты вперед, по обеим сторонам его шеи, а ноги висели за спиной.
Одной рукой он сжимал руки юноши, а другой ощупывал стену. Щека Мариуса
касалась его щеки и прилипала к ней, так как была вся в крови. Он
чувствовал, как текли по нему и пропитывали его одежду теплые струйки крови,
бежавшие из ран Мариуса. Однако влажная теплота у самого уха, которой веяло
от уст раненого, указывала, что Мариус дышит и, следовательно, еще жив.
Коридор, куда свернул Жан Вальжан, был шире предыдущего. Идти становилось
довольно тяжело. Оставшаяся от вчерашнего ливня вода образовала ручеек,
бежавший посреди водостока, так что Жан Вальжан принужден был держаться
стены, чтобы не ступать по воде. Угрюмо брел он вперед. Он походил на те
порожденные ночью существа, что движутся ощупью, затерянные в подземных
шахтах мрака.
Между тем мало-помалу, потому ли, что из дальних отдушин пробивался в
Густую мглу слабый мерцающий свет, потому ли, что глаза Жана Вальжана
привыкли к темноте, зрение отчасти вернулось к нему, и он начал смутно
различать то стену, которую задевал плечом, то свод, под которым проходил.
Зрачок расширяется в темноте и в конце концов видит в ней свет подобно тому,
как душа вырастает в страданиях и познает в них бога.
Выбирать дорогу становилось все труднее. Направление сточных труб как
бы отражает направление улиц, над ними расположенных. Париж того времени
насчитывал две тысячи двести улиц. Попробуйте представить себе под ними
темную чащу переплетенных ветвей, называемую клоакой. Существовавшая в те
годы сеть водостоков, если вытянуть ее в длину, достигла бы одиннадцати
миль. Мы уже говорили, что благодаряподземнымработампоследнего
тридцатилетия теперь эта сеть - не менее шестидесяти миль длиной.
Жан Вальжан ошибся в самом начале. Он думал, что находится под улицей
Сен-Дени, но, к сожалению, это было не так. Под улицей Сен-Дени залегает
древний каменный водосток времен Людовика XIII, который ведет прямо к
каналу-коллектору, называемому Главной клоакой, с единственным поворотом
направо, на уровне прежнего Двора чудес, и единственным разветвлением под
улицей Сен-Мартен, где пересекаются крест-накрест четыре линии стоков. Что
же касается трубы Малой Бродяжной, со входным отверстием возле кабачка
"Коринф", то она никогда не сообщалась с подземельем улицы Сен-Дени, а
впадала в клоаку Монмартра; там-то и очутился Жан Вальжан. Здесь было очень
легко заблудиться: клоака Монмартра - одно из самых сложных переплетений
старой сети. По счастью, Жан Вальжан прошел стороной водостоки рынков,
напоминавшие своими очертаниями на плане целый лес перепутанных корабельных
снастей; однако ему предстояло еще немало опасностей, немало уличных
перекрестков, - ведь под землей те же улицы, - выраставших перед ним во мгле
вопросительным знаком. Во-первых, налево лежала обширная клоака Платриер,
настоящая китайская головоломка, простирающая свою хаотическую путаницу
стоков в виде букв Т и Z под Почтовым управлением и под ротондой Хлебного
рынка до самой Сены, где она заканчивается в форме буквы Y. Во-вторых,
направо - изогнутый туннель Часовой улицы с тремя тупиками, похожими на
когти. В-третьих, опять-таки налево, - ответвление под улицей Майль,
которое, почти сразу расходясь какой-то развилиной, спускаясь зигзагами,
впадает вбольшоеподземелье-отстойникподЛувром,изрезанноеи
разветвленное во всех направлениях. Наконец, за последним поворотом направо
- глухой тупик улицы Постников, не считая мелких закоулков, то и дело
попадающихся на пути к окружному каналу, который один только и мог привести
его к выходу в какое-либо отдаленное и, стало быть, безопасное место.
Если бы Жан Вальжан имел хоть малейшее понятие обо всем этом, он сразу
догадался бы, проведя рукой по стене, что он отнюдь не в подземной галерее
улицы Сен-Дени. Вместо старого, тесаного камня, вместо древней архитектуры,
сохранившей даже в клоаке горделивое величие, с полом и стенами крепчайшей
продольной кладки из гранита, цементированного известковым раствором, ценой
в восемьсот ливров за одну туазу, он нащупал бы современную дешевку,
экономный строительный материал буржуа, короче говоря, "труху", то есть
ноздреватый известняк на гидравлическом растворе, на бетонном основании,
ценой всего двести франков за метр. Но Жан Вальжан ничего этого не знал.
Он шел прямо вперед, с тревогой в душе, ничего не видя, ничего не зная,
положившись на случай, иначе говоря, вверив свою судьбу провидению.
Мало-помалу им овладевал ужас. Нависший над ним мрак проникал ему в
душу. Он брел наугад среди неведомого. Сеть клоаки вероломна, она полна
головокружительных переплетений. Горе тому, кто попал в эту преисподнюю
Парижа. Жану Вальжану приходилось отыскивать и даже изобретать дорогу, не
видя ее. В этой неизвестности каждый шаг, на который он отваживался, мог
стать его последним шагом. Как ему выбраться отсюда? Найдет ли он выход и
успеет ли найти его вовремя? Позволит ли эта гигантская подземная губка, вся
в каменных ячейках, проникнуть в себя и пробиться наружу? Не подстерегает ли
его во тьмекакая-нибудьнеожиданность,какое-нибудьнепреодолимое
препятствие? Неужели Мариусу грозит смерть от потери крови, а ему от голода?
Неужели им обоим суждено погибнуть здесь, и от них останутся только два
скелета где-нибудь в закоулке, среди вечной ночи? Кто знает! Он задавал себе
эти вопросы и не находил ответа. Утроба Парижа - бездонная пропасть. Подобно
древнему пророку, он находился во чреве чудовища.
И вдруг его поразила одна странность. Шагая напрямик, все вперед и
вперед, он внезапно почувствовал, что больше не поднимается; течением ручья
его било по ногам сзади, вместо того чтобы заливать носки его башмаков.
Теперь водосток спускался под гору. Почему? Неужели он выйдет сейчас к
берегам Сены? Это грозило большой опасностью, но возвращаться назад было еще
опаснее. Он продолжал идти вперед.
Однако путь его вел совсем не кСене.Сдвускатногобугра
правобережного Парижа сточные воды сбрасываются по обоим его уклонам - в
Сену и в Главную клоаку. Гребень этого бугра, служащего водоразделом,
изгибается самым прихотливым образом. Высшая точка, откуда разбегаются
водостоки, находится в клоаке Сент-Авуа, за улицей Мишель-ле-Конт, в клоаке
Лувра, около бульваров, и в клоаке Монмартра, возле Центрального рынка. Эту
высшую точку гребня и миновал Жан Вальжан. Он спускался теперь к окружному
каналу; сам того не подозревая, он был на правильном пути.
Достигнув поворота, он всякий раз ощупывал углы, и если обнаруживал,
что новый проход уже прежнего коридора, он не сворачивал туда, а продолжал
идти прямо, справедливо полагая, что каждый узкий ход неминуемо заведет его
в тупик и только отдалит от цели, то есть от выхода на свет. Таким образом,
ему четыре раза удалось избежать западни, расставленной для него во тьме в
виде четырех перечисленных нами лабиринтов.
И вдруг он почувствовал, что уже миновал кварталы Парижа, где все
замерло от страха перед восстанием, где баррикады преградили уличное
движение, и что он вступает под улицы обычного, живого Парижа. Над его
головой раздавался немолчный гул, как бы отдаленные раскаты грома. Это
катились колеса экипажей.
По его расчету, он шел уже около получаса, но даже и не думал об
отдыхе; он только переменил руку, которой поддерживал Мариуса. Мрак все
сгущался, но именно это и успокаивало его.
Внезапно прямо перед ним легла его тень. Она вырисовывалась на каменных
плитах пола; слабый, едва различимый багровый отблеск, слегка окрасивший
камень у него под ногами и своды над головой, дрожал справа и слева по
осклизлым стенам туннеля. Он в изумлении обернулся.
Позади него, в конце коридора, на огромном, как емуказалось,
расстоянии, пронизывая густую мглу,пылалазловещаязвезда,точно
устремленный на него глаз.
Это было полицейское око - мрачное светило подземных трущоб.
За этой звездой колыхались восемь или десять черных теней, длинных,
зыбких, угрожающих.
Глава вторая. ПОЯСНЕНИЕ
Днем 6 июня в водостоках было приказано произвести облаву. Из опасения,
как бы клоака не послужила убежищем для побежденных, префекту полиции Жиске
поручили обыскать Париж подземный; пока генерал Бюжо очищал Париж наземный;
эта двойная согласованная операциятребоваладвойнойстратегииот
государственной власти, представленной наверху войсками, внизу - полицией.
Три отряда агентов и рабочих клоаки обследовали вдоль и поперек подземную
свалку Парижа, один - вдоль правого берега Сены, другой - вдоль левого,
третий - в центральной части города.
Полицейских вооружили карабинами, дубинками, саблями и кинжалами.
Луч света, направленный в этот миг на Жана Вальжана, исходил из фонаря
полицейского дозора, проверявшего правый берег.
Дозор только что обошел кривую галерею с тремя тупиками, расположенную
под Часовой улицей. Пока они обшаривали с фонарем все закоулки этих тупиков,
Жан Вальжан набрел на вход в галерею, обнаружил, что она гораздо уже
главного коридора, и не свернул в нее. Он прошел мимо. На обратном пути из
галереи под Часовой улицей полицейским почудился звук шагов, удалявшихся в
сторону окружного канала. Это и были шаги Жана Вальжана. Сержант, начальник
дозора, поднял фонарь, и весь отряд начал всматриваться в туман, в
направлении, откуда слышался шум.
Для Жана Вальжана это была невыразимо страшная минута.
По счастью, он хорошо видел фонарь, а фонарь освещал его плохо. Фонарь
был светом, Жан Вальжан - тенью. Он был очень далеко, он сливался с
окружающей мглой. Он прижался к стене и застыл на месте.
Впрочем, он не вполне отдавал себе отчет в том, что за тени движутся
там, позади. От бессонницы, голода, волнения он был как в бреду. Ему
мерещилось пламя и вокруг пламени какие то привидения. Что это было? Он не
понимал.
Когда Жан Вальжан остановился, шум затих.
Дозорные прислушивались, но ничего не слышали, всматривались, но ничего
не видели. Они стали совещаться.
В ту пору в водостоке Монмартра на этом месте находился так называемый
"служебный перекресток", уничтоженный впоследствии из за небольшого озерка:
туда стекали потоки дождевой воды, скоплявшейся там во время сильных ливней.
Весь отряд мог разместиться на этой площадке.
Жан Вальжан увидел, что призраки собрались в круг. Ихголовы,
напоминавшие бульдожьи морды, придвинулись ближе друг к другу. Призраки, как
видно, шептались.
Наконец совещание сторожевых псов закончилось, онирешили,что
ошиблись, что шум только почудился им, что там ни души и нет смысла идти по
окружному каналу, - это будет напрасная трата времени, напротив, надо
спешить в сторону Сен-Мерри, если их помощь понадобится, если удастся
выследить какого-нибудь "смутьяна", то именно в этом квартале.
Время от времени партии прибивают новые подметки к изношенным бранным
кличкам своих противников. В 1832 году слово "смутьян" заменило затертое уже
слово "якобинец", а прозвище "демагог", тогда ещенеупотребительное,
превосходно сослужило службу впоследствии.
Сержант скомандовал свернуть налево, вниз к Сене. Если бы им пришло в
голову разделиться на две группы и пойти по двум направлениям, то Жан
Вальжан был бы неминуемо схвачен. Его судьба висела на волоске. Однако
вполне вероятно, что, предвидя возможность стычек и большею численность
повстанцев, префектура полиции в своих инструкциях запретиладозорам
разбиваться на группы. Итак, дозор пустился в путь, оставив Жана Вальжана у
себя в тылу. Из всего происшедшего до Жана Вальжана дошло лишь то, что
фонарь, круто повернув в сторону, вдруг померк.
Для очистки своей полицейской совести сержант перед уходом разрядил
карабин в сторону, оставленною без проверки, то есть туда, где находился Жан
Вальжан. Грохот выстрела многократным эхом раскатился по галереям казалось,
забурчала вся эта необъятная утроба. Кусок штукатурки обвалился в ручей и
расплескал воду в нескольких шагах от Жана Вальжана, он понял, что пуля
ударила в свод над его головой. Мерные, неторопливые шаги еще некоторое
время гулко раздавались на каменных плитах и, постепенно удаляясь, затихли,
группа черных теней углубилась во тьму, мерцающий свет фонаря, колеблясь и
дрожа, отбрасывал на своды красноватый полукруг, который все уменьшался и
наконец совсем погас. Снова наступила глубокая тишина, снова спустилась
непроницаемая тьма, снова воцарилась слепая и глухая ночь. А Жан Вальжан
долго еще стоял, прислонясь к стене, не смея пошевелиться, настороженный, с
расширенными зрачками, глядя, как исчезал вдалеке этот патруль привидений.
Глава третья. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ВЫСЛЕЖИВАЮТ
Надо отдать справедливость полиции того времени: даже в самой сложной
политической обстановке она неуклонно исполняла свои обязанности надзора и
слежки. В ее глазах восстание вовсе не давалоповодапредоставить
преступникам свободу действий и бросить общество на произвол судьбы только
потому, что правительство находится в опасности. Повседневная работа полиции
шла своим чередом наряду с особыми заданиями, не нарушая своего хода. В
самый разгар развернувшихся политических событий, последствия которых трудно
было предугадать, но которые могли привести к революции, полицейский агент,
не отвлекаясь ни восстанием, ни баррикадами, продолжал вести слежку.
Нечто в этом роде и происходило 6 июня после полудня возле откоса
набережной на правом берегу Сены, неподалеку от моста Инвалидов.
В наши дни там уже нет берегового откоса. Вид местности сильно
изменился.
Два человека шли вдоль откоса, поодаль один от другого, как будто
избегая и вместе с тем украдкой наблюдая друг за другом. Тот, кто шел
впереди, старался скрыться, а идущий сзади старался нагнать его.
Это напоминало шахматную партию, которую игроки ведут молча и на
далеком расстоянии. Казалось, ни один из них не спешил: оба шли медленно,
точно каждый опасался, что, заторопившись, вынудит другого прибавить шагу.
Можно было подумать, будто хищник преследует добычу, ловко скрывая свои
намерения. Но добыча не вдавалась в обман и держалась настороже.
Необходимое соотношение сил между загнанной куницей и гончей собакой
здесь было соблюдено. Тот, кто убегал, был тщедушен и жалок с виду, тот, кто
преследовал, - высокий, здоровый мужчина, - был силен и, должно быть, жесток
в схватке.
Первый, чувствуя себя слабее, очевидно, старался уйти от второго, но
убегал в бессильной ярости; наблюдая за ним, вы могли бы заметить в его
взгляде и мрачную злобу затравленного зверя, и угрозу, и страх.
Берег был безлюден: не попадалось ни прохожих, ни лодочников, ни
грузчиков на пришвартованных к причалу баржах.
Обоих пешеходов можно было разглядеть как следует только с самой
набережной, и всякому, кто следил бы за ними на таком расстоянии, первый
показался бы обтрепанным, подозрительным оборванцем, испуганным и дрожащим
от холода в дырявой блузе, а второй - почтенным должностным лицом в наглухо
застегнутом форменном сюртуке.
Читатель, может быть, и узнал бы этих двух людей, если бы увидел их
поближе.
Какова была цель второго?
По всей вероятности, одеть первого потеплее.
Когда человек в казенном мундире преследует человека в лохмотьях,
обычно он стремится и его тоже облачить в казенную одежду. Весь вопрос в
цвете. Быть одетым в синее - почетно, быть одетым в красное - позорно.
Существует пурпур общественного дна.
Именно от такой неприятности и от пурпура такого рода, вероятно, и
стремился ускользнуть первый прохожий.
То, что второй позволял ему идти вперед и до сих пор не схватил,
объяснялось, по всей видимости, надеждой выследить какое-нибудь важное
свидание или накрыть целую шайку сообщников. Такая щекотливая работа и
называется слежкой.
Эту догадку подтверждает то, что человек в застегнутом сюртуке, заметив
с берега порожний экипаж, проезжавший наверху по набережной, подал знак
извозчику, извозчик, очевидно, сразу сообразил, с кем имеет дело, круто
повернул и поехал шагом по набережной, следом за двумяпешеходами.
Подозрительный оборванец, шедший впереди, не заметил этого.
Фиакр катился под деревьями Елисейских полей. Над парапетом мелькали
голова и плечи извозчика с кнутом в руке.
В секретном предписании полицейским агентам имеется следующий параграф:
"Всегда иметь под рукой наемный экипаж на всякий случай".
Два человека, маневрируякаждыйповсемправиламстратегии,
приблизились к пологому скату набережной, по которому в тевремена
извозчики, ехавшие из Пасси, могли спускаться к реке и поить лошадей.
Впоследствии этот удобный спуск был уничтожен ради симметрии, пусть лошади
дохнут от жажды, зато пейзаж услаждает взоры.
Возможно, что человек в блузе собирался подняться вверх по скату и
скрыться в Елисейских полях, где, правда, много деревьев, но зато немало и
полицейских, и где преследователь мог рассчитывать на подмогу.
Набережная здесь отстоит совсем недалекоотзнаменитогодома,
перевезенного в 1824 году из Море в Париж полковником Браком, - так
называемого дома Франциска I. А там и караульня рядом.
К большому удивлению преследователя, его поднадзорный и не подумал
свернуть к откосу. Он по-прежнему шел вперед вдоль набережной.
Его положение явно становилось отчаянным.
Что ему оставалось делать? Только броситься в Сену.
Здесь он упустил последнюю возможность подняться на набережную: дальше
не было ни спуска, ни лестницы. Совсем близко виднелся поворот, образуемый
изгибом Сены возле Иенского моста, где берег, постепенносуживаясь,
обращался в тоненькую полоску земли и терялся под водой. Там он неизбежно
окажется зажатым со всех сторон: справа ему отрежет путь отвесная стена,
слева и спереди - река, с тыла - представитель власти.
Правда, конец береговой косы загораживала от глаз куча щебня, шести или
семи футов в высоту, оставшаяся от какого-то снесенного строения. Но неужели
бедняга рассчитывал укрыться за кучей мусора, которую так легко обойти
кругом? Такая попытка была бы ребячеством. Вряд ли он надеялся на это.
Наивность преступников не простирается до таких пределов.
Груда щебня, образуя на берегу нечто вроде пригорка, тянулась высоким
мысом до самой стены набережной.
Преследуемый достиг этого холмика и, обогнув его, скрылся из глаз
преследователя.
Потеряв его из виду и думая, что его не замечают, преследователь решил
отбросить всякое притворство и ускорил шаг. В одну минуту он добежал до кучи
щебня и обошел ее кругом. Тут он в изумлении остановился. Человека, за
которым он охотился, не оказалось.
Оборванец исчез бесследно.
Берег тянулся за грудой щебня не далее как на тридцать шагов, а затем
уходил в воду, плескавшуюся о стену набережной.
Беглец не мог броситься в реку, не мог перелезть черезстену
незамеченным. Куда же он девался?
Человек в застегнутом сюртуке дошел до конца береговой косыи
остановился в раздумье, стиснув кулаки и внимательно осматриваясь кругом.
Внезапно он хлопнул себя по лбу. В том месте, где кончалась береговая коса и
начиналась вода, он вдруг заметил под каменным сводом широкую и низкую
железную решетку на трех массивных петлях, с тяжелым замком. Эта решетка,
нечто вроде двери, пробитой в подножии стены набережной, выходила частью на
реку, частью на берег. Из-под решетки вытекал мутный ручей. Ручей впадал в
Сену.
За толстыми ржавыми прутьями можно было различить что-то вроде темного
сводчатого коридора.
Человек скрестил руки и устремил на решетку негодующий взгляд.
Ничего не добившись взглядом, он принялся толкать и трясти ее, но она
держалась крепко. Вполне возможно, что ее недавно отворяли, хотя казалось
странным, чтобы такая ржавая решетка не издала никакого скрипа, во всяком
случае, несомненно, что ее опять заперли. Стало быть, тот, перед кем
отворилась дверь, имел при себе не отмычку, а настоящий ключ.
Очевидность этого факта сразу предстала перед человеком, который
пытался расшатать решетку. Он с возмущением воскликнул:
- Это уж чересчур! У него казенный ключ!
Затем он сразу успокоился и выразил нахлынувшие на него мысли в целом
залпе односложных восклицаний, звучавших почти насмешливо:
- Так, так, так!
После этого, неизвестно на что рассчитывая - то ли увидеть, как человек
выйдет обратно, то ли, как туда войдут другие, - он с терпением ищейки
притаился в засаде за кучей щебня.
Извозчик, следивший за всеми его движениями, тоже остановился наверху,
у парапета набережной. Предвидя долгую стоянку, кучер слез и подвязал под
морды лошадей мешки с овсом, слегка намоченные снизу, - мешки, хорошо
знакомые парижанам, которым, заметим в скобках, правительство частенько
затыкает рот таким же способом. Редкие прохожиенаИенскоммосту
оборачивались на мгновение, чтобы взглянуть на эти две неподвижные фигуры -
человека на берегу и фиакр на набережной.
Глава четвертая. ОН ТОЖЕ НЕСЕТ СВОЙ КРЕСТ
Жан Вальжан снова пустился в путь и больше уже не останавливался.
Идти становилось все тяжелее и тяжелее. Высота сводов то и дело
менялась; в среднем она достигала приблизительно пяти футов шести дюймов и
была рассчитана на человека среднего роста. Жан Вальжан был принужден идти
согнувшись, чтобы не ушибить Мариуса о камни свода; каждую минуту ему
приходилось то нагибаться, то выпрямляться и все время ощупывать стену.
Мокрые камни и скользкие плиты служили плохой точкой опоры как для ног, так
и для рук. Он брел, спотыкаясь, в мерзких нечистотах города. Бледные отсветы
дня, проникавшие сюда сквозь редкие отдушины, были такие тусклые, что
солнечный луч казался лунным. Все остальное было туман, миазмы, темень,
ночь. Жана Вальжана мучили голод и жажда, особенно жажда; между тем здесь,
точно в море, его окружала вода, а пить было нельзя. Даже его сила,
необычайная, как мы знаем, и почти не ослабевшая с годами благодаря строгой
и воздержанной жизни, начинала сдавать. Им овладевала усталость, и по мере
того как уходили силы, возрастала тяжесть его ноши. Тело Мариуса, быть может
бездыханное, повисло на нем со всей тяжестью мертвого груза. Жан Вальжан
старался держать его так, чтобы не давить ему на грудь и не стеснять
дыхания. Он чувствовал, как у него под ногами проворно шмыгают крысы. Одна
из них чуть не укусила его с перепугу. Изредка через входные отверстия
сточных труб до него долетало дуновение свежего воздуха, и ему становилось
легче.
Было, вероятно, часа три пополудни, когда он дошел до окружного канала.
Прежде всего Жана Вальжана удивил неожиданный простор. Он вдруг
очутился в большой галерее, где мог вытянуть обе руки, не натыкаясь на
стены, и где его голова не задевала свода. Главный водосток действительно
имеет восемь футов в ширину и семь футов в высоту.
В тем месте, где в Главный водосток впадает водосток Монмартра,
скрещиваются еще две подземные галереи: Провансальской улицы и Скотобойной.
Всякий менее опытный человек растерялся бы здесь, на перекрестке четырех
дорог. Жан Вальжан выбрал самый широкий путь, то есть окружной канал. Но тут
снова возникал вопрос: спускаться вниз или подниматься в гору? Он подумал,
что обстоятельства вынуждают его спешить и что теперь следует во что бы то
ни стало дойти до Сены. Другими словами, спускаться вниз. Он повернул
налево.
И хорошо сделал. Было бы заблуждением думать, будто окружной канал
имеет два выхода, один на Берси, другой на Пасси, и будто, оправдывая свое
название, он окружает подземный Париж на правом берегу реки. Главный
водосток, представлявший собою, как мы помним, заключенный в трубу ручей
Менильмонтан, если подниматься вверх по течению, приведет к тупику, то есть
к самому своему истоку - роднику у подошвы холма Менильмонтан. Он не
сообщается непосредственно с боковым каналом, который вбирает сточные воды
Парижа, начиная с квартала Попенкур, и впадает в Сену через трубы Амло,
несколько выше старого острова Лувье. Этот боковой канал, дополняющий
канал-коллектор, отделен от него, как раз под улицей Менильмонтан, каменным
валом, служащим водоразделом верховья и низовья. Если бы Жан Вальжан
направился вверх по галерее, то после бесконечных усилий, изнемогая от
усталости, полумертвый, он в конце концов наткнулся бы во мраке на глухую
стену. И это был бы конец.
В лучшем случае, вернувшись немного назад и углубившись в туннель улицы
Сестер страстей господних, не задерживаясь у подземной развилины под
перекрестком Бушра и следуя дальше коридором Сен-Луи, затем, свернув налево,
проходом Сен-Жиль, повернув потом направо и миновав галерею Сен-Себастьен,
он мог бы достичь водостока Амло, если бы только не заблудился в сети
стоков, напоминающих букву F и залегающих под Бастилией, а оттуда уже
добраться до выхода на Сену, возле Арсенала. Но для этого необходимо было
хорошо знать все разветвления и все отверстия громадного звездчатого коралла
парижской клоаки. Между тем, повторяем, он совершенно не разбирался в этой
ужасной сети дорог, по которой плутал, и если бы спросить его, где он
находится, он ответил бы: "В недрах ночи".
Внутреннее чутье не обмануло его.Спускдействительноозначал
возможность спасения.
Справа от него остались два коридора, которые расходятся кривыми
когтями под улицами Лафит и Сен-Жорж, а также длинный раздвоенный канал под
Шоссе д'Антен.
Миновав небольшой боковой проход - вероятно, ответвление под улицей
Мадлен, - он остановился передохнуть. Он страшно устал. Сквозь довольно
,
.
1
,
,
2
,
,
3
,
-
4
,
;
5
.
6
,
,
,
7
.
8
9
10
11
.
12
13
14
15
,
,
,
16
17
-
,
.
18
,
-
,
-
19
.
20
,
21
,
,
22
.
23
24
,
25
,
26
,
,
,
.
27
28
.
,
.
29
-
,
30
.
31
,
.
-
,
32
,
.
33
,
,
34
,
.
35
.
36
.
.
,
37
.
,
,
,
,
,
38
,
,
,
39
:
,
,
40
,
,
.
41
,
;
42
,
-
.
,
43
(
.
)
.
,
,
44
,
45
.
46
,
,
47
,
48
.
49
.
,
50
;
,
51
,
.
52
.
53
,
54
.
55
-
.
,
56
.
,
.
57
58
.
,
.
59
.
,
60
,
,
61
.
.
62
,
,
,
63
.
64
.
.
65
,
,
66
,
,
,
67
,
,
.
68
.
,
69
,
,
70
,
,
71
,
72
,
73
,
74
,
,
75
,
76
.
,
-
.
77
,
,
.
.
78
-
.
.
79
,
.
80
,
81
,
,
82
,
,
,
83
,
,
84
,
85
.
86
.
,
87
.
88
.
,
89
-
,
.
90
,
,
91
,
,
92
.
,
93
,
,
,
,
94
,
,
-
95
.
96
.
.
97
.
,
98
.
99
.
100
.
-
.
101
,
.
102
.
,
?
.
103
104
.
,
-
105
,
.
106
.
107
,
.
108
.
109
.
,
,
,
110
-
,
,
,
,
,
111
,
,
,
112
,
,
,
113
,
,
114
.
115
116
117
118
.
119
120
121
122
.
123
,
.
124
,
,
125
,
.
126
,
,
.
127
.
-
,
128
.
129
,
,
130
,
.
131
,
.
,
132
,
.
133
,
134
;
-
,
-
;
-
135
,
-
;
136
.
137
,
138
.
139
-
.
140
,
141
,
.
142
,
;
143
,
,
,
.
144
,
145
.
!
146
-
147
,
.
148
-
,
;
149
-
,
150
-
-
;
-
-
151
,
152
,
;
153
.
154
,
,
155
,
,
156
,
,
157
,
.
158
-
,
159
,
,
160
-
-
,
161
.
162
163
.
,
164
.
-
,
165
.
,
166
.
167
168
.
,
,
169
-
,
170
-
.
,
171
,
.
172
;
173
.
.
174
,
.
175
;
176
;
177
,
178
-
,
179
"
"
.
180
,
,
181
,
,
182
,
183
.
184
.
.
-
.
185
.
186
,
,
187
?
.
,
188
.
.
189
-
,
190
,
,
,
,
191
.
192
;
193
,
,
;
194
,
,
,
,
;
,
195
,
,
,
,
196
,
,
,
197
,
.
198
;
;
199
.
,
200
,
,
201
:
202
,
,
-
.
203
-
!
-
.
-
204
.
205
-
?
-
.
-
?
206
-
-
,
.
207
-
?
208
-
.
209
210
211
212
.
,
213
214
215
216
.
;
217
.
,
.
218
,
,
-
,
219
-
,
220
,
221
.
222
.
,
223
,
.
224
,
;
225
,
,
226
,
,
227
,
228
,
,
229
230
,
,
231
,
-
232
,
.
.
233
.
234
.
235
.
236
.
,
,
237
,
;
-
238
,
.
,
239
,
,
,
240
,
.
241
,
;
242
,
.
243
.
244
,
,
245
"
"
:
,
246
,
247
.
;
248
,
249
,
-
250
-
,
.
,
251
,
,
252
,
,
253
.
,
254
,
-
255
,
,
,
,
256
-
,
.
257
,
,
258
,
.
259
!
.
260
.
,
261
,
;
-
,
262
,
,
263
.
,
264
.
265
,
-
,
266
,
.
267
,
,
268
,
,
269
.
-
,
270
.
271
-
272
,
273
-
.
274
.
275
.
,
276
.
,
,
277
,
,
,
,
278
.
,
.
279
,
,
,
280
:
281
.
.
.
,
.
282
,
.
283
.
,
284
'
.
285
,
286
,
.
287
,
,
288
.
289
,
.
.
290
,
.
?
291
.
,
292
,
.
293
,
.
294
.
,
;
295
,
.
,
296
,
,
297
.
298
299
,
.
,
300
,
:
301
,
,
,
302
-
,
;
303
;
-
304
-
,
,
,
305
;
-
'
.
306
.
307
.
308
309
.
,
310
.
311
,
,
,
,
312
,
,
,
313
,
,
,
,
314
,
-
,
315
,
.
,
316
,
-
,
-
317
,
,
,
318
,
,
,
,
319
,
.
320
-
,
,
,
,
321
,
,
,
,
322
,
,
323
-
.
324
,
,
.
325
326
327
328
.
329
330
331
332
,
,
,
.
333
,
"
"
.
334
,
,
,
335
,
.
,
336
.
.
337
.
338
,
339
,
"
"
.
340
,
,
:
.
341
,
342
,
,
343
,
;
-
344
.
345
-
,
,
346
.
347
.
348
.
,
,
349
.
350
.
,
-
,
351
,
,
.
352
.
,
353
-
-
,
354
,
,
355
,
;
356
-
,
357
.
358
.
,
,
.
359
,
.
.
360
,
.
361
.
,
362
-
,
.
363
,
,
,
364
-
365
,
,
,
,
366
.
367
:
368
.
.
?
369
,
:
370
.
371
372
373
374
.
375
376
377
378
.
379
,
380
.
,
-
381
.
,
382
,
.
,
383
,
.
384
-
385
.
,
386
,
.
387
-
-
388
;
-
;
-
389
;
-
-
390
;
-
391
;
-
.
392
393
,
,
-
394
.
,
;
395
.
396
,
397
,
.
398
,
,
399
,
.
400
,
-
401
,
-
,
402
.
:
403
,
-
404
,
.
405
,
,
406
.
,
407
,
408
,
;
-
409
,
410
,
.
,
411
,
,
,
412
"
"
.
413
,
,
414
,
,
415
.
416
,
417
,
,
,
418
.
,
419
-
,
,
420
,
421
,
;
422
,
-
423
.
,
,
424
,
,
,
425
,
426
.
,
,
427
,
,
.
428
,
429
.
.
430
,
431
;
,
432
,
,
433
;
434
435
436
,
,
,
437
;
-
!
-
438
,
,
439
-
,
-
.
,
440
,
-
-
441
,
442
,
,
443
444
-
,
,
445
,
-
.
446
,
447
,
.
448
.
449
,
,
450
,
451
.
,
,
452
,
,
,
453
,
,
454
.
455
,
.
456
,
-
,
457
,
,
458
,
.
459
,
,
460
.
461
,
,
462
.
,
463
,
.
464
,
,
465
,
466
,
,
467
.
468
469
(
.
)
.
.
-
,
,
470
,
-
,
,
,
471
,
-
,
,
,
472
,
,
,
-
,
473
-
,
,
-
,
474
,
,
-
475
.
,
476
-
477
.
478
479
:
480
.
,
,
481
.
482
;
483
,
484
,
.
485
,
486
.
487
,
488
489
.
490
:
.
491
,
,
492
,
,
493
.
494
,
;
495
;
,
,
496
,
,
,
,
,
,
.
497
,
,
;
498
,
.
499
,
;
-
500
.
,
,
-
501
,
-
,
.
,
502
,
503
,
-
,
504
.
,
505
,
.
506
507
.
508
,
.
509
,
-
510
.
-
.
511
.
512
,
513
,
.
514
515
;
516
;
:
"
,
"
.
517
,
,
518
,
,
519
,
,
520
.
521
522
523
524
*
.
,
*
525
526
527
528
529
.
530
531
532
533
.
534
.
535
,
.
536
.
537
,
,
538
,
,
539
,
,
540
,
,
-
541
.
542
,
,
543
,
,
,
,
-
544
.
,
,
545
.
546
.
,
,
547
.
,
!
548
,
,
549
.
550
.
.
551
,
.
.
552
,
,
553
,
.
554
-
,
.
555
,
,
,
556
,
,
557
.
,
-
558
,
,
,
,
559
.
,
,
.
560
.
561
,
,
,
562
.
-
.
563
,
,
-
564
,
-
,
565
"
"
.
566
-
.
,
,
567
-
,
568
.
569
;
,
,
570
.
571
.
,
.
,
572
,
573
.
574
.
.
,
575
,
.
576
.
577
,
578
.
,
,
.
579
-
,
,
580
-
.
.
581
,
.
582
.
,
.
583
.
?
584
?
?
,
585
,
-
.
586
,
.
587
.
588
,
,
,
,
,
589
,
590
,
591
,
,
592
.
,
593
-
.
594
,
595
.
,
596
.
,
.
597
,
,
598
.
599
,
.
600
,
601
,
,
.
602
,
.
603
,
,
.
604
,
.
605
,
.
606
,
,
607
.
,
608
,
,
,
,
.
609
,
,
.
610
.
,
611
,
612
,
.
.
613
,
,
614
.
615
-
,
,
616
,
,
617
,
,
618
,
,
,
.
619
,
620
.
621
.
622
,
.
623
.
624
,
.
625
,
,
626
.
,
627
-
.
628
.
,
629
-
,
,
,
.
-
630
,
631
-
,
,
632
,
,
633
-
,
-
.
634
,
635
"
"
,
-
,
636
;
-
.
637
:
-
638
.
,
,
639
640
;
,
641
,
-
,
-
642
.
-
,
,
643
,
644
645
,
.
-
,
646
-
,
647
.
-
,
-
,
-
,
648
,
-
,
,
649
-
,
650
.
,
651
-
,
,
652
,
653
-
,
,
.
654
,
655
,
,
656
-
.
,
,
,
657
,
658
,
,
659
,
,
660
,
,
"
"
,
661
,
,
662
.
.
663
,
,
,
,
664
,
,
.
665
-
.
666
.
.
,
667
.
,
668
.
,
669
.
,
,
670
.
?
671
?
,
672
,
?
673
-
,
-
674
?
,
?
675
,
676
-
,
?
!
677
.
-
.
678
,
.
679
.
,
680
,
,
;
681
,
.
682
.
?
683
?
,
684
.
.
685
.
686
-
687
.
,
,
688
.
,
689
,
-
,
-
-
,
690
,
,
,
.
691
.
692
;
,
.
693
,
,
,
694
,
,
695
,
,
696
,
.
,
697
,
698
.
699
,
,
700
,
701
,
,
.
702
,
.
703
.
704
,
,
705
;
,
.
706
,
.
707
.
708
;
,
,
709
,
710
.
.
711
,
,
,
,
712
,
,
,
713
.
714
-
.
715
,
,
716
,
.
717
718
719
720
.
721
722
723
724
.
,
725
,
726
;
;
727
728
,
,
-
.
729
730
,
-
,
-
,
731
-
.
732
,
,
.
733
,
,
734
,
.
735
,
736
.
,
737
,
,
738
,
.
.
739
,
740
.
.
,
741
,
,
,
742
,
.
743
.
744
,
,
.
745
,
-
.
,
746
.
.
747
,
,
748
,
.
,
,
.
749
.
?
750
.
751
,
.
752
,
,
,
753
.
.
754
755
"
"
,
:
756
,
.
757
.
758
,
.
,
759
,
.
,
760
,
.
761
,
,
762
,
,
763
,
-
,
,
764
-
,
,
765
-
"
"
,
.
766
767
.
"
"
768
"
"
,
"
"
,
,
769
.
770
,
.
771
,
772
.
.
773
,
,
774
,
775
.
,
,
776
.
,
777
,
,
.
778
779
,
,
,
780
.
,
781
.
782
,
,
783
.
,
784
,
,
,
785
,
,
786
,
,
787
.
,
788
,
.
789
,
,
,
,
790
,
,
.
791
792
793
794
.
,
795
796
797
798
:
799
800
.
801
802
,
.
803
,
.
804
,
805
,
,
,
806
,
,
.
807
808
,
.
809
.
810
.
811
,
,
812
.
,
813
,
,
.
814
,
815
.
,
:
,
816
,
,
,
.
817
,
,
818
.
.
819
820
.
,
,
,
,
821
,
-
,
,
-
,
,
822
.
823
,
,
,
,
824
;
,
825
,
,
.
826
:
,
,
827
.
828
829
,
,
,
830
,
,
831
,
-
832
.
833
,
,
,
834
.
835
?
836
,
.
837
,
838
.
839
.
-
,
-
.
840
.
841
,
,
842
.
843
,
,
844
,
,
-
845
.
846
.
847
,
,
848
,
,
849
,
,
,
,
,
850
,
.
851
,
,
.
852
.
853
.
854
:
855
"
"
.
856
,
,
857
,
858
,
,
.
859
,
860
,
.
861
,
862
,
,
,
,
863
,
.
864
,
865
,
-
866
.
.
867
,
868
.
-
.
869
.
870
?
.
871
:
872
,
.
,
873
,
,
,
874
.
875
:
,
876
-
,
-
.
877
,
,
878
,
-
.
879
,
880
?
.
.
881
.
882
,
,
883
.
884
,
,
885
.
886
,
,
887
.
888
.
.
,
889
,
.
890
.
891
,
892
,
.
893
,
894
.
?
895
896
,
.
897
.
,
898
,
899
,
.
,
900
,
,
901
,
.
-
.
902
.
903
-
904
.
905
.
906
,
,
907
.
,
,
908
,
,
909
,
,
.
,
,
910
,
,
.
911
,
912
.
:
913
-
!
!
914
915
,
:
916
-
,
,
!
917
,
-
,
918
,
,
,
-
919
.
920
,
,
,
921
.
,
922
,
,
-
,
923
,
,
,
924
.
925
,
-
926
.
927
928
929
930
.
931
932
933
934
.
935
.
936
;
937
.
938
,
;
939
,
.
940
,
941
.
,
,
.
942
,
,
,
943
.
,
,
,
944
.
,
;
,
945
,
,
.
,
946
,
,
947
,
.
,
948
,
.
,
949
,
.
950
,
951
.
,
.
952
.
953
,
954
.
955
,
,
,
.
956
.
957
,
,
958
,
.
959
.
960
,
,
961
:
.
962
,
963
.
,
.
964
:
?
,
965
966
.
,
.
967
.
968
.
,
969
,
,
,
,
970
,
.
971
,
,
,
972
,
,
,
973
-
.
974
,
975
,
,
,
976
.
,
977
-
,
,
,
978
,
.
979
,
,
980
,
,
981
.
.
982
,
983
,
984
-
,
,
,
985
-
,
-
,
986
,
987
,
,
988
,
.
989
990
.
,
,
991
,
,
,
992
,
:
"
"
.
993
.
994
.
995
,
996
-
,
997
'
.
998
-
,
999
,
-
.
.
1000