разобрали мостовую и соорудили из булыжников, прямо против баррикады,
небольшую низкую стену, нечто вроде защитного вала, дюймов восемнадцати
высотой. За левым углом вала виднелась головная колонна пригородного
батальона, сосредоточенного на улице Сен-Дени.
Анжольрасу в его засаде послышался тот особенный шум, какой бывает,
когда достают из зарядных ящиков жестянки с картечью, и он увидел, как
наводчик перевел прицел и слегка наклонил влево дуло пушки. Затем канониры
принялись заряжать орудие. Наводчик сам схватил фитиль и поднес к запалу.
- Нагните головы, прижмитесь к стене! - крикнул Анжольрас. - Станьте на
колени вдоль баррикады!
Повстанцы, толпившиеся у кабачка или покинувшие боевой пост при
появлении Гавроша, стремглав бросились к баррикаде, но прежде чем они успели
исполнить приказ Анжольраса, раздался выстрел и страшное шипение картечи.
Это был оглушительный залп.
Снаряд был направлен в отсек баррикады. Отскочив от стены, осколки
рикошетом убили двоих и ранили троих.
Было ясно, что если так будет продолжаться, баррикада не устоит: пули
пробивали ее.
Послышались тревожные возгласы.
- Попробуем помешать второму выстрелу! - сказал Анжольрас.
Опустив ниже ствол карабина, он прицелился в наводчика, который в эту
минуту, нагнувшись над орудием, проверял и окончательно устанавливал прицел.
Наводчик был красивый сержант артиллерии, молодой, белокурый, с тонким
лицом и умным выражением, характерным для войск этого грозного рода оружия,
которое призвано, совершенствуясь в ужасном истреблении, убить в конце
концов самую войну.
Комбефер, стоя рядом с Анжольрасом, глядел на юношу.
- Как жаль! - сказал он. - До чего отвратительна эта бойня! Право,
когда не будет королей, не будет и войн. Ты целишься в сержанта, Анжольрас,
и даже не глядишь на него. Подумай: быть может, это прекрасный юноша,
отважный, умный, ведь молодые артиллеристы - народ образованный; у него
отец, мать, семья, он, вероятно, влюблен, ему самое большее двадцать пять
лет, он мог бы быть твоим братом.
- Он и есть мой брат, - произнес Анжольрас.
- Ну да, и мой тоже, - продолжал Комбефер. - Послушай, давай пощадим
его!
- Оставь. Так надо.
По бледной, как мрамор, щеке Анжольраса медленно скатилась слеза.
В ту же минуту он спустил курок. Блеснул огонь. Вытянув руки вперед и
закинув голову, словно стараясь вдохнуть воздух, артиллерист два раза
перевернулся на месте, затем повалился боком на пушку и остался недвижим.
Видно было, что по спине его, между лопатками, течет струя крови. Пуля
пробила ему грудь навылет. Он был мертв.
Пришлось унести его и заменить другим. На этом баррикада выгадала
несколько минут.
Глава девятая. НА ЧТО МОГУТ ПРИГОДИТЬСЯ СТАРЫЙ ТАЛАНТ БРАКОНЬЕРА И МЕТКОСТЬ В СТРЕЛЬБЕ, ПОВЛИЯВШИЕ НА ПРИГОВОР 1796 ГОДА
На баррикаде стали совещаться. Скоро снова начнут палить из пушки. Под
картечью им не протянуть и четверти часа. Необходимо было ослабить силу
удара.
Анжольрас отдал приказание:
- Вон туда надо положить тюфяк.
- У нас нет лишних, - возразил Комбефер, - на них лежат раненые.
Жан Вальжан, сидевший на тумбе поодаль, на углу кабачка, поставив ружье
между колен, до этой минуты не принимал никакого участия в происходящем.
Казалось, он не слышал, как бойцы ворчали вокруг него:
- Экая досада! Ружье пропадает зря.
Услыхав приказ Анжольраса, он поднялся.
Припомним, что, как только на улице Шанврери появились повстанцы,
какая-то старуха, предвидя стрельбу, загородила свое окно тюфяком. Это было
чердачное окошко на крыше шестиэтажного дома, стоявшего немного в стороне от
баррикады. Тюфяк, растянутый поперек окна, снизу подпирали два шеста для
сушки белья, а вверху его удерживали две веревки, привязанные к гвоздям,
вбитым в оконные наличники. Эти веревки, тонкие, как волоски,ясно
выделялись на фоне неба.
- Дайте мне кто-нибудь двуствольный карабин! - сказал Жан Вальжан.
Анжольрас, только что перезарядивший ружье, протянул ему свое.
Жан Вальжан прицелился в мансарду и выстрелил.
Одна из веревок, поддерживавших тюфяк, оборвалась.
Тюфяк держался теперь только на одной.
Жан Вальжан выпустил второй заряд. Вторая веревка хлестнула по окошку
мансарды. Тюфяк скользнул меж шестами и упал на мостовую.
Баррикада зааплодировала.
Все кричали в один голос:
- Вот и тюфяк!
- Так-то так, - заметил Комбефер, - но кто пойдет за ним?
В самом деле, тюфяк упал впереди баррикады, между нападавшими и
осажденными. Мало того, несколько минут назад солдаты, взбешенные гибелью
сержанта-наводчика, залегли за устроенным ими валом из булыжников и открыли
огонь по баррикаде, чтобы заменить пушку, поневоле молчавшую в ожидании
пополнения орудийного расчета. Повстанцы не отвечали на пальбу, чтобы не
тратить боевых припасов. Для баррикады ружья были не страшны, но улица,
засыпаемая пулями, грозила гибелью.
Жан Вальжан пролез через оставленную в баррикаде брешь, вышел на улицу,
под градом пуль добрался до тюфяка, поднял его, взвалил на спину и вернулся
на баррикаду.
Он загородил тюфяком опасный пролом и так приладил его к стене, что
артиллеристы не могли его видеть.
Покончив с этим, стали ждать залпа.
И вот он раздался.
Пушка с ревом изрыгнула картечь. Но рикошета не получилось. Картечь
застряла в тюфяке. Задуманный эффект удался. Баррикада быланадежно
защищена.
- Гражданин! - обратился Анжольрас к Жану Вальжану. - Республика
благодарит вас.
Боссюэ хохотал от восторга. Он восклицал:
- Просто неприлично, что тюфяк обладает таким могуществом. Жалкая
подстилка торжествует над громовержцем! Все равно, слава тюфяку, победившему
пушку!
Глава десятая. ЗАРЯ
В эту самую минуту Козетта проснулась.
У нее была узкая, чистенькая, скромная комнатка с высоким окном,
выходившим на задний двор, на восток.
Козетта ничего не знала о том, что происходило в Париже. Накануне она
нигде не была и уже ушла в свою спальню, когда Тусен сказала:
- В городе что-то неладно.
Козетта спала недолго, но крепко. Ей снились приятные сны, может быть,
потому, что ее постелька была совсем белая. Ей пригрезился кто-то похожий на
Мариуса, весь сияющий. Солнце светило ей прямо в глаза, когдаона
проснулась, и ей почудилось сначала, будто сон продолжается.
Сон навеял ей радостные мысли. Козетта совершенно успокоилась. Как
незадолго перед тем Жан Вальжан, она отогнала все тревоги; ей не хотелось
верить в несчастье. Она надеялась всем сердцем, сама не зная почему. Затем у
нее вдруг сжалось сердце. Она не видела Мариуса уже целых три дня. Но она
убедила себя, что он наверное получил ее письмо и знает теперь, где она; он
ведь так умен, он придумает способ с ней повидаться. И непременно придет
сегодня, может быть, даже утром. Было уже совсем светло, но лучи солнца
падали отвесно; еще рано, однако пора вставать, чтобы успеть встретить
Мариуса.
Она чувствовала, что не может жить без Мариуса и что одного этого
довольно, чтобы Мариус пришел. Никаких возражений не допускалось. Ведь это
было бесспорно. И то уже нестерпимо, что ей пришлось страдать целых три дня.
Три дня не видеть Мариуса - как только господь бог допустил это! Теперь все
жестокие шутки судьбы, все испытания позади. Мариус придет и принесет добрые
вести. Такова юность: она быстро осушает слезы, она считает страдание
ненужным и не приемлет его. Юность - улыбка будущего, обращенная к
неведомому, то есть к самому себе. Быть счастливой - естественно для юности,
самое дыхание ее как будто напоено надеждой.
К тому же Козетта никак не могла припомнить, что говорил ей Мариус о
возможном своем отсутствии - самое большее на один день - и чем он объяснял
его. Все мы замечали, как ловко прячется монета, если ее уронишь на землю, с
каким искусством превращается она в невидимку. Бывает, что имысли
проделывают с нами такую же штуку: они забиваются куда-то в уголок мозга - и
кончено, они потеряны, припомнить их невозможно. Козетта подосадовала на
бесплодные усилия своей памяти. Она сказала себе, что очень совестно и
нехорошо с ее стороны позабыть, что ей сказал Мариус.
Она встала с постели и совершила двойное омовение - души и тела,
молитву и умывание.
Можно лишь в крайнем случае ввести читателя в спальню новобрачных, но
никак не в девичью спальню. Даже стихи редко на это осмеливаются, а прозе
вход туда запрещен.
Это чашечка нераспустившегося цветка, белизнавомраке,бутон
нераскрывшейся лилии, куда не должен заглядывать человек, пока в нее не
заглянуло солнце. Женщина, еще не расцветшая, священна. Полураскрытая
девичья постель, прелестная нагота, боящаяся самой себя, белая ножка,
прячущаяся в туфле, грудь, которую прикрывают перед зеркалом, словно у
зеркала есть глаза, сорочка, которую поспешно натягивают на обнаженное
плечо, если скрипнет стул или проедет мимо коляска, завязанные ленты,
застегнутые крючки, затянутые шнурки, смущение, легкая дрожь от холода и
стыдливости, изящная робость движений, трепет испуга там, где нечего
бояться, последовательные смены одежд, очаровательных, как предрассветные
облака, - рассказывать об этом не подобает, упоминать об этом - и то уже
дерзость.
Человек должен взирать на пробуждениедевушкисещебольшим
благоговением, чем на восход звезды. Беззащитность должна внушать особое
уважение. Пушок персика, пепельный налет сливы,звездочкиснежинок,
бархатистые крылья бабочки - все это грубо в сравнении с целомудрием,
которое даже не ведает, что оно целомудренно. Молодая девушка - это неясная
греза, но еще не воплощение любви. Ее альков скрыт в темной глубине идеала.
Нескромный взор - грубое оскорбление для этого смутного полумрака. Здесь
даже созерцать - значит осквернять.
Поэтому мы не будем описывать милой утренней суетни Козетты.
В одной восточной сказке говорится, что бог создал розу белой, но Адам
взглянул на нее, когда она распустилась, и она застыдилась и заалела. Мы из
тех, кто смущается перед молодыми девушками и цветами, мы преклоняемся перед
ними.
Козетта быстро оделась, причесалась, убрала волосы, что было очень
просто в те времена, когда женщины не взбивали еще кудрей, подсовывая снизу
подушечки и валики, и не носили накладных буклей. Потом она растворила окно
и осмотрелась, в надежде разглядеть хоть часть улицы, угол дома, кусочек
мостовой, чтобы не пропустить появления Мариуса. Но из окна ничего нельзя
было увидеть. Внутренний дворик окружали довольно высокие стены, а в
просветах меж ними виднелись какие-то сады. Козетта нашла, что сады
отвратительны: первый раз в жизни цветы показались ей безобразными. Любой
кусочек канавы на перекрестке понравился бы ей гораздо больше. Она стала
смотреть в небо, словно думая, что Мариус может явиться и оттуда.
Вдруг она расплакалась. Это было вызвано не переменчивостьюее
настроений, но упадком духа от несбывшихся надежд. Она смутно почувствовала
что-то страшное. Вести и впрямь иногда доносятся по воздуху. Она говорила
себе, что не уверена ни в чем, что потерять друг друга из виду - значит
погибнуть, и мысль, что Мариус мог бы явиться ей с неба, показалась ей уже
не радостной, а зловещей.
Потом набежавшие тучки рассеялись, вернулись покой и надежда, и
невольная улыбка, полная веры в бога, вновь появилась на ее устах.
В доме все еще спали. Здесь царила безмятежная тишина. Ни одна ставня
не отворялась. Каморка привратника была заперта, Тусен еще не вставала, и
Козетта решила, что и отец ее, конечно, спит. Видно много пришлось ей
выстрадать и страдать еще до сих пор, если она пришла к мысли, что отец ее
жесток; но она полагалась на Мариуса. Затмение такого светила казалось ей
совершенно невозможным. Время от времени она слышала вдалеке какие-то глухие
удары и говорила себе: "Как странно, что в такой ранний час хлопают
воротами!" То были пушечные залпы, громившие баррикаду.
Под окном Козетты, на несколько футов ниже, на старом почерневшем
карнизе прилепилось гнездо стрижа; край гнезда слегка выдавался за карниз, и
сверху можно было заглянуть в этот маленький рай. Мать сидела в гнезде,
распустив крылья веером над птенцами, отец порхал вокруг, принося в клюве
корм и поцелуи. Восходящее солнце золотило это счастливое семейство, здесь
царил в веселье и торжестве великий закон размножения, в сиянии утра
расцветала нежная тайна. С солнцем в волосах, с мечтами в душе, освещенная
зарей и светившаяся любовью, Козетта невольнонаклониласьи,едва
осмеливаясь признаться, что думает оМариусе,залюбоваласьптичьим
семейством, самцом и самочкой, матерью и птенцами, охваченная тем глубоким
волнением, какое вызывает в чистой девушке вид гнезда.
Глава одиннадцатая. РУЖЬЕ, КОТОРОЕ БЬЕТ БЕЗ ПРОМАХА, НО НИКОГО НЕ УБИВАЕТ
Осаждавшие продолжали вести огонь. Ружейные выстрелы чередовались с
картечью, правда, не производя особых повреждений. Пострадала только верхняя
часть фасада "Коринфа"; окна второго этажа и мансарды под крышей, пробитые
пулями и картечью, постепенно разрушались. Бойцам, занимавшим этот пост,
пришлось его покинуть. Впрочем, в том и состоит тактика штурма баррикад:
стрелять как можно дольше, чтобы истощить боевые запасы повстанцев, если те
по неосторожности вздумают отвечать. Как только по более слабому ответному
огню станет заметно, что патроны и порох на исходе, дают приказ идти на
приступ. Анжольрас не попался в эту ловушку: баррикада не отвечала.
При каждом залпе Гаврош оттопыривал щеку языком в знак глубочайшего
презрения.
- Ладно, - говорил он, - рвите тряпье, нам как раз нужна корпия.
Курфейрак громко требовал объяснений, почему картечь не попадает в
цель, и кричал пушке:
- Эй, тетушка, ты что-то заболталась!
В бою стараются интриговать друг друга, как на балу. Вероятно, молчание
редута начало беспокоить осаждавших и заставило их опасаться какой-нибудь
неожиданности; необходимо было заглянуть через груду булыжников и разведать,
что творится за этой бесстрастной стеной, которая стояла под огнем, не
отвечая на него. Вдруг повстанцы увидели на крыше соседнего дома блиставшую
на солнце каску. Прислонясь к высокой печной трубе, там стоял пожарный,
неподвижно, словно на часах. Взгляд его был устремлен вниз,внутрь
баррикады.
- Этот соглядатай нам вовсе ни к чему, - сказал Анжольрас.
Жан Вальжан вернул карабин Анжольрасу, но у него оставалось ружье.
Не говоря ни слова, он прицелился в пожарного, и в ту же секунду сбитая
пулей каска со звоном полетела на мостовую. Испуганный солдат скрылся.
На его посту появился другой наблюдатель. Это уже был офицер. Жан
Вальжан, перезарядив ружье, прицелился во вновь пришедшего и отправил каску
офицера вдогонку за солдатской каской. Офицер не стал упорствовать и
мгновенно ретировался. На этот раз намек был принят к сведению. Больше никто
не появлялся на крыше; слежка за баррикадой прекратилась.
- Почему вы не убили его? - спросил Боссюэ у Жана Вальжана.
Жан Вальжан не ответил.
Глава двенадцатая. БЕСПОРЯДОК НА СЛУЖБЕ ПОРЯДКА
- Он не ответил на мой вопрос, - шепнул Боссюэ на ухо Комбеферу.
- Этот человек расточает благодеяния при помощи ружейных выстрелов, -
ответил Комбефер.
Те, кто хоть немного помнит эти давно прошедшие события, знают, что
национальная гвардия предместий храбро боролась с восстаниями. Особенно
яростной и упорной она показала себя в июньские дни 1832 года. Какой-нибудь
безобидный кабатчик из "Плясуна", "Добродетели" или "Канавки", чье заведение
бастовало по случаю мятежа, дрался, как лев, видя, что его танцевальная зала
пустует, и шел на смерть за порядок, олицетворением которого считал свой
трактир. В ту эпоху, буржуазную и вместе с тем героическую, рыцари идеи
стояли лицом к лицу с паладинами наживы. Прозаичность побуждений нисколько
не умаляла храбрости поступков. Убыль золотых запасов заставляла банкиров
распевать "Марсельезу". Буржуа мужественно проливали кровь ради прилавка и
со спартанским энтузиазмом защищали свою лавчонку - этот микрокосм родины.
В сущности это было очень серьезно. В борьбу вступали новые социальные
силы в ожидании того дня, когда наступит равновесие.
Другим характерным признаком того времени было сочетание анархии с
"правительственностью" (варварское наименование партии благонамеренных).
Стояли за порядок, но без дисциплины. То барабан внезапно бил сбор по
прихоти полковника национальной гвардии; то капитан шел в огоньпо
вдохновению, а национальный гвардеец дрался "за идею" на свой страх и риск.
В опасные минуты, в решительные дни действовали не столько по приказам
командиров, сколько по внушению инстинкта. В армии, которая защищала
правопорядок, встречались настоящие смельчаки, разившиемечом,вроде
Фаннико, или пером, как Анри Фонфред.
Цивилизация, к несчастью, представленная в ту эпоху скорее объединением
интересов, чем союзом принципов, была, или считала себя, в опасности; она
взывала о помощи, и каждый, воображая себя ее оплотом, охранял ее, защищал и
выручал, как умел; первый встречный брал на себя задачу спасения общества.
Усердие становилось иногда гибельным. Какой-нибудь взвод национальных
гвардейцев своей властью учреждал военный совет и в пять минут выносил и
приводил в исполнение приговор над пленным повстанцем. Жан Прувер пал
жертвой именно такого суда. Это был свирепый закон Линча, который ни одна
партия не имеет права ставить в упрек другой, так как он одинаково
применяется и в республиканской Америке и в монархической Европе. Но суду
Линча легко было впасть в ошибку. Как-то в дни восстания, на Королевской
площади, национальные гвардейцы погнались было со штыками наперевес за
молодым поэтом Поль-Эме Гранье, и он спасся только потому, что спрятался в
подворотне дома N 6. Ему кричали: "Вот еще один сен-симонист!", его чуть не
убили. На самом же деле он нес под мышкой томик мемуаров герцога Сен-Симона.
Какой-то национальный гвардеец прочел на обложке слово "Сен-Симон" и
завопил: "Смерть ему!"
6 июня 1832 года отряд национальных гвардейцев предместья под командой
вышеупомянутого капитана Фаннико по собственной прихоти и капризу обрек себя
на уничтожение на улице Шанврери. Этот факт, как он ни странен, был
установлен судебным следствием, назначенным после восстания 1832 года.
Капитан Фаннико, нечто вроде кондотьера порядка, нетерпеливый и дерзкий
буржуа, из тех, кого мы только что охарактеризовали,фанатичныйи
своенравный приверженец "правительственности", немогустоятьперед
искушением открыть огонь до назначенного срока - он домогался чести овладеть
баррикадой в одиночку, то есть силами одного своего отряда. Взбешенный
появлением на баррикаде красного флага, а вслед за ним старого сюртука,
принятого им за черный флаг, он начал громко ругать генералов и корпусных
командиров, которые изволят где-то там совещаться, не видя, что настал час
решительной атаки, и, как выразился один из них, "предоставляют восстанию
вариться в собственном соку". Сам же он находил, что баррикада вполне
созрела для атаки и, как всякий зрелый плод, должна пасть; поэтому он
отважился на штурм.
Его люди были такие же смельчаки, как он сам, - "бесноватые", как
сказал один свидетель. Рота его, та самая, что расстреляла поэта Жана
Прувера, была головным отрядом батальона, построенного на углу улицы. В ту
минуту, когда этого меньше всего ожидали, капитан повел своих солдат в атаку
на баррикаду. Это нападение, в котором было больше пыла, чем военного
искусства, дорого обошлось отряду Фаннико. Не успели они пробежать и
половины расстояния до баррикады, как их встретили дружным залпом. Четверо
смельчаков, бежавших впереди, были убиты выстрелами в упор у самого подножия
редута, и отважная кучка национальных гвардейцев, людей храбрых, но без
всякой военной выдержки, после некоторого колебанияпринужденабыла
отступить, оставив на мостовой пятнадцать трупов. Минута замешательства дала
повстанцам время перезарядить ружья, и нападавших настиг новый смертоносный
залп прежде, чем они успели отойти за угол улицы, служивший им прикрытием.
На миг отряд оказался между двух огней и попал под картечь своего же
артиллерийского орудия, которое, не получив приказа, продолжало стрельбу.
Бесстрашный и безрассудный Фаннико стал одной из жертв этой картечи. Он был
убит пушкой, то есть самим правопорядком.
Эта атака, скорее отчаянная, чем опасная, возмутила Анжольраса.
- Глупцы! - воскликнул он. - Они губят своих людей, и мы только попусту
тратим снаряды.
Анжольрас говорил, как истый командир восстания, да он и был таковым.
Отряды повстанцев и карательные отрядысражаютсянеравныморужием.
Повстанцы, быстро истощая свои запасы, не могут тратить лишние снаряды и
жертвовать лишними людьми. Им нечем заменить ни пустой патронной сумки, ни
убитого человека. Каратели, напротив, располагая армией, не дорожат людьми
и, располагая Венсенским арсеналом, не жалеют патронов. У карателей столько
же полков, сколько бойцов на баррикаде, и столько же арсеналов, сколько на
баррикаде патронташей. Вот почему эта неравная борьба одного против ста
всегда кончается разгромом баррикад, если только внезапно не вспыхнет
революция и не бросит на чашу весов свой пылающий меч архангела. Бывает и
так. Тогда все приходит в движение, улицы бурлят, народные баррикады растут,
как грибы. Париж содрогается до самых глубин, ощущается присутствие guid
divinum {Чего то божественного (лат.).}, веет духом 10 августа, веет духом
29 июля, вспыхивает дивное зарево, грубая сила пятится, как зверь с
разинутой пастью, - и перед войском, разъяренным львом, спокойно, с величием
пророка, встает Франция.
Глава тринадцатая. ПРОБЛЕСКИ НАДЕЖДЫ ГАСНУТ
В хаосе чувств и страстей, волновавших защитников баррикады, было всего
понемногу: смелость, молодость, гордость, энтузиазм, идеалы, убежденность,
горячность, азарт, - а главное, лучи надежды.
Один из таких проблесков, одна из таких вспышек смутной надежды
внезапно озарила, в самый неожиданный миг, баррикаду Шанврери.
- Слушайте! - крикнул вдругАнжольрас,непокидавшийсвоего
наблюдательного поста. - Кажется, Париж просыпается.
И действительно: утром 6 июня, в течение часа или двух, могло казаться,
что мятеж разрастается. Упорный звон набата Сен-Мерри раздул кое-где тлеющий
огонь. На улице Пуарье, наулицеГравильевырослибаррикады.У
Сен-Мартенских ворот какой-то юноша с карабином напал в одиночку на целый
эскадрон кавалерии. Открыто, прямо посреди бульвара, он встал на одно
колено, вскинул ружье, выстрелом убил эскадронного командира и, обернувшись
к толпе, воскликнул:
- Вот и еще одним врагом меньше!
Его зарубили саблями. На улице Сен-Дени какая-то женщина стреляла в
муниципальных гвардейцев из окна. Видно было, как при каждом выстреле
вздрагивают планки жалюзи. На улице Виноградных лоз задержали подростка лет
четырнадцати с полными карманами патронов. На многие посты произвели
нападения. На углу улицы Бертен-Пуаре полк кирасир, во главе с генералом
Кавеньяком де Барань, неожиданно подвергся ожесточенному обстрелу. На улице
Планш-Мибре в войска швыряли с крыш битой посудой и кухонной утварью, - это
был дурной знак. Когда маршалуСультудоложилиобэтом,старый
наполеоновский воин призадумался, вспомнив слова Сюше при Сарагосе: "Когда
старухи начнут выливать нам на головы ночные горшки, мы пропали".
Эти грозные симптомы, появившиеся в то время, когда считалось, что бунт
уже подавлен, нараставший гнев толпы, искры, вспыхивавшие в глубоких залежах
горючего, которые называют предместьями Парижа, - все это сильно встревожило
военачальников. Они спешили потушить очаги пожара. До тех пор, пока не были
подавлены отдельные вспышки, отложили штурм баррикад Мобюэ, Шанврери и
Сен-Мерри, чтобы потом бросить против них все силы и покончить с ними одним
ударом. На улицы, охваченные восстанием, были направлены колонны войск; они
разгоняли толпу на широких проспектах и обыскивали переулки, направо,
налево, то осторожно и медленно, то стремительным маршем. Отряды вышибали
двери в домах, откуда стреляли; в то же время кавалерийские разъезды
рассеивали сборища на бульварах. Эти меры вызвали громкийропоти
беспорядочный гул, обычный при столкновениях народа с войсками. Именно этот
шум и слышал Анжольрас в промежуткахмеждуканонадойиружейной
перестрелкой. Кроме того, он видел, как на конце улицы проносили раненых на
носилках, и говорил Курфейраку:
- Эти раненые не с нашей стороны.
Однако надежда длилась недолго, луч ее быстро померк. Меньше чем в
полчаса все, что витало в воздухе, рассеялось; сверкнула молния, но грозы не
последовало, и повстанцы вновь почувствовали, как опускается над ними
свинцовый свод, которым придавило их равнодушиенарода,покинувшего
смельчаков на произвол судьбы.
Всеобщее восстание, как будто намечавшееся, заглохло; отныне внимание
военного министра и стратегия генералов могли сосредоточиться на трех или
четырех баррикадах, которые еще держались.
Солнце поднималось все выше.
Один из повстанцев обратился к Анжольрасу:
- Мы голодны. Неужто мы так и умрем, не поевши?
Анжольрас, все еще стоя у своей бойницы и не спуская глаз с конца
улицы, утвердительно кивнул головой.
Глава четырнадцатая, ИЗ КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛЬ УЗНАЕТ ИМЯ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ АНЖОЛЬРАСА
Сидя на камне рядом с Анжольрасом, Курфейрак продолжал издеваться над
пушкой, и всякий раз, как проносилось с отвратительным шипением темное
облако пуль, именуемое картечью, он встречал его взрывом насмешек.
- Ты совсем осипла, бедная старушенция, мне тебя жалко. Зря ты
надсаживаешься. Разве это гром? Это просто кашель.
Все вокруг хохотали.
Курфейрак и Боссюэ, отвага и жизнерадостность которых росли вместе с
опасностью, заменяли, по примеру г-жи Скаррон, пищу шутками, а вместо вина
угощали всех весельем.
- Я восторгаюсь Анжольрасом, - говорил Боссюэ. - Его невозмутимая
отвага восхищает меня. Он живет одиноко и потому, вероятно, всегда немного
печален; его величие обрекает его на вдовство. У нас, грешных, почти у всех
есть любовницы; они сводят нас с ума и превращают в храбрецов. Когда ты
влюблен, как тигр, нетрудно драться, как лев. Это лучший способ отомстить
нашим милым гризеткам за все их проделки. Роланд погиб, чтобы насолить
Анжелике. Всеми героическими подвигами мы обязаны женщинам. Мужчина без
женщины - что пистолет без курка; только женщина приводит его в действие. А
вот у Анжольраса нет возлюбленной. Он ни в кого не влюблен и тем не менее
бесстрашен. Быть холодным, как лед, и пылким, как огонь, - это просто
неслыханно.
Анжольрас, казалось, не слушал Боссюэ, но если бы кто стоял рядом с
ним, тот уловил бы, как он прошептал:
Patria {Родина (лат.).}.
Боссюэ продолжал шутить, как вдруг Курфейрак воскликнул:
- А вот еще одна!
И с важностью дворецкого, докладывающего о прибытии гостя, прибавил:
- Ее превосходительство Восьмидюймовка.
В самом деле, на сцене появилось новое действующее лицо - второе
пушечное жерло.
Артиллеристы, поспешно сняв с передков второе орудие, установили его
рядом с первым.
Это приближало развязку.
Несколько минут спустя оба орудия, быстро заряженные, открыли стрельбу
по редуту прямой наводкой; взводыпехотыигвардейцевпредместья
поддерживали огонь артиллерии ружейными выстрелами.
Где-то неподалеку также слышалась орудийная пальба. Пока обе пушки с
остервенением били по редуту улицы Шанврери, два других огненных жерла,
нацеленных с улицы Сен-Дени и с улицы Обри-ле-Буше, решетили баррикаду
Сен-Мерри. Четыре орудия перекликались, словно зловещее эхо.
Лай этих злобных псов войны звучал согласно.
Одна из пушек, стрелявших по баррикаде улицы Шанврери, палила картечью,
другая ядрами.
Пушка, стрелявшая ядрами, была приподнята, и ее прицел наведен с тем
расчетом, чтобы ядро било по самому краю острого гребня баррикады, разрушало
его и засыпало повстанцев осколками камней, точно картечью.
Такой способ стрельбы преследовал цель согнать бойцов со стены и
принудить их укрыться внутри; словом, это предвещало штурм.
Как только удастся ядрами прогнать бойцов баррикады с гребня стены и
картечью - от окон кабачка, колонны осаждающих немедленно хлынут на улицу,
уже не боясь, что их увидят и обстреляют, с ходу пойдут на приступ, как
вчера вечером, и - кто знает? - быть может, захватив повстанцев врасплох,
овладеют редутом.
- Нужно во что бы то ни стало обезвредить эти пушки, - сказал Анжольрас
и громко скомандовал: - Огонь по артиллеристам!
Все были наготове. Баррикада, так долго молчавшая, разразилась бешеным
огнем, один за другим раздались шесть или семь залпов, звучащих яростью и
торжеством; улицу заволокло густым дымом, и вскоре сквозь этот туман,
пронизанный огнем, можно было разглядеть, что две трети артиллеристов
полегли под колесами пушек. Те, кто выстоял, продолжали заряжать орудия с
тем же суровым спокойствием, однако выстрелы стали реже.
- Здорово! - сказал Боссюэ Анжольрасу. - Это успех.
Анжольрас ответил, покачав головой:
- Еще четверть часа такого успеха, и на баррикаде не останется даже
десяти патронов.
Должно быть, Гаврош слышал эти слова.
Глава пятнадцатая. ВЫЛАЗКА ГАВРОША
Вдруг Курфейрак заметил внизу баррикады, на улице, под самыми пулями,
какую-то тень.
Захватив в кабачке корзинку из-под бутылок, Гаврош вылез через отсек и
как ни в чем не бывало принялся опустошать патронташинациональных
гвардейцев, убитых у подножия редута.
- Что ты там делаешь? - крикнул Курфейрак.
Гаврош задрал нос кверху.
- Наполняю свою корзинку, гражданин.
- Да ты не видишь картечи, что ли?
- Эка невидаль! - отвечал Гаврош. - Дождик идет. Ну и что ж?
- Назад! - крикнул Курфейрак.
- Сию минуту, - ответил Гаврош и одним прыжком очутился посреди улицы.
Как мы помним, отряд Фаннико, отступая, оставил множество трупов.
Не менее двадцати убитых лежало на мостовой вдоль всей улицы. Это
означало двадцать патронташей для Гавроша и немалый запас патронов - для
баррикады.
Дым застилал улицу, как туман. Кто видел облако в ущелье меж двух
отвесных гор, тот может представить себе эту густую пелену дыма, как бы
уплотненную двумя темными рядами высоких домов. Она медленно вздымалась, все
постепенно заволакивалось мутью, и даже дневной свет меркнул. Сражавшиеся с
трудом различали друг друга с противоположных концов улицы, правда, довольно
короткой.
Мгла, выгодная для осаждавших и, вероятно, предусмотренная командирами,
которые руководили штурмом баррикады, оказалась на руку и Гаврошу.
Под покровом дымовой завесы и благодаря своему маленькому росту он
пробрался довольно далеко, оставаясь незамеченным. Без особого риска он
опустошил уже семь или восемь патронных сумок.
Он полз на животе, бегал на четвереньках, держа корзинку в зубах,
вертелся, скользил, извивался, переползал от одного мертвеца к другому и
опорожнял патронташи с проворством мартышки, щелкающей орехи.
С баррикады, от которой он отошел не так уж далеко, его не решались
громко окликнуть, боясь привлечь к нему внимание врагов.
На одном из убитых, в мундире капрала, Гаврош нашел пороховницу.
- Пригодится вина напиться, - сказал он, пряча ее в карман.
Продвигаясь вперед, он достиг места, где пороховой дым стал реже, и тут
стрелки линейного полка, залегшие в засаде за бруствером из булыжников, и
стрелки национальной гвардии, выстроившиеся на углу улицы, сразу указали
друг другу на существо, которое копошилось в тумане.
В ту минуту, как Гаврош освобождал от патронов труп сержанта, лежащего
у тумбы, в мертвеца ударила пуля.
- Какого черта! - фыркнул Гаврош. - Они убивают моих покойников.
Вторая пуля высекла искру на мостовой, рядом с ним. Третья опрокинула
его корзинку.
Гаврош оглянулся и увидел, что стреляет гвардия предместья.
Тогда он встал во весь рост и, подбоченясь, с развевающимися на ветру
волосами, глядя в упор на стрелявших в него национальных гвардейцев, запел:
Все обитатели Нантера
Уроды по вине Вольтера.
Все старожилы Палессо
Болваны по вине Руссо.
Затем подобрал корзинку, уложил в нее рассыпанные патроны, не потеряв
ни одного, и, двигаясь навстречу пулям, пошел опустошать следующую патронную
сумку. Мимо пролетела четвертая пуля. Гаврош распевал:
Не удалась моя карьера,
И это по вине Вольтера.
Судьбы сломалось колесо,
И в этом виноват Руссо.
Пятой пуле удалось только вдохновить его на третий куплет:
Я не беру с ханжей примера,
И это по вине Вольтера.
А бедность мною, как в серсо,
Играет по вине Руссо.
Так продолжалось довольно долго.
Это было страшное и трогательное зрелище. Гаврош под обстрелом как бы
поддразнивал врагов. Казалось, он веселился от души. Воробей задирал
охотников. На каждый залп он отвечал новым куплетом. В него целились
непрерывно и всякий раз давали промах. Беря его на мушку, солдаты и
национальные гвардейцы смеялись. Он то ложился, то вставал, прятался за
дверным косяком, выскакивал опять, исчезал, появлялся снова,убегал,
возвращался, дразнил картечь, показывал ей нос и в то же время не переставал
искать патроны, опустошать сумки и наполнять корзинку. Повстанцы следили за
ним с замиранием сердца. На баррикаде трепетали за него, а он - он распевал
песенки. Казалось, это не ребенок, не человек, а гном. Сказочный карлик,
неуязвимый в бою. Пули гонялись за ним, но он был проворнее их. Он как бы
затеял страшную игру в прятки со смертью; всякий раз, как курносый призрак
приближался к нему, мальчишка встречал его щелчком по носу.
Но одна пуля, более меткая или более предательская, чем другие, в конце
концов настигла этот блуждающий огонек. Все увидели, как Гаврош вдруг
пошатнулся и упал наземь. На баррикаде все вскрикнули в один голос; но в
этом пигмее таился Антей; коснуться мостовой для гамена значит то же, что
для великана коснуться земли; не успел Гаврош упасть, как поднялся снова. Он
сидел на земле, струйка крови стекала по его лицу; протянув обе руки кверху,
он обернулся в ту сторону, откуда раздался выстрел, и запел:
Я пташка малого размера,
И это по вине Вольтера.
Но могут на меня лассо
Накинуть по вине...
Он не кончил песни. Вторая пуля того же стрелка оборвала ее навеки. На
этот раз он упал лицом на мостовую и больше не шевельнулся. Маленький
мальчик с великой душой умер.
Глава шестнадцатая. КАК БРАТ МОЖЕТ СТАТЬ ОТЦОМ
В это самое время по Люксембургскому саду - ведь мы ничего не должны
упускать из виду в этой драме - шли двое детей, держась за руки. Одному
можно было дать лет семь, другому лет пять. Промокнув под дождем, они брели
по солнечной стороне аллеи, старший вел младшего; бледные, одетые в
лохмотья, они напоминали серых птичек.
- Мне ужасно хочется есть, - говорил младший.
Старший с покровительственным видом вел брата левой рукой, а в правой
держал прутик.
Они были совсем одни в саду. Здесь было пусто, так как полиция по
случаю восстания распорядилась запереть садовые ворота. Отряды войск,
стоявшие здесь бивуаком, ушли сражаться.
Как попали сюда эти ребята? Быть может, они убежали из незапертой
караульной будки, быть может, удрали из какого-нибудь уличного балагана,
который находился поблизости - у Адской заставы, или на площади перед
Обсерваторией, или на соседнем перекрестке, где возвышается фронтон с
надписью - Invenerunt parvulum pannis involutum {младенца, завернутого в
пеленки (лат.).}, а может быть, накануне вечером, при закрытии парка, они
обманули бдительность сторожей и спрятались на ночь в одном из павильонов
для чтения газет. Как бы то ни было, они бродили, где вздумается, и,
казалось, пользовались полной свободой. Если ребенок бродит, где вздумается,
и пользуется полной свободой, - значит, он заблудился. Бедные малыши и в
самом деле заблудились.
Это были те самые дети, о которых, как припомнит читатель, так
заботился Гаврош: сыновья Тенардье, подброшенные Жильнорману и проживавшие у
Маньон, которые теперь, словно опавшие листья, оторвались от всех этих
сломанных веток и катились по земле, гонимые ветром.
Их одежда, такая опрятная при заботливой Маньон, старавшейся угодить
Жильнорману, обратилась в рубище.
Отныне эти существа переходили в рубрику "покинутых детей", которых
статистика учитывает, а полиция подбирает, теряет и вновь находит на
парижской мостовой.
Лишь в такой тревожный день бедняжки и могли забраться в сад - если бы
сторожа их заметили, они прогнали бы этих оборвышей. Маленьких нищих не
пускают в общественные парки; между тем следовало бы подумать, что они, как
и прочие дети, имеют право любоваться цветами.
Эти двое проникли сюда через запертые решетки. Они нарушили правила.
Они прокрались в сад и остались там. Запертые ворота не дают сторожам права
отлучиться, надзор якобы продолжается, но ослаблен; сторожа, захваченные
общим волнением и больше заинтересованные тем, что происходило на улице, чем
в саду, уже не наблюдали за ним и проглядели двух маленьких преступников.
Накануне шел дождь, да и утром слегка накрапывало. Но июньские ливни не
идут в счет. Спустя час после грозы едва можно заметить, что этот ясный
чудесный день был залит слезами. Летом земля высыхает от слез так же быстро,
как щечка ребенка.
Во время летнего солнцестояния яркий полуденный свет словно пронзает
вас насквозь. Он завладевает всем. Он приникает и льнет к земле, как будто
сосет ее. Можно подумать, что солнце мучит жажда. Оно осушает ливень, как
стакан воды, и выпивает дождь одним глотком. Еще утром везде струились
ручьи, после полудня все покрыто пылью.
Нет ничего пленительнее зелени, омытой дождем и осушенной лучами
солнца; это свежесть, пронизанная теплом. Сады и луга, где корни утопают в
воде, а цветы - в солнечных лучах, курятся, словно сосуды с благовониями, и
источают все ароматы земли. Все смеется, поет и тянется вам навстречу. Вы
испытываете сладостное опьянение. Весна - преддверие рая; солнце помогает
человеку терпеть и ждать.
Некоторые люди и не требуют большего; есть смертные, которые говорят,
любуясь небесной лазурью: "Вот все, что нам нужно!" Есть мечтатели,
погруженные в мир чудес, в обожание природы, безразличные к добру и злу,
созерцатели вселенной, равнодушные к человеку, которые не понимают, зачем
беспокоиться о каких-то там голодных, о жаждущих, о наготе бедняка в зимнюю
стужу, об искривленном болезнью детском позвоночнике, об одре больного, о
чердаке, о тюремной камере, о лохмотьях девушки, дрожащей от холода, - зачем
расстраивать себя, когда можномечтать,лежаподдеревьями?Эти
уравновешенные бесстрастные души не знают жалости и всем довольны. Как ни
странно, им достаточно бесконечности. Великое стремлениечеловекак
конечному, которым можно овладеть, неведомо им. Конечное, предполагающее
прогресс, благородный труд, не занимает их мыслей. Все, что возникает из
сочетания человеческого ибожественного,бесконечногоиконечного,
ускользает от них. Лишь бы им стоять лицом к лицу с беспредельностью - и они
блаженствуют. Они не знают радости, им ведом лишь восторг. Созерцание - вот
их жизнь. История человечества для них всего лишь одна из страниц книги
мироздания. Она не вмещает Целого; великое Целое остается вовне, - стоит ли
заниматься такой мелочью, как человек? Человек страдает, что ж из этого? А
вы поглядите, как восходит Альдебаран! У матери нет большемолока,
новорожденный умирает, какое мне дело? Полюбуйтесь лучше, какую изумительную
розетку образует под микроскопом кружок сосновой заболони! Разве может
сравниться с этим самое тонкое кружево? Такие мыслители забывают о любви.
Зодиак настолько поглощает их внимание, что мешает им видеть плачущего
ребенка. Божество помрачает в них душу. Это племя отвлеченных умов, и
великих и ничтожных. Таким был Гораций, таким был Гете, может быть, даже
Лафонтен; это великолепные эгоисты, равнодушные зрители людских страданий.
Они не замечают Нерона, если погода хороша; солнце затмевает для них костер,
даже в зрелище смертной казни они ищут световых эффектов; они не слышат ни
криков, ни рыданий, ни предсмертного хрипа, ни набата, они все находят
прекрасным, если на дворе май, всем довольны, если над их головой плывут
пурпурные и золотистые облака, они твердо решили быть счастливыми, пока не
погаснет сияние звезд и не умолкнут птицы.
Это злополучные счастливцы. Онинеподозревают,чтодостойны
сострадания, а между тем это так. Кто не плачет, тот ничего не видит. Они
вызывают удивление и жалость, как вызвало бы жалость и удивление некое
существо, сочетающее в себе ночь и день, безглазое, но со звездою посреди
лба.
По мнению некоторых мыслителей, в бесстрастии и заключается высшая
философия. Пусть так, но в их превосходстве таится тяжкий недуг. Можно быть
бессмертным и вместе с тем хромым; тому примеру Вулкан. Можно подняться выше
человека и опуститьсянижеего.Природесвойственнобезграничное
несовершенство. Кто знает, не слепо ли само солнце?
Но как же быть тогда, кому верить? Solem quis dicere falsum audeat?
{Кто осмелиться назвать солнце лживым? (лат.) - Вергилий. "Георгики".}.
Неужели гении, богочеловеки, люди-светила, могут заблуждаться? Значит, и
то, что вверху, надо всем, на предельной высоте, в зените, то, что посылает
земле столько света, может видеть плохо, видеть мало, не видеть вовсе? Разве
это не должно привести в отчаяние? Нет, не должно. Но что же выше солнца?
Божество.
6 июня 1832 года, в одиннадцать часов утра, опустевший и уединенный
Люксембургский сад был восхитителен. Залитые ярким светом, рассаженные в
шахматном порядке деревья обменивались с цветами упоительным благоуханием и
ослепительными красками. Опьянев от полуденного солнца, тянулись друг к
другу ветки, словно искали объятий. В кленовой листве слышалось щебетанье
пеночек, ликовали воробьи, дятлы лазали по стволам каштанов, постукивая
клювами по трещинам коры. На длинных цветочных грядках царили горделивые
лилии; нет аромата божественнее, чем аромат белизны. Разносился пряный запах
гвоздики. Старые вороны времен Марии Медичи любезничали на верхушках густых
деревьев. Солнце золотило и зажигало пурпуром тюльпаны - языки пламени,
обращенные в цветы. Вокруг куртин с тюльпанами, словно искры от огненных
цветов, кружились пчелы. Все было полно отрады и веселья, даже нависшие
тучки; в этой угрозе нового дождя, столь желанного для ландышей и жимолости,
не было ничего страшного; низко летающие ласточки былимилымиего
предвестницами. Всякому, кто находился в саду, дышалось привольно; жизнь
благоухала; вся природа источала кротость, участие, готовность помочь,
отеческую заботу, ласку, свежесть зари. Мысли, внушенные небом, были нежны,
как детская ручка, когда ее целуешь.
Белые нагие статуи под деревьями были одеты тенью, пронизанной светом;
солнце словно истерзало в клочья одеяния этих богинь; с их торсов свисали
лохмотья лучей. Земля вокруг большого бассейна уже высохла настолько, что
казалась выжженной. Слабый ветерок вздымал кое-где легкие клубы пыли.
Несколько желтых листьев, уцелевших с прошлой осени, весело гонялись друг за
другом, как бы играя.
В изобилии света таилось что-то успокоительное. Все было полно жизни,
благоухания, тепла, испарений; под покровом природы вы угадывали бездонный
животворный родник; в дуновениях, напоенных любовью, в игре отблесков и
отсветов, в неслыханной щедрости лучей, в нескончаемом потоке струящегося
золота вы чувствовали расточительность неистощимого и прозревали за этим
великолепием, словно за огненной завесой, небесного миллионера, бога.
Песок впитал всю грязь до последнего пятнышка, дождь не оставил ни
одной пылинки. Цветы только что умылись; все оттенки бархата, шелка, лазури,
золота, выходящие из земли под видом цветов, были безупречны. Эта роскошь
сияла чистотой. В саду царила великая тишина умиротворенной природы.
Небесная тишина, созвучная тысячам мелодий, воркованию птиц, жужжанию
пчелиных роев, дуновениям ветерка. Все гармонии весенней поры сливались в
пленительном хоре; голоса весны и лета стройно вступали и умолкали; когда
отцветала сирень, распускался жасмин; иные цветы запоздали, иные насекомые
появились слишком рано; авангарды красных июньских бабочек братались с
арьергардами белых бабочек мая. Платаны обновляли кору. От легкого ветра
шелестели роскошные кроны каштанов. Это было великолепное зрелище. Ветеран
из соседней казармы, любовавшийся садом через решетку, говорил: "Вот и весна
встала под ружье, да еще в полной парадной форме".
Вся природа пировала, все живое былоприглашенокстолу;в
установленный час на небе была разостлана огромная голубая скатерть, а на
земле громадная зеленая скатерть; солнце светило a giorno {Ярко (итал.).}.
Бог угощал всю вселенную. Всякое создание получало свой корм, свою пищу.
Дикие голуби - конопляное семя, зяблики - просо, щеглы - курослеп, малиновки
- червей, пчелы - цветы, мухи - инфузорий, дубоносы - мух. Правда, они
пожирали друг друга, в чем и заключается великая тайна добра и зла, но ни
одна тварь не оставалась голодной.
Двое покинутых малышей очутились возле большого бассейна н, немного
оробев от всего этого блеска, поспешили спрятаться, повинуясь инстинкту
слабого и бедного перед всяким великолепием, даже неодушевленным; они
укрылись за дощатым домиком для лебедей.
Время от времени, когда поднимался ветер, откуда-то смутно доносились
крики, гул голосов, треск ружейной пальбы, тяжкое уханье пушечных выстрелов.
Над крышами со стороны рынка тянулся дым. Вдалеке, как будто призывая на
помощь, звонил колокол.
Дети, казалось, не замечали этого шума. Младший то и дело тихонько
повторял: "Есть хочется".
Почти в ту же минуту, что и дети, к бассейну приблизилась другая пара.
Какой-то толстяк лет пятидесяти вел за руку толстячка лет шести. Вероятно,
отец с сыном. Шестилетний карапуз держал в руке большую сдобную булку.
В те годы многие домовладельцы со смежных улиц - Принцессы и Адской -
имели ключи от Люксембургского сада, и в часы, когда ворота были заперты,
пользовались этой льготой, впоследствии отмененной. Отец с сыном, по всей
вероятности, жили в одном из таких домов.
Двое маленьких оборвышей заметили приближение "важного господина" и
постарались получше спрятаться.
Это был какой-то буржуа. Быть может, тот самый, который здесь, у
большого бассейна, как слышал однажды Мариус в своем любовном бреду,
советовал сыну "избегать крайностей". У него был благовоспитанный чваный вид
и большой рот, вечно раздвинутый в улыбку, потому что не мог закрыться.
Такая застывшая улыбка, вызванная слишком развитой челюстью, на которую
словно не хватило кожи, обнажает только зубы, а не душу. Ребенок, зажавший в
руке надкусанную плюшку, был пухлый, откормленный.Онбылнаряжен
национальным гвардейцем - по случаю мятежа, а папаша оставался в гражданском
платье - из осторожности.
Оба остановились у бассейна, где плескались двое лебедей. Буржуа,
казалось, питал к лебедям особое пристрастие. Он был похож на них - он тоже
ходил вперевалку.
Лебеди плавали, - в этом и проявляется их высокое искусство; они были
восхитительны.
Если бы двое маленьких нищих прислушались и если бы доросли до
понимания подобных истин, они могли бы запомнить поучения рассудительного
буржуа. Отец говорил сыну:
- Мудрец довольствуется малым. Бери пример с меня, сынок. Я не люблю
роскоши. Я никогда не украшал своего платья ни золотом, ни дорогими
побрякушками: я предоставляю этот фальшивый блеск людям низкого умственного
уровня.
Неясные крики, доносившиеся со стороны рынка, вдруг усилились; им
вторили удары колокола и гул толпы.
- Что это такое? - спросил мальчик.
- Это сатурналии, - отвечал отец.
Тут он заметил двух маленьких оборванцев, укрывшихся за зеленым домиком
для лебедей.
- Ну вот, начинается! - проворчал он и, помолчав, добавил:
- Анархия проникла даже в сад.
Сын между тем откусил кусочек плюшки, выплюнул и заревел.
- О чем ты плачешь? - спросил отец.
- Мне больше не хочется есть, - ответил ребенок.
Отец еще шире оскалил зубы:
- Вовсе не надо быть голодным, чтобы скушать булочку.
- Мне надоела булка. Она черствая.
- Ты больше не хочешь?
- Не хочу.
Отец показал ему на лебедей.
- Брось ее этим перепончатолапым.
Ребенок заколебался. Если не хочется булочки, это еще не резон отдавать
ее другим.
- Будь же гуманным. Надо жалеть животных.
Взяв у сына плюшку, он бросил ее в бассейн.
Плюшка упала довольно близко от берега.
Лебеди плавали далеко, на середине бассейна, и искали в воде добычу.
Поглощенные этим, они не замечали ни буржуа, ни сдобной булки.
Видя, что плюшка вот-вот потонет, и беспокоясь, что даром пропадает
добро, буржуа принялся отчаянно жестикулировать, чем привлек в конце концов
внимание лебедей.
Они заметили, что на поверхности воды что-то плавает, повернулись
другим бортом, точно корабли, и медленно направились к плюшке с безмятежным
и величавым видом, который так подходит к белоснежному оперению этих птиц.
- Увидали морские сигналы и поплыли на всех парусах, - сказал буржуа,
очень довольный собой.
В эту минуту отдаленный городской шум внезапно усилился. На этот раз он
стал угрожающим. Случается, что порыв ветра доноситзвукиособенно
явственно. Ветер донес дробь барабана, вопли, ружейные залпы, которым угрюмо
вторили набатный колокол и пушки. Тут же появилась темная туча, неожиданно
закрывшая солнце.
Лебеди еще не успели доплыть до плюшки.
- Пойдем домой, - сказал отец, - там атакуют Тюильри.
Он схватил сына за руку.
- От Тюильри до Люксембурга, - продолжал он, - расстояние не больше,
чем от короля до пэра; это недалеко. Скоро выстрелы посыплются градом.
Он взглянул на небо.
- А может, и туча разразится градом; само небо вмешалось в борьбу,
младшая ветвь Бурбонов обречена на гибель. Идем скорей.
- Мне хочется посмотреть, как лебеди будут есть булочку, - захныкал
ребенок.
- Нет, - возразил отец, - это было бы неблагоразумно.
И он увел маленького буржуа.
Неохотно покидая лебедей, сын оглядывался на бассейн до тех пор, пока
не скрылся за поворотом аллеи, обсаженной деревьями.
Между тем двое маленьких бродяг одновременно с лебедями приблизились к
плюшке, которая колыхалась на воде. Младший смотрел на булочку, старший
следил за удаляющимся буржуа.
Отец с сыном вступили в лабиринт аллей, ведущих к большой лестнице в
роще, возле улицы Принцессы.
Как только они скрылись из виду, старший быстро лег животом на
закругленный край бассейна, уцепившись за него левой рукой, свесился над
водой и, рискуя упасть, потянулся правой рукой с прутиком за булкой. Увидев
неприятеля, лебеди поплыли быстрее, разрезая грудью воду, что оказалось на
руку маленькому ловцу; вода под лебедями всколыхнулась, и одна из мягких
концентрических волн подтолкнула плюшку прямо к прутику. Не успели птицы
подплыть, как прут дотянулся до булки. Мальчик хлестнул прутиком, распугал
лебедей, зацепил плюшку, схватил ее и встал. Плюшка размокла, но дети были
голодны и хотели пить. Старший разделил булку на две части, побольше и
поменьше, сам взял меньшую, протянул большую братишке и сказал:
- На, залепи себе в дуло.
Глава семнадцатая. MORTUUS PATER FILIUM MORITURUM EXPECTAT {x}
{* Умерший отец ждет идущего на смерть сына (лат.).}
Мариус, не раздумывая, соскочил с баррикады на улицу Комбефер бросился
за ним. Но было уже поздно. Гаврош был мертв. Комбефер принес на баррикаду
корзинку с патронами. Мариус принес ребенка.
"Увы! - думал он. - Я для сына сделал то же, что его отец сделал для
моего отца: я возвращаю ему долг. Но Тенардье вынес моего отца с поля битвы
живым, а я принес его мальчика мертвым".
Когда Мариус взошел в редут с Гаврошем на руках, его лицо было залито
кровью, как и лицо ребенка.
Пуля оцарапала ему голову в ту минуту, как он нагибался, чтобы поднять
Гавроша, но он даже не заметил этого.
Курфейрак сорвал с себя галстук и перевязал Мариусу лоб.
Гавроша положили на стол рядом с Мабефом и накрыли оба трупа черной
шалью. Ее хватило и на старика и на ребенка.
Комбефер разделил между всеми патроны из принесенной им корзинки.
На каждого пришлось по пятнадцати зарядов.
Жан Вальжан по-прежнему неподвижно сидел на тумбе. Когда Комбефер
протянул ему пятнадцать патронов, он покачал головой.
- Вот чудак! - шепнул Комбефер Анжольрасу. - Быть на баррикаде и не
сражаться!
- Это не мешает ему защищать баррикаду, - возразил Анжольрас.
- Среди героев тоже попадаются оригиналы, - заметил Комбефер.
- Этот совсем в другом роде, чем старик Мабеф, - прибавил Курфейрак,
услышав их разговор.
Надо заметить, что обстрел баррикады не вызывал особого волнения среди
ее защитников. Кто сам не побывал в водовороте уличных боев, тот не может
себе представить, как странно чередуются там минуты затишья с бурей. Внутри
баррикады люди бродят взад и вперед, беседуют, шутят. Один мой знакомый
слышал от бойца баррикады в самый разгар картечных залпов: "Мы здесь точно
на холостой пирушке". Повторяем: редут на улице Шанврери казался внутри
довольно спокойным. Все перипетии и все фазы испытания были уже или скоро
должны были быть позади. Из критического их положения стало угрожающим, а из
угрожающего, по всей вероятности, безнадежным. По мере того как горизонт
омрачался, ореол героизма все ярче озарял баррикаду. Суровый Анжольрас
возвышался над ней, стоя в позе юного спартанца, посвятившего свой меч
мрачному гению Эпидота.
Комбефер, надев фартук, перевязывал раненых; Боссюэ и Фейи набивали
патроны из пороховницы, снятой Гаврошем с убитого капрала, и Боссюэ говорил
Фейи: "Скоро нам придется нанять дилижанс для переезда на другую планету".
Курфейрак, с аккуратностью молодой девушки, приводящей в порядок свои
безделушки, раскладывал на нескольких булыжниках, облюбованных им возле
Анжольраса, весь свой арсенал - трость со шпагой, ружье, два седельных
пистолета и маленький карманный. Жан Вальжан молча смотрел прямо перед
собой. Один из рабочих укреплял на голове при помощи шнурка большую
соломенную шляпу тетушки Гюшлу. "Чтобы не хватил солнечный удар", - пояснял
он. Юноши из Кугурд-Экса весело болтали, как будто торопились вдоволь
наговориться напоследок на своем родном наречии. Жоли, сняв со стены зеркало
вдовы Гюшлу, разглядывал свой язык. Несколько повстанцев с жадностью грызли
найденные в шкафу заплесневелые корки. А Мариус был озадачен тем, что скажет
ему отец, встретясь с ним в ином мире.
Глава восемнадцатая. ХИЩНИК СТАНОВИТСЯ ЖЕРТВОЙ
Остановимся наодномпсихологическомявлении,возникающемна
баррикадах. Не следует упускать ничего, что характерно для этой необычайной
уличной войны.
Несмотря на удивительное спокойствие повстанцев, которое мы только что
отметили, баррикада кажется призрачным видением тем, кто находится внутри.
В гражданской войне есть нечтоапокалиптическое;густойтуман
неведомого заволакивает яростные вспышки пламени;народныевосстания
загадочны, как сфинкс; тому, кто сражался на баррикаде, она вспоминается,
точно сон.
Мы показали на примере Мариуса, что переживают люди в такие часы, и мы
увидим последствия подобного состояния, - это ярче и вместе с тем бледнее,
чем действительность. Уйдя с баррикады, человек не помнит того, что он там
видел. Он был страшен, сам того не сознавая. Вокруг него сражались идеи в
человеческом облике, его голову озаряло сияние будущего. Там недвижно лежали
трупы и стояли во весь рост призраки. Часы тянулись нескончаемо долго и
казались часами вечности. Он как будто пережил смерть. Мимо него скользили
тени. Что это было? Там он видел руки, обагренные кровью, там стоял
оглушительный грохот и вместе с тем жуткая тишина; там были раскрытые рты,
что-то кричавшие, и раскрытые рты, умолкшие навсегда; его окружало облако
дыма или, быть может, ночная тьма. Ему мерещилось, что он коснулся зловещей
влаги, просочившейся из неведомых глубин; он разглядывал какие-то красные
пятна на пальцах. Больше он ничего не помнил.
Вернемся на улицу Шанврери.
В промежутке между двумя залпами послышался отдаленный бой часов.
- Полдень! - сказал Комбефер.
Часы не успели пробить двенадцать ударов, как Анжольрас выпрямился во
весь рост наверху баррикады и крикнул громовым голосом:
- Тащите булыжники в дом! Завалите подоконники внизу и на чердаке!
Половине людей - готовиться к бою, остальным - носить камни! Нельзя терять
ни минуты.
В конце улицы показался взвод саперов-пожарников, в боевом порядке, с
топорами на плечах.
Это мог быть только головной отряд колонны. Какой колонны? Наверное,
штурмовой, так как за саперами, посланными разрушить баррикаду, обычно
следуют солдаты, которые должны взять ее приступом.
Очевидно, приближалось мгновение, когда им "затянут петлю на шее", как
выразился в 1822 году Клермон-Тоннер.
Приказ Анжольраса был выполнен с точностью и быстротой, свойственной
бойцам на кораблях и баррикадах - двух позициях, откуда отступление
невозможно. Меньше чем в минуту две трети камней, сложенных грудой по
распоряжению Анжольраса перед входом в "Коринф", были перенесены во второй
этаж и на чердак, и не истекла еще вторая минута, как этими камнями, искусно
прилаженными один к другому, были заделаны до половины высоты окна второго
этажа и слуховые оконца. По указанию главного строителя Фейи между камнями
были оставлены промежутки для ружейных стволов. Укрепить окна удалось тем
легче, что картечь стихла. Оба орудия стреляли теперь ядрами по самому
центру баррикады, чтобы сделать в ней пробоину или, если удастся, пролом для
атаки.
Когда было готово заграждение из булыжников для обороны последнего
оплота, Анжольрас велел перенести во второй этаж бутылки из-под стола, на
котором лежал Мабеф.
- Кто же их выпьет? - спросил Боссюэ.
- Враги, - ответил Анжольрас.
Повстанцы забаррикадировали нижнее окно, держа наготовежелезные
брусья, которыми закладывали на ночь дверь кабачка изнутри.
Теперь это была настоящая крепость. Баррикада служила ей валом, кабачок
- бастионом.
Оставшимися булыжниками завалили единственную брешь в баррикаде.
Защитники баррикады всегда принуждены беречь боевыеприпасы,и
противнику это известно, поэтому осаждающие проводят все приготовления с
раздражающей медлительностью, выступают раньше времени за линиюогня
осажденных, впрочем, больше для виду, чем на самом деле, и устраиваются
поудобнее. Подготовка к атаке производится всегда неторопливо и методично,
после чего вдруг разражается гроза.
Эта медлительность позволила Анжольрасу все проверить и, где возможно,
улучшить. Он решил, что, уж если таким людям суждено умереть, их смерть
должна стать непревзойденным примером мужества.
Он сказал Мариусу:
- Мы оба здесь командиры. Я пойду в дом отдать последние распоряжения.
А ты оставайся снаружи и наблюдай.
Мариус занял наблюдательный пост на гребне баррикады.
,
,
1
,
,
2
.
3
,
-
.
4
,
,
5
,
,
6
.
7
.
.
8
-
,
!
-
.
-
9
!
10
,
11
,
,
12
,
.
13
.
14
.
,
15
.
16
,
,
:
17
.
18
.
19
-
!
-
.
20
,
,
21
,
,
.
22
,
,
,
23
,
,
24
,
,
25
.
26
,
,
.
27
-
!
-
.
-
!
,
28
,
.
,
,
29
.
:
,
,
30
,
,
-
;
31
,
,
,
,
,
,
32
,
.
33
-
,
-
.
34
-
,
,
-
.
-
,
35
!
36
-
.
.
37
,
,
.
38
.
.
39
,
,
40
,
.
41
,
,
,
.
42
.
.
43
.
44
.
45
46
47
48
.
,
49
50
51
52
.
.
53
.
54
.
55
:
56
-
.
57
-
,
-
,
-
.
58
,
,
,
59
,
.
60
,
,
:
61
-
!
.
62
,
.
63
,
,
,
64
-
,
,
.
65
,
66
.
,
,
67
,
,
,
68
.
,
,
,
69
.
70
-
-
!
-
.
71
,
,
.
72
.
73
,
,
.
74
.
75
.
76
.
.
77
.
78
:
79
-
!
80
-
-
,
-
,
-
?
81
,
,
82
.
,
,
83
-
,
84
,
,
85
.
,
86
.
,
,
87
,
.
88
,
,
89
,
,
90
.
91
,
92
.
93
,
.
94
.
95
.
.
96
.
.
97
.
98
-
!
-
.
-
99
.
100
.
:
101
-
,
.
102
!
,
,
103
!
104
105
106
107
.
108
109
110
111
.
112
,
,
,
113
,
.
114
,
.
115
,
:
116
-
-
.
117
,
.
,
,
118
,
.
-
119
,
.
,
120
,
,
.
121
.
.
122
,
;
123
.
,
.
124
.
.
125
,
,
;
126
,
.
127
,
,
.
,
128
;
,
,
129
.
130
,
131
,
.
.
132
.
,
.
133
-
!
134
,
.
135
.
:
,
136
.
-
,
137
,
.
-
,
138
.
139
,
140
-
-
141
.
,
,
,
142
.
,
143
:
-
-
144
,
,
.
145
.
,
146
,
.
147
-
,
148
.
149
,
150
.
,
151
.
152
,
,
153
,
,
154
.
,
,
.
155
,
,
,
,
156
,
,
,
157
,
,
158
,
,
,
159
,
,
,
160
,
,
,
161
,
,
,
162
,
-
,
-
163
.
164
165
,
.
166
.
,
,
,
167
-
,
168
,
.
-
169
,
.
.
170
-
.
171
-
.
172
.
173
,
,
174
,
,
.
175
,
,
176
.
177
,
,
,
178
,
,
179
,
.
180
,
,
,
181
,
.
182
.
,
183
-
.
,
184
:
.
185
.
186
,
,
.
187
.
188
,
.
189
-
.
.
190
,
,
-
191
,
,
,
192
,
.
193
,
,
194
,
,
.
195
.
.
196
.
,
,
197
,
,
,
.
198
,
,
199
;
.
200
.
-
201
:
"
,
202
!
"
,
.
203
,
,
204
;
,
205
.
,
206
,
,
207
.
,
208
,
209
.
,
,
210
,
,
211
,
,
212
,
,
,
213
,
.
214
215
216
217
.
,
,
218
219
220
221
.
222
,
,
.
223
"
"
;
,
224
,
.
,
,
225
.
,
:
226
,
,
227
.
228
,
,
229
.
:
.
230
231
.
232
-
,
-
,
-
,
.
233
,
234
,
:
235
-
,
,
-
!
236
,
.
,
237
-
238
;
,
239
,
,
240
.
241
.
,
,
242
,
.
,
243
.
244
-
,
-
.
245
,
.
246
,
,
247
.
.
248
.
.
249
,
,
250
.
251
.
.
252
;
.
253
-
?
-
.
254
.
255
256
257
258
.
259
260
261
262
-
,
-
.
263
-
,
-
264
.
265
,
,
,
266
.
267
.
-
268
"
"
,
"
"
"
"
,
269
,
,
,
,
270
,
,
271
.
,
,
272
.
273
.
274
"
"
.
275
-
.
276
.
277
,
.
278
279
"
"
(
)
.
280
,
.
281
;
282
,
"
"
.
283
,
284
,
.
,
285
,
,
,
286
,
,
.
287
,
,
288
,
,
,
,
;
289
,
,
,
,
290
,
;
.
291
.
-
292
293
.
294
.
,
295
,
296
.
297
.
-
,
298
,
299
-
,
,
300
.
:
"
-
!
"
,
301
.
-
.
302
-
"
-
"
303
:
"
!
"
304
305
306
.
,
,
307
,
.
308
,
,
309
,
,
,
310
"
"
,
311
-
312
,
.
313
,
,
314
,
315
,
-
,
,
316
,
,
,
"
317
"
.
,
318
,
,
;
319
.
320
,
,
-
"
"
,
321
.
,
,
322
,
,
.
323
,
,
324
.
,
,
325
,
.
326
,
.
327
,
,
328
,
,
,
329
,
330
,
.
331
,
332
,
,
.
333
334
,
,
,
.
335
.
336
,
.
337
,
,
,
.
338
-
!
-
.
-
,
339
.
340
,
,
.
341
.
342
,
,
343
.
,
344
.
,
,
,
345
,
,
.
346
,
,
,
347
.
348
,
349
.
350
.
,
,
,
351
.
,
352
(
.
)
.
,
,
353
,
,
,
354
,
-
,
,
,
355
,
.
356
357
358
359
.
360
361
362
363
,
,
364
:
,
,
,
,
,
,
365
,
,
-
,
.
366
,
367
,
,
.
368
-
!
-
,
369
.
-
,
.
370
:
,
,
,
371
.
-
-
372
.
,
.
373
-
-
374
.
,
,
375
,
,
,
376
,
:
377
-
!
378
.
-
-
379
.
,
380
.
381
.
382
.
-
,
383
,
.
384
-
,
-
385
.
,
386
,
:
"
387
,
"
.
388
,
,
,
389
,
,
,
390
,
,
-
391
.
.
,
392
,
,
393
-
,
394
.
,
,
;
395
,
,
396
,
,
.
397
,
;
398
.
399
,
.
400
401
.
,
,
402
,
:
403
-
.
404
,
.
405
,
,
;
,
406
,
,
407
,
,
408
.
409
,
,
;
410
411
,
.
412
.
413
:
414
-
.
,
?
415
,
416
,
.
417
418
419
420
,
421
422
423
424
,
425
,
,
426
,
,
.
427
-
,
,
.
428
.
?
.
429
.
430
,
431
,
,
-
,
,
432
.
433
-
,
-
.
-
434
.
,
,
435
;
.
,
,
436
;
.
437
,
,
,
.
438
.
,
439
.
.
440
-
;
.
441
.
442
.
,
,
,
,
-
443
.
444
,
,
,
445
,
,
:
446
(
.
)
.
.
447
,
:
448
-
!
449
,
,
:
450
-
.
451
,
-
452
.
453
,
,
454
.
455
.
456
,
,
457
;
458
.
459
-
.
460
,
,
461
-
-
-
,
462
-
.
,
.
463
.
464
,
,
,
465
.
466
,
,
,
467
,
,
468
,
.
469
470
;
,
.
471
472
-
,
,
473
,
,
,
474
,
-
?
-
,
,
475
.
476
-
,
-
477
:
-
!
478
.
,
,
479
,
,
480
;
,
,
481
,
,
482
.
,
,
483
,
.
484
-
!
-
.
-
.
485
,
:
486
-
,
487
.
488
,
.
489
490
491
492
.
493
494
495
496
,
,
,
497
-
.
498
-
,
499
500
,
.
501
-
?
-
.
502
.
503
-
,
.
504
-
,
?
505
-
!
-
.
-
.
?
506
-
!
-
.
507
-
,
-
.
508
,
,
,
.
509
.
510
-
511
.
512
,
.
513
,
,
514
.
,
515
,
.
516
,
,
517
.
518
,
,
,
,
519
,
.
520
521
,
.
522
.
523
,
,
,
524
,
,
,
525
,
.
526
,
,
527
,
.
528
,
,
.
529
-
,
-
,
.
530
,
,
,
531
,
,
532
,
,
533
,
.
534
,
,
535
,
.
536
-
!
-
.
-
.
537
,
.
538
.
539
,
.
540
,
,
541
,
,
:
542
543
544
.
545
546
.
547
548
,
,
549
,
,
,
550
.
.
:
551
552
,
553
.
554
,
555
.
556
557
:
558
559
,
560
.
561
,
,
562
.
563
564
.
565
.
566
.
,
.
567
.
.
568
.
,
569
.
,
,
570
,
,
,
,
,
571
,
,
572
,
.
573
.
,
-
574
.
,
,
,
.
,
575
.
,
.
576
;
,
577
,
.
578
,
,
,
579
.
,
580
.
;
581
;
,
582
;
,
.
583
,
;
,
584
,
,
:
585
586
,
587
.
588
589
.
.
.
590
591
.
.
592
.
593
.
594
595
596
597
.
598
599
600
601
-
602
-
,
.
603
,
.
,
604
,
;
,
605
,
.
606
-
,
-
.
607
,
608
.
609
.
,
610
.
,
611
,
.
612
?
,
613
,
,
-
,
614
-
,
615
,
,
616
-
,
617
(
.
)
.
,
,
,
,
618
619
.
,
,
,
,
620
,
.
,
,
621
,
-
,
.
622
.
623
,
,
,
624
:
,
625
,
,
,
626
,
.
627
,
,
628
,
.
629
"
"
,
630
,
,
631
.
632
-
633
,
.
634
;
,
,
635
,
.
636
.
.
637
.
638
,
,
;
,
639
,
,
640
,
.
641
,
.
642
.
,
643
.
,
644
.
645
646
.
.
,
647
.
,
.
,
648
,
.
649
,
.
650
,
651
;
,
.
,
652
,
-
,
,
,
653
.
,
.
654
.
-
;
655
.
656
;
,
,
657
:
"
,
!
"
,
658
,
,
,
659
,
,
,
660
-
,
,
661
,
,
,
662
,
,
,
,
-
663
,
,
?
664
.
665
,
.
666
,
,
.
,
667
,
,
.
,
668
,
,
669
.
-
670
.
,
.
-
671
.
672
.
;
,
-
673
,
?
,
?
674
,
!
,
675
,
?
,
676
!
677
?
.
678
,
679
.
.
,
680
.
,
,
,
681
;
,
.
682
,
;
,
683
;
684
,
,
,
,
685
,
,
,
686
,
,
687
.
688
.
,
689
,
.
,
.
690
,
691
,
,
,
692
.
693
,
694
.
,
.
695
;
.
696
.
697
.
,
?
698
,
?
?
699
?
(
.
)
-
.
"
"
.
.
700
,
,
-
,
?
,
701
,
,
,
,
,
,
702
,
,
,
?
703
?
,
.
?
704
.
705
,
,
706
.
,
707
708
.
,
709
,
.
710
,
,
,
711
.
712
;
,
.
713
.
714
.
-
,
715
.
,
716
,
.
,
717
;
,
,
718
;
719
.
,
,
;
720
;
,
,
,
721
,
,
.
,
,
,
722
,
.
723
,
;
724
;
725
.
,
726
.
-
.
727
,
,
728
,
.
729
-
.
,
730
,
,
;
731
;
,
,
732
,
,
733
734
,
,
,
.
735
,
736
.
;
,
,
,
737
,
,
.
738
.
.
739
,
,
,
740
,
.
741
;
;
742
,
;
,
743
;
744
.
.
745
.
.
746
,
,
:
"
747
,
"
.
748
,
;
749
,
750
;
(
.
)
.
.
751
.
,
.
752
-
,
-
,
-
,
753
-
,
-
,
-
,
-
.
,
754
,
,
755
.
756
,
757
,
,
758
,
;
759
.
760
,
,
-
761
,
,
,
.
762
.
,
763
,
.
764
,
,
.
765
:
"
"
.
766
,
,
.
767
-
.
,
768
.
.
769
-
-
770
,
,
,
771
,
.
,
772
,
.
773
"
"
774
.
775
-
.
,
,
,
776
,
,
777
"
"
.
778
,
,
.
779
,
,
780
,
,
.
,
781
,
,
.
782
-
,
783
-
.
784
,
.
,
785
,
.
-
786
.
787
,
-
;
788
.
789
790
,
791
.
:
792
-
.
,
.
793
.
,
794
:
795
.
796
,
,
;
797
.
798
-
?
-
.
799
-
,
-
.
800
,
801
.
802
-
,
!
-
,
,
:
803
-
.
804
,
.
805
-
?
-
.
806
-
,
-
.
807
:
808
-
,
.
809
-
.
.
810
-
?
811
-
.
812
.
813
-
.
814
.
,
815
.
816
-
.
.
817
,
.
818
.
819
,
,
.
820
,
,
.
821
,
-
,
,
822
,
,
823
.
824
,
-
,
825
,
,
826
,
.
827
-
,
-
,
828
.
829
.
830
.
,
831
.
,
,
,
832
.
,
833
.
834
.
835
-
,
-
,
-
.
836
.
837
-
,
-
,
-
,
838
;
.
.
839
.
840
-
,
;
,
841
.
.
842
-
,
,
-
843
.
844
-
,
-
,
-
.
845
.
846
,
,
847
,
.
848
849
,
.
,
850
.
851
,
852
,
.
853
,
854
,
,
855
,
,
.
856
,
,
,
857
;
,
858
.
859
,
.
,
860
,
,
.
,
861
.
,
862
,
,
:
863
-
,
.
864
865
866
867
.
868
869
870
871
*
(
.
)
.
872
873
,
,
874
.
.
.
875
.
.
876
"
!
-
.
-
,
877
:
.
878
,
"
.
879
,
880
,
.
881
,
,
882
,
.
883
.
884
885
.
.
886
.
887
.
888
-
.
889
,
.
890
-
!
-
.
-
891
!
892
-
,
-
.
893
-
,
-
.
894
-
,
,
-
,
895
.
896
,
897
.
,
898
,
.
899
,
,
.
900
:
"
901
"
.
:
902
.
903
.
,
904
,
,
.
905
,
.
906
,
,
907
.
908
,
,
;
909
,
,
910
:
"
"
.
911
,
,
912
,
,
913
,
-
,
,
914
.
915
.
916
.
"
"
,
-
917
.
-
,
918
.
,
919
,
.
920
.
,
921
,
.
922
923
924
925
.
926
927
928
929
,
930
.
,
931
.
932
,
933
,
,
.
934
;
935
;
936
,
;
,
,
,
937
.
938
,
,
939
,
-
,
940
.
,
,
941
.
,
.
942
,
.
943
.
944
.
.
945
.
?
,
,
946
;
,
947
-
,
,
;
948
,
,
.
,
949
,
;
-
950
.
.
951
.
952
.
953
-
!
-
.
954
,
955
:
956
-
!
!
957
-
,
-
!
958
.
959
-
,
,
960
.
961
.
?
,
962
,
,
,
963
,
.
964
,
,
"
"
,
965
-
.
966
,
967
-
,
968
.
,
969
"
"
,
970
,
,
,
971
,
972
.
973
.
974
,
.
975
,
,
,
976
.
977
978
,
-
,
979
.
980
-
?
-
.
981
-
,
-
.
982
,
983
,
.
984
.
,
985
-
.
986
.
987
,
988
,
989
,
990
,
,
,
,
991
.
,
992
.
993
,
,
994
.
,
,
,
995
.
996
:
997
-
.
.
998
.
999
.
1000