отправилась с ней, вы это видели. Обе они сядут в фиакр, приятель мой станет на запятки. За заставой, в одном местечке, поджидает повозка, запряженная парой добрых коней. Туда-то и доставят вашу барышню. Там она выйдет из фиакра. Приятель посадит ее вместе с собой в повозку, а жена вернется к нам и доложит: "Все сделано". Что касается вашей барышни, то никакого зла ей не причинят, повозка отвезет ее туда, где ей будет спокойно, и как только вы выложите эти несчастные двести тысяч, вам ее вернут. Если же по вашей милости меня арестуют, приятель уберет Жаворонка. Вот и все. Пленник не проронил ни слова. Тенардье после небольшой паузы продолжал: - Как видите, все очень просто. Ничего дурного не случится, если вы сами этого не захотите. Я вам для того все и рассказываю. Я предупреждаю вас о том, как обстоит дело. Он остановился, но пленник не нарушал молчания, и Тенардье снова заговорил: - Как только супруга моя вернется и подтвердит, что Жаворонок находится в пути, мы вас отпустим, и вы можете беспрепятственно идти домой ночевать. Вы видите, что дурных намерений у нас нет. Потрясающие картины проносились в воображении Мариуса. Как! Разве похищенную девушку не привезут сюда? Одно из этих чудовищ потащит ее куда-то в ночной мрак? Но куда?.. А вдруг это она? А что это была она, он уже не сомневался. Мариус чувствовал, как сердце его перестает биться в груди. Что делать? Выстрелить? Отдать в руки правосудия всех этих негодяев? Но это не помешает страшному человеку с топором, увозящему девушку, остаться вне пределов досягаемости. Мариусу вспомнились слова Тенардье, и ему приоткрылся их кровавый смысл: "Если же по вашей милости меня арестуют, приятель уберет Жаворонка". Теперь он чувствовал, что его удерживают не только заветы полковника, но и любовь, а также опасность, нависшая над любимой. Это ужасное положение длилось уже больше часа, поминутно рисуя ему все происходившее в новом свете. Мариус имел мужество последовательно перебрать все самые страшные возможности, которыми оно грозило, стараясь отыскать выход, но так и не нашел его. Возбуждение, царившее в его мыслях, составляло резкий контраст с могильной тишиной притона. Стук открывшейся и вновь захлопнувшейся наружной двери нарушил эту тишину. Связанный пленник пошевелился. - А вот и хозяйка, - сказал Тенардье. Не успел он договорить, как в комнату ворвалась тетка Тенардье, вся красная, задыхающаяся, запыхавшаяся, с горящим взглядом, и, хлопнув себя толстыми руками по бедрам, завопила: - Фальшивый адрес! Вслед за ней появился бандит, которого она возила с собой, и поспешил снова схватить свой топор. - Фальшивый адрес? - переспросил Тенардье. - Никого! На улице Сен-Доминик, в доме номер семнадцать никакого господина Урбена Фабра нет! Там никто такого и не знает! Тетка Тенардье остановилась, чтобы перевести дыхание, и сейчас же опять заговорила: - Эх ты, господин Тенардье! Ведь старик-то тебя околпачил! Ты слишком добр! На твоем месте я прежде всего дала бы ему хорошенько по роже для острастки, а стал бы упираться - живьем бы изжарила! Надо было его заставить открыть рот, сказать, где девчонка и куда он запрятал свою кубышку! Вот как бы я, доведись до меня, повела дело! Недаром говорят, что мужчины куда глупее женщин! В доме семнадцать - никого! Это дом с большими воротами. Никакого господина Фабра на улице Сен-Доминик нет! А я-то мчусь очертя голову, а я-то бросаю на водку кучеру и все такое! Расспрашивала я и привратника и привратницу, женщину очень толковую, они о нем и слыхом не слыхали! Мариус облегченно вздохнул. Она, Урсула или Жаворонок, - та, имя которой он теперь не сумел бы уже назвать, - была спасена. Между тем как жена продолжала исступленно вопить, Тенардье уселся на стол. Покачивая свисавшей правой ногой, он несколько минут молча, со свирепым и задумчивым видом, глядел на жаровню. Наконец, обернувшись к пленнику, он медленно, с каким-то злобным клокотанием в голосе, спросил: - Фальшивый адрес? На что же ты, собственно говоря, надеялся? - Выиграть время! - крикнул в ответ пленник. В то же мгновение он сбросил с себя веревки; они были перерезаны. Теперь пленник был привязан к кровати только за одну ногу. Прежде чем кто-либо из семерых успел опомниться и кинуться к нему, он нагнулся над камином, протянул руку к жаровне и снова выпрямился, Тенардье, его жена и бандиты отпрянули в глубь логова и оцепенели от ужаса, увидев, как он, почти свободный от уз, в грозной позе, поднял над головой раскаленное докрасна долото, светившееся зловещим светом. Судебное расследование,произведенноевпоследствииподелуо злоумышлении в доме Горбо, установило, что при полицейской облаве в мансарде была обнаружена монета в два су, особым образом разрезанная и отделанная. Эта монета являлась одной из диковинок ремесленного мастерства каторги, порождаемого ее терпением во мраке и для мрака, - одной из тех диковинок, которые представляют собой не чтоиное,какорудиепобега.Эти отвратительные и в то же время тончайшие изделия изумительного искусства занимают в ювелирном деле такое же место, как метафоры воровского арго в поэзии. На каторге существуют свои Бенвенуто Челлини, совершенно так же, как в языке - Вийоны. Несчастный, жаждущий освободиться, умудряется иной раз даже без всякого инструмента, с помощью ножичка или старого долота, распилить су на две тонкие пластинки, выскоблить их, не повредив чекана, и сделать по ребру нарезы, чтобы можно было снова соединять пластинки. Монета завинчивается и развинчивается; это - коробочка. В нее прячут часовую пружинку, а часовая пружинка в умелых руках перепиливает цепи любой толщины и железные решетки. Глядя на бедного каторжника, мы полагаем, что он обладает одним су. Нет, он обладает свободой. Вот такую монету стоимостью в два су, обе отвинченные половинки которой валялись под кроватью у окна, и нашли при обыске в логове Тенардье. Была обнаружена и стальная пилка голубого цвета, умещавшаяся в монете. Когда бандиты обыскивали пленника, монета, вероятно, была при нем, но ему удалось спрятать ее в руке, а как только ему освободили правую руку, он развинтил монету и воспользовался пилкой, чтобы перерезать веревки. Этим объясняются легкий шум и едва уловимые движения, которые заметил Мариус. Боясь нагнуться, чтобы не выдать себя, пленник не перерезал пут на левой ноге. Между тем бандиты опомнились от испуга. - Не беспокойся, - обращаясь к Тенардье, сказал Гнус, - одна нога у него привязана, и ему не уйти. Могу ручаться. Эту лапу я сам ему затянул. Но тут возвысил голос пленник: - Вы подлые люди, но жизнь моя не стоит того, чтобы так уж за нее бороться. А если вы воображаете, что меня можно заставить говорить, заставить писать то, чего я не хочу говорить и чего не хочу писать, то... Он засучил рукав на левой руке и прибавил: - Вот, глядите! С этими словами он вытянул правую руку и приложил к голому телу раскаленное до свечения долото, которое держал за деревянную ручку. Послышалось потрескивание горящего мяса, чердак наполнился запахом камеры пыток. У Мариуса, обезумевшего от ужаса, подкосились ноги; даже бандиты, и те содрогнулись. Но едва ли хоть один мускул дрогнул на лице этого удивительного старика. Меж тем как раскаленное железо все глубже погружалось в дымящуюся рану, невозмутимый, почти величественный,он остановил на Тенардье беззлобный прекрасный взор, в возвышенной ясности которого растворялось страдание. У сильных, благородных натур, когда они становятся жертвой физической боли, бунт плоти и чувств побуждает их душу открыться и явить себя на челе страдальца; так солдатский мятеж заставляет выступить на сцену командира. - Несчастные! - сказал он. - Я не боюсь вас, и вы меня не бойтесь. Резким движением вырвав долото из раны, он бросил его за окошко, остававшееся открытым. Страшный огненный инструмент, кружась, исчез в темноте ночи и, упав где-то далеко в снег, погас. - Делайте со мной, что угодно, - продолжал пленник. Теперь он был безоружен. - Держите его! - крикнул Тенардье. Два бандита схватили пленника за плечи, а человек в маске, говоривший голосом чревовещателя, встал перед ним, готовый при малейшем его движении размозжить ему череп ключом. В ту же минуту внизу за перегородкой, в такой непосредственной от нее близости, что Мариус не мог видеть собеседников, он услышал тихие голоса: - Остается одно. - Укокошить? - Вот именно. Это совещались супруги Тенардье. Тенардье медленно подошел к столу, выдвинул ящик и вынул нож. Мариусбеспокойносжималрукояткупистолета. Непростительная нерешительность! Вот уже целый час два голоса звучали в его душе: один призывал чтить завет отца, другой требовал оказать помощьпленнику. Непрерывно шла борьба голосов, причиняя ему смертельную муку. Он все лелеял надежду, что найдет средство примирить два долга, но так и не нашел. Между тем опасность приближалась, истекли все сроки ожидания. Тенардье, с ножом в руках, о чем-то думал, стоя в нескольких шагах от пленника. Мариус растерянно водил глазами, - к этому, как последнему средству, бессознательно прибегает отчаяние. Внезапно он вздрогнул. Прямо у его ног, на столе, яркий луч полной луны освещал, как бы указуя на него, листок бумаги. Мариусу бросилась в глаза строчка, которую еще нынче утром вывела крупными буквами старшая дочь Тенардье: Легавые пришли. Неожиданная мысль блеснула в уме Мариуса: средство, которое он искал, решение страшной, мучившей его задачи, как, пощадив убийцу, спасти жертву, было найдено. Не слезая с комода, он опустился на колени, протянул руку, поднял листок, осторожно отломил от перегородки кусочек штукатурки, обернул его в листок и бросил через щель на середину логова Тенардье. И как раз вовремя. Тенардье, поборов последние страхи и сомнения, уже направлялся к пленнику. - Что-то упало! - крикнула тетка Тенардье. - Что такое? - спросил Тенардье. Жена со всех ног кинулась подбирать завернутый в бумагу кусочек штукатурки. Она протянула его мужу. - Как он сюда попал? - удивился Тенардье. - А как еще, черт побери, мог он, по-твоему, попасть сюда? Из окна, конечно, - объяснила жена. - Я видел, как он влетел, - заявил Гнус. Тенардье поспешно развернул листок и поднес его к свече. - Почерк Эпонины. Проклятие! Он сделал знак жене и, когда та подскочила, показал ей написанную на листе строчку. Затем глухим голосом отдал распоряжение: - Живо! Лестницу! Оставить сало в мышеловке, а самим смываться! - Не свернув ему шею? - спросила тетка Тенардье. - Теперь некогда этим заниматься. - А как будем уходить? - задал вопрос Гнус. - Через окно, - ответил Тенардье. - Раз Понина бросила камень в окно - значит, дом с этой стороны не оцеплен. Человек в маске, говоривший голосом чревовещателя, положил на пол громадный ключ, поднял обе руки и трижды быстро сжал и разжал кулаки. Это было сигналом бедствия команде корабля. Разбойники, державшие пленника, тотчас оставили его; в одно мгновение была спущена за окошко веревочная лестница и прочно прикреплена к краю подоконника двумя железными крюками. Пленник не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг. Казалось, он о чем-то думал или молился. Как только лестница была прилажена, Тенардье крикнул: - Хозяйка, идем! И бросился к окошку. Но едва он занес ногу, как Гнус схватил его за шиворот. - Нет, шалишь, старый плут! После нас! - После нас! - зарычали бандиты. - Перестаньте дурачиться! - принялся увещевать их Тенардье. - Мы теряем время. Фараоны у нас за горбом. - Давайте тянуть жребий, кому первому вылезать, - предложил один из бандитов. - Да что вы, рехнулись? Спятили? - завопил Тенардье. - Видали олухов? Терять время! Тянуть жребий! Как прикажете, на мокрый палец? На соломинку? Или, может, напишем наши имена? Сложим записочки в шапку? - Не пригодится ли вам моя шляпа? - крикнул с порога чей-то голос. Все обернулись. Это был Жавер. Он, улыбаясь, протягивал свою шляпу бандитам. Глава двадцать первая. ВСЕГДА НАДО НАЧИНАТЬ С АРЕСТА ПОСТРАДАВШИХ Как только стемнело, Жавер расставил своих людей, а сам спрятался за деревьями на заставе Гобеленов, против дома Горбо, по ту сторону бульвара. Он хотел прежде всего "засунуть в мешок" обеих девушек, которым было поручено сторожить подступы к логову. Но ему удалось "упрятать" только Азельму. Эпонины на месте не оказалось, она исчезла, и он не успел ее задержать. Покончив с этим, Жавер уже не выходил из засады, прислушиваясь, не раздастся ли условный сигнал. Уезжавший и вновь вернувшийся фиакр его сильно встревожил. Наконец Жавер потерял терпение, он узнал кое-кого из вошедших в дом бандитов, заключил отсюда, что "напал на гнездо", что ему "повезло", и решил подняться наверх, не дожидаясь пистолетного выстрела. Читатель помнит, конечно, что Мариус отдал ему ключ от входной двери. Жавер подоспел как раз вовремя. Испуганные бандиты схватились за оружие, брошенное ими где попало при попытке бежать. Через минуту эти страшные люди, все семеро, уже стояли в оборонительной позиции, один с топором, другой с ключом, третий с палкой, остальные - кто со щипцами, кто с клещами, кто с молотом, а Тенардье - сжимая в руке нож. Жена его подняла большой камень, который валялся в углу у окна и служил скамейкой ее дочерям. Жавер снова надел на голову шляпу и, скрестив руки, засунув трость под мышку, не вынимая шпаги из ножен, сделал два шага вперед. - Стой, ни с места! - крикнул он. - Через окно не лазить. Выходить через дверь. Так оно будет лучше. Вас семеро, нас пятнадцать. Нечего зря затевать потасовку, давайте по-хорошему. Гнус вынул спрятанный за пазухой пистолет и вложил его в руку Тенардье, шепнув ему на ухо: - Это - Жавер. Ты как хочешь, а я в него стрелять не могу. - Плевать я на него хотел, - ответил Тенардье. - Ну что ж, стреляй. Тенардье взял пистолет и прицелился в Жавера. Жавер, находившийся в трех шагах от Тенардье, пристально взглянул на него и сказал: - Не стреляй. Все равно даст осечку. Тенардье спустил курок. Пистолет дал осечку. - Я ведь тебе говорил, - заметил Жавер. Гнус бросил к ногам Жавера палку. - Ты, видно, сам дьявол! Сдаюсь. - А вы? - обратился Жавер к остальным бандитам. - Мы тоже, - последовал ответ. - Вот это дело, вот это правильно. Ведь я же говорил -надо по-хорошему, - спокойно добавил Жавер. - Я прошу одного, - снова заговорил Гнус, - пусть не лишают меня курева, пока буду сидеть в одиночке. - Хорошо, - ответил Жавер. Тут он обернулся и крикнул в дверь: - Войдите! Постовые, с саблями наголо, и полицейские, вооруженные кастетами и короткими дубинками, ввалились в комнату на зов Жавера. Бандитов связали. От такого скопления людей в логове Тенардье, освещенном только свечой, стало совсем темно. - Всем наручники! - распорядился Жавер. - А ну, подойдите! - раздался вдруг чей-то, не мужской, но и не женский, голос. Это рычала тетка Тенардье, загородившаяся в углу у окна. Полицейские и постовые отступили. Она сбросила с себя шаль, но осталась в шляпе. Муж, скорчившись за ее спиной, почти исчезал под упавшей шалью, а жена прикрывала его своим телом и, подняв обеими руками над головой булыжник, раскачивала им, словно великанша, собирающаяся швырнуть утес. - Берегитесь! - крикнула она. Все попятились к выходу. Середина чердака сразу опустела. Тетка Тенардье взглянула на бандитов, давших себя связать, и хриплым, гортанным голосом пробормотала: - У-у, трусы! Жавер усмехнулся и пошел прямо в опустевшую часть комнаты, находившуюся под неусыпным наблюдением супруги Тенардье. - Не подходи! Не то расшибу! - завопила она. - Экий гренадер! - сказал Жавер. - Ну, мамаша, хоть у тебя борода, как у мужчины, зато у меня когти, как у женщины. И он продолжал идти вперед. Растрепанная, страшная тетка Тенардье расставила ноги, откинулась назад и с бешеной силой запустила камнем в голову Жавера. Жавер пригнулся. Камень перелетел через него, ударился в заднюю стену, отбив от нее громадный кусок штукатурки, затем рикошетом, от угла к углу, пересек все, к счастью, теперь почти пустое, помещение и упал, совсем уже на излете, к ногам Жавера. В одну минуту Жавер очутился возле четы Тенардье. Одна из огромных его ручищ опустилась на плечо супруги, другая на голову супруга. - Наручники! - крикнул он. Полицейские гурьбой бросились к нему, и приказание Жаверабыло исполнено. Это сломило тетку Тенардье. Взглянув на свои закованные руки и на руки мужа, она упала на пол и, рыдая, воскликнула: - Дочки, мои дочки! - Они за решеткой, - объявил Жавер. Тем временем полицейские заметили и растолкали спавшего за дверью пьяницу. - Уже успели управиться, Жондрет? - пробормотал он спросонья. - Да, - ответил Жавер. Шестеро бандитов стояли теперь связанные; впрочем, они все еще походили на привидения, трое сохраняли свою черную размалевку, трое других - маски. - Масок не снимать, - распорядился Жавер. Он окинул всю компанию взглядом, точно Фридрих II, производящий смотр на потсдамском параде, и, обращаясь к трем "трубочистам", бросил: - Здорово, Гнус! Здорово, Башка! Здорово, Два Миллиарда! Затем, повернувшись к трем маскам, приветствовал человека с топором: - Здорово Живоглот! Человека с палкой: - Здорово, Бабет! А чревовещателя: - Здравия желаю, Звенигрош! Тут Жавер заметил пленника, который с момента прихода полицейских не проронил ни слова и стоял опустив голову. - Отвяжите господина, и не уходить! - приказал он. Потом он с важным видом сел за стол, на котором еще стояли свеча и чернильница, вынул из кармана лист гербовой бумаги и приступил к допросу. Написав первые строчки, состоящие из одних и тех же условных выражений, он поднял глаза. - Подведите господина, который был связан этими господами. Полицейские огляделись. - В чем дело? Где же он? - спросил Жавер. Но пленник бандитов, - г-н Белый, г-н Урбен Фабр, отец Урсулы или Жаворонка, - исчез. Дверь охранялась, а про окно забыли. Почувствовав себя свободным, он воспользовался шумом, суматохой, давкой, темнотой, минутой, когда внимание от него было отвлечено, и, пока Жавер возился с протоколом, выпрыгнул в окно. Один из полицейских подбежал и выглянул на улицу. Там никого не было видно. Веревочная лестница еще покачивалась. - Экая чертовщина! - процедил сквозь зубы Жавер. - Видно, этот был почище всех. Глава двадцать вторая. МАЛЫШ, ПЛАКАВШИЙ ВО ВТОРОЙ ЧАСТИ НАШЕЙ КНИГИ На другой день после описанных событий, происшедших в домена Госпитальном бульваре, какой-то мальчик шел по правой боковойаллее бульвара, направляясь, по-видимому, от Аустерлицкого моста кзаставе Фонтенебло. Уже совсем стемнело. Это был бледный, худой ребенок,в лохмотьях, одетый, несмотря на февраль, в холщовые панталоны; он шел, распевая во все горло. На углу Малой Банкирской улицы сгорбленная старуха при свете фонаря рылась в куче мусора. Проходя мимо, мальчик толкнул ее и тотчас же отскочил. - Вот тебе раз! - крикнул он.-Ая-тодумал,чтоэто большущая-пребольшущая собака! Слово "пребольшущая" он произнес, как-то особенно насмешливо его отчеканивая, что довольно точно можно передать с помощью прописных букв: большущая, ПРЕБОЛЬШУЩАЯ собака! Взбешенная старуха выпрямилась. - У, висельник! - заворчала она. - Мне бы прежнюю силу, я бы такого пинка тебе дала! Но ребенок находился уже на почтительном от нее расстоянии. - Куси, куси! - поддразнил он. - Ну если так, то я, пожалуй, не ошибся. Задыхаясь от возмущения, старуха выпрямилась теперь уже во весь рост, и красноватый свет фонаря упал прямо на бесцветное, костлявое, морщинистое ее лицо с сетью гусиных лапок, спускавшихся до самых углов рта. Вся она тонула в темноте, видна была только голова. Можно было подумать, что, потревоженная лучом света, из ночного мрака выглянула страшная маска самой дряхлости. Вглядевшись в нее, мальчик заметил: - Красота ваша не в моем вкусе, сударыня. И пошел дальше, распевая: Король наш Стуконог, Взяв порох, дробь и пули, Пошел стрелять сорок. Пропев эти три стиха, он замолк. Он подошел к дому N 50/52 и, найдя дверь запертой, принялся колотить в нее ногами, причем раздававшиеся в воздухе мощные, гулкие удары свидетельствовали не столько о силе его детских ног, сколько о тяжести мужских сапог, в которые он был обут. Следом за ним, вопя и неистово жестикулируя, бежала та самая старуха, которую он встретил на углу Малой Банкирской улицы. - Что такое? Что такое? Боже милосердный! Разламывают двери! Разносят дом! - орала она. Удары не прекращались - Да разве нынешние постройки на это рассчитаны? - надрывалась старуха и вдруг неожиданно смолкла. Она узнала гамена. - Да ведь это же наш дьяволенок! - А! Да ведь это же наша бабка! - сказал мальчик. - Здравствуйте, Бюргончик. Я пришел повидать своих предков. Старуха скорчила гримасу, к сожалению, пропавшую даром из-за темноты, но отразившую разнородные чувства: то была великолепная импровизация злобы при поддержке уродства и дряхлости. - Никого нет, бесстыжая твоя рожа, - сказала старуха. - Вот тебе раз! - воскликнул мальчик. - А где же отец? - В тюрьме Форс. - Смотри-ка! А мать? - В Сен-Лазаре. - Так, так! А сестры? - В Мадлонет. Мальчик почесал за ухом, поглядел на мамашу Бюргон и вздохнул: - Э-эх! Затем повернулся на каблуках, и через минуту старуха, продолжавшая стоять на пороге, услыхала, как он запел чистым детским голосом, уходя куда-то все дальше и дальше под черные вязы, дрожавшие на зимнем ветру: Король наш Стуконог, Взяв порох, дробь и пули, Пошел стрелять сорок, Взобравшись на ходули. Кто проходил внизу, Платил ему два су. * Часть 4 * ИДИЛЛИЯ УЛИЦЫ ПЛЮМЕ И ЭПОПЕЯ УЛИЦЫ СЕН-ДЕНИ * Книга первая. НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ ИСТОРИИ * Глава первая. ХОРОШО СКРОЕНО Два года, 1831 и 1832, непосредственно примыкающиекИюльской революции, представляют собою одну из самых поразительных и своеобразных страниц истории. Эти два года среди предшествующих и последующих лет - как два горных кряжа. От них веет революционным величием. В них можно различить пропасти. Народные массы,самыеосновыцивилизации,мощныйпласт наслоившихся один на другой и сросшихся интересов, вековые очертания старинной французской формации то проглядывают, то скрываются за грозовыми облаками систем, страстей и теорий. Эти возникновения и исчезновения были названы противодействием и возмущением. Время от времени они озаряются сиянием истины, этим светом человеческой души. Замечательная эта эпоха ограничена достаточно узкими пределами и достаточно от нас отдалена, чтобы сейчас уже мы могли уловить ее главные черты. Попытаемся это сделать. Реставрация была одним из тех промежуточных периодов, трудных для определения, где налицо - усталость, смутный гул, ропот, сон, смятение, иначе говоря, она была не чем иным, как остановкой великой нации на привале. Это эпохи совсем особые, и они обманывают политиков, которые хотят извлечь из них выгоду. Вначале нация требует только отдыха; все жаждут одного - мира; у всех одно притязание - умалиться. Это означает - жить спокойно. Великие события, великие случайности, великие начинания, великие люди, - нет, покорно благодарим, навидались мы их, сыты по горло. Люди променяли бы Цезаря на Прузия, Наполеона на короля Ивето: "Какой это был славный, скромный король!" Шли с самого рассвета, а теперь вечер долгого и трудного дня; первый перегон сделали с Мирабо, второй - с Робеспьером, третий - с Бонапартом; все выбились из сил, каждый требует постели. Нередко и сама власть является фракцией. Во всех революциях встречаются пловцы, которые плывут против течения, - это старые партии. По мнению старых партий, признающих лишь наследственную власть божией милостью, если революции возникают по праву на восстание, то по этому же праву можно восставать и против них. Заблуждение! Ибо во время революции бунтовщиком является не народ, а король. Именно революция и является противоположностью бунта. Каждая революция, будучи естественным свершением, заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже обагренная кровью, онавыживает.Революция-неслучайность,а необходимость.Революция-этовозвращениеотискусственногок естественному. Она происходит потому, что должна произойти. Тем не менее старые легитимистские партии нападали на революцию 1830 года со всей яростью, порожденной их ложными взглядами. Заблуждения - отличные метательные снаряды. Они умело поражали революцию там, где она была уязвима за отсутствием брони, - за недостатком логики; они нападали на революцию в ее королевском обличий. Они ей кричали: "Революция! А зачем же у тебя король?" Старые партии - это слепцы, которые хорошо целятся. Республиканцы кричали о том же. Носихстороныэтобыло последовательно. То,чтоявлялосьслепотойулегитимистов,было прозорливостью у демократов. 1830 год обанкротился в глазахнарода. Негодующая демократия упрекала его в этом. Июльское установление отражало атаки прошлого и будущего. В нем как бы воплощалась минута, вступившая в бой и с монархическими веками и с вечным правом. Кроме того, перестав быть революцией и превратившись в монархию, 1830 год был обязан за пределами Франции идти в ногу с Европой. Сохранять мир - значило еще больше усложнить положение. Гармония, которой добиваются вопреки здравому смыслу, нередко более обременительна, чем война. Из этого глухого столкновения, всегда сдерживаемого намордником,новсегдарычащего, рождается вооруженный мир - разорительная политика цивилизации, самой себе внушающей недоверие. Какова бы ни была Июльская монархия, но она вставала на дыбы в запряжке европейских кабинетов. Меттерних охотно взял бы ее в повода. Подгоняемая во Франции прогрессом, она в свою очередь подгоняла европейские монархии, этих тихоходов. Взятая на буксир, она сама тащила на буксире. А в то же время внутри страны обнищание, пролетариат, заработная плата, воспитание, карательная система, проституция, положение женщины, богатство, бедность, производство, потребление, распределение, обмен, валюта, кредит, права капитала, права труда - все эти вопросы множились, нависая над обществом черной тучей. Вне политических партий в собственном смысле сотого слова обнаружилось и другое движение. Демократическому брожению соответствовалоброжение философское. Избранные умы чувствовали себя встревоженными, как и толпа; по-другому, но в такой же степени. Мыслители размышляли, в то время как почва - то есть народ, - изрытая революционными течениями, дрожала под ними, словно в неярко выраженном эпилептическом припадке. Эти мечтатели, некоторые - в одиночестве, другие - объединившись в дружные семьи, почти в сообщества, исследовали социальные вопросы мирно, но глубоко; бесстрастные рудокопы, они тихонько прокладывали ходы в глубинах вулкана, мало обеспокоенные отдаленными толчками и вспышками пламени. Это спокойствие занимало не последнее место в ряду прекрасных зрелищ той бурной эпохи. Люди эти предоставили политическим партиям вопросы права, сами же занялись вопросом человеческого счастья. Человеческое благополучие - вот что хотели они добыть из недр общества. Они подняли вопросы материальные, вопросы земледелия, промышленности, торговли почти на высоту религии. В цивилизации, такой, какою она создается, - отчасти богом и, гораздо больше, людьми, - интересы переплетаются, соединяются и сплавляются так, что образуют настоящую скалу, по закону движения, терпеливо изучаемому экономистами, этими геологами политики. Люди эти, объединившиеся под разными названиями, но которых можно в целом определить их родовым наименованием - социалисты, пытались просверлить скалу, чтобы из нее забил живой родник человеческого счастья. Их труды охватывали все, от смертной казни до вопроса о войне. К правам человека, провозглашенным французской революцией, они прибавилиправа женщины и права ребенка. Пусть не удивляются, что мы, по разным соображениям, не исчерпываем здесь, с точки зрения теоретической, вопросы, затронутые социалистами. Мы ограничиваемся тем, что указываем на них. Все проблемы, выдвинутые социалистами, за исключением космогонических бредней, грез и мистицизма, могут быть сведены к двум основным проблемам. Первая проблема создать материальные богатства. Вторая проблема распределить их. Первая проблема включает вопрос о труде. Вторая - вопрос о плате за труд. В первой проблеме речь идет о применении производительных сил. Во второй - о распределении жизненных благ. Следствием правильного применения производительных сил является мощь общества. Следствием правильного распределения жизненных благ является счастье личности. Под правильным распределением следует понимать не равное распределение, а распределение справедливое. Основа равенства - справедливость. Из соединения этих двух начал - мощи общества вовне и личного благоденствия внутри - рождается социальное процветание. Социальное процветание означает - счастливыйчеловек,свободный гражданин, великая нация. Англия разрешила первую из этих двух проблем. Она превосходно создает материальные богатства, но плохо распределяет их. Такое однобокое решение роковым образом приводит ее к двум крайностям чудовищному богатству и чудовищной нужде. Все жизненные блага - одним, все лишения - другим, то есть народу, причем привилегии, льготы, монополии, власть феодалов являются порождением самого труда. Положение ложное и опасное, ибо могущество общества зиждется тут на нищете частных лиц, а величие государства - на страданиях отдельной личности. Это - дурно созданное величие, где сочетаются все материальные его основы и куда не вошло ни одно нравственное начало. Коммунизм и аграрный закон предполагают разрешить вторую проблему. Они заблуждаются. Такое распределение убивает производство.Равныйдележ уничтожает соревнование и, следовательно, труд. Так мясник убивает то, что он делит на части. Стало быть, невозможно остановиться на этих притязающих на правильности решениях. Уничтожить богатство - не значит его распределить. Чтобы хорошо разрешить обе проблемы, их нужно рассматривать совместно. Оба решения следует соединить, образовав из них одно. Решите только первую из этих двух проблем, и вы станете Венецией, вы станете Англией. Как Венеция, вы будетеобладатьмощью,созданной искусственно, или как Англия, - материальным могуществом; выбудете неправедным богачом. Вы погибнете или насильственным путем, как умерла Венеция, или обанкротившись, как падет Англия. И мир предоставит вам возможность погибнуть и пасть, потому что мир предоставляет возможность падать и погибать всякому себялюбию, всему, что не являет собой для человеческого рода какой-либо добродетели или идеи. Само собой разумеется, что под Венецией, Англией мы подразумеваем не народ, а определенный общественный строй -олигархии, стоящие над нациями, а не самые нации. Народы всегда пользуются нашим уважением и сочувствием. Венеция как народ возродится; Англия как аристократия падет, но Англия как народ - бессмертна. Отметив это, пойдем дальше. Разрешите обе проблемы: поощряйте богатогоипокровительствуйте бедному, уничтожьте нищету, положите конец несправедливой эксплуатации слабого сильным, наложите узду на неправую зависть того, кто находится в пути, к тому, кто достиг цели, по-братски и точно установите оплату за труд соответственно работе, подаритебесплатноеиобязательноеобучение подрастающим детям, сделайте из знания основу зрелости; давая работу рукам, развивайте и ум, будьте одновременно могущественным народом и семьей счастливых людей, демократизируйте собственность, не отменив ее, но сделав общедоступной, чтобы каждый гражданин без исключения был собственником, а это легче, чем кажется, короче говоря, умейте создавать богатство и умейте его распределять; тогда вы будете обладать материальным величием и величием нравственным; тогда вы будете достойны называть себя Францией. Вот что, пренебрегая некоторыми заблуждающимися сектами и возвышаясь над ними, утверждал социализм; вот чего он искал в фактах, вот что он подготовлял в умах. Усилия, достойные восхищения! Святые порывы! Эти учения,этитеории,этосопротивление,неожиданнаядля государственного деятеля необходимость считаться с философами, только еще намечавшиеся новые истины, попытки создать новую политику, согласованную со старым строем и не слишком резко противоречащую революционным идеалам, положение вещей, при котором приходилось пользоваться услугами Лафайета для защиты Полиньяка, ощущение просвечивающего сквозь мятеж прогресса, палата депутатов и улица, необходимость уравновешивать разгоревшиеся вокруг него страсти, вера в революцию, быть может, некое предвидение отречения в будущем, рожденное неосознанной покорностью высшему, неоспоримому праву, личная честность, желание остаться верным своему роду, дух семейственности, искреннее уважение к народу - все это поглощало Луи-Филиппа почти мучительно и порой, при всей его стойкости и мужестве, угнетало его, давая чувствовать, как трудно быть королем. У него было тревожное ощущение, что почва под ним колышется, однако она еще была твердой, так как Франция оставалась Францией более чем когда-либо. Темные,сгрудившиесятучиоблегалигоризонт.Страннаятень, надвигавшаяся все ближе и ближе, мало-помалу распростерлась над людьми, над вещами, над идеями, - тень, отбрасываемая распрями и системами. Все, что было придушено, вновь оживало и начинало бродить. Иногда совесть честного человека задерживала дыхание - столько было нездорового в воздухе, где софизмы перемешивались с истинами. Ватмосферетревоги,овладевшей обществом, умы трепетали, как листья перед близящейся бурей. Вокруг было такое скопление электричества, что в иные мгновения первый встречный, никому дотоле неведомый, мог вызвать вспышку света. Затем снова спускалась тьма. Время от времени глухие отдаленные раскаты грома свидетельствовали о том, какой грозой чреваты облака. Едва прошло двадцать месяцев после Июльской революции, как в роковом и мрачном обличье явил себя 1832 год. Народ в нищете, труженики без хлеба, последний принц Конде, исчезнувший во мраке, Брюссель, изгнавший династию Нассау, как Париж - Бурбонов, Бельгия, предлагавшая себя французскому принцу и отданная английскому, ненависть русского императора Николая, позади нас два беса полуденных - Фердинанд ИспанскийиМигельПортугальский, землетрясение в Италии, Меттерних, протянувший руку к Болонье, Франция, оскорбившая Австрию в Анконе, на севере зловещий стук молотка, вновь заколачивающего в гроб Польшу, устремленные на Францию враждебные взгляды всей Европы, Англия - эта подозрительная союзница, готовая толкнуть то, что накренилось, и наброситься на то, что упадет, суд пэров, прикрывающийся Беккарией, чтобы спасти четыре головы от законного приговора, лилии, соскобленные с кареты короля, крест, сорванныйсСобораПарижской Богоматери, униженный Лафайет, разоренный Лафит, умерший в бедности Бенжамен Констан, потерявший все свое влияние и скончавшийся Казимир Перье; болезнь политическая и болезнь социальная, вспыхнувшие сразу в обеих столицах королевства - одна в городе мысли, другая в городе труда; в Париже война гражданская, в Лионе - война рабочих; в обоих городах один и тот же отблеск бушующего пламени, багровый свет извергающегося вулкана на челе народа, пришедший в исступление юг, возбужденный запад, герцогиня Беррийская в Вандее, заговоры, злоумышления, восстания, холера - все это прибавляло к слитному гулу идей сумятицу событий. Глава вторая. ДУРНО СШИТО Но работа людей мудрых - это одно, а работа людей ловких - другое. Революция 1830 года быстро закончилась. Как только революция терпит крушение, ловкие люди растаскивают по частям корабль, севший на мель. Ловкие люди нашего времени присваивают себе название государственных мужей; в конце концов это наименование "государственный муж" стало почти арготическим выражением. В самом деле, не следует забывать, что там, где нет ничего, кроме ловкости, всегда налицо посредственность. Сказать "человек ловкий" - все равно что сказать "человек заурядный". Точно так же сказать: "государственный муж" - иногда значит то же, что сказать "изменник". Итак, если верить ловким, то революции, подобные Июльской, - не что иное, как перерезанные артерии; нужно немедленно перевязать их. Право, слишком громко провозглашенное, вызывает смятение. Поэтому, коль скоро право утверждено, следует укрепить государство. Коль скоро свобода обеспечена, следует подумать о власти. Пока еще мудрые не отделяют себя от ловких, но уже начинают испытывать недоверие. Власть - пусть так. Но, во-первых, что такое власть? Во-вторых, - откуда она? Ловкие как будто не слышат произнесенных шепотомвозраженийи продолжают свое дело. По мнению этих политиков, хитроумно прикрывающих выгодную для них ложь маской необходимости, первая потребность народа после революции, - если этот народ составляет часть монархической Европы, - это раздобыть себе династию. Таким способом, говорят они, можно обрести после революции мир, то есть время для того, чтобы залечить свои раны и починить свой дом. Династия прикрывает строительные леса, заслоняет госпиталь. Однако не всегда легко добыть себе династию. В сущности, первый одаренный человек или даже первыйудачливый встречный может сойти за короля. В одном случае это Бонапарт, в другом - Итурбиде. Но первая попавшаяся фамилия не может создать династию. Необходима известная древность рода, а отметина веков не создается внезапно. Если стать на точку зрения "государственныхмужей",совсеми подразумеваемыми оговорками, то каковы же должны быть качества появляющегося после революции нового короля? Он может - и это даже полезно - быть революционером, иначе говоря, быть лично причастным к революции, приложившим к ней руку, независимо от того, набросил ли он тень на себя при этом, или прославился, брался ли за ее топор, или действовал с помощью шпаги. Какими качествами должна обладать династия? Она должна быть приемлемой для нации, то есть казаться на расстоянии революционной - не по своим поступкам, но по воспринятым ею идеям. Она должна иметь прошлое и быть исторической, иметь будущее и пользоваться расположением народа. Все это объясняет, почему первые революции довольствуются тем, что находят человека - Кромвеля или Наполеона, и почему вторые во что бы то ни стало стремятся найти имя - династию Брауншвейгскую или Орлеанскую. Королевские дома похожи на фиговые деревья в Индии, каждая ветвь которых, нагибаясь до самой земли, пускает корень и сама становится деревом. Любая ветвь королевского дома может стать династией, но при условии, что она склонится к народу. Такова теория ловких. Итак, вот в чем величайшее искусство: добиться, чтобы в фанфарах успеха зазвучала нота катастрофы, чтобы те, кто пользуется его плодами, в то же время трепетали перед ним; пробудить страх перед свершившимся событием, увеличить кривую перехода до степени замедления прогресса, обесцветить эту зарю, обличить и отбросить крайности энтузиазма, срезать острые углы и когти, обложить торжество победы ватой, плотно закутать право, завернуть народ-гигант во фланель и немедленно уложить его в постель, посадить на диету этот избыток здоровья, прописать Геркулесу режим выздоравливающего, растворить важное событие в мелких повседневных делах, предложить этот разбавленный лекарственной настойкой нектар умам, жаждущим идеала, принять предосторожности против слишком большого успеха, надеть на революцию абажур. 1830 год воспользовался этой теорией, уже примененной в Англии в 1688 году. 1830 год - это революция, остановившаяся на полдороге. Половина прогресса, подобие права! Но логика не признает половинчатости точно так же, как солнце не признает огонька свечи. Кто останавливает революции на полдороге? Буржуазия. Почему? Потому что буржуазия - это удовлетворенное вожделение. Вчера было желание поесть, сегодня это сытость, завтра настанет пресыщение. То, что случилось в 1814 году после Наполеона, повторилось в 1830 году после Карла X. Напрасно хотелисделатьбуржуазиюклассом.Буржуазия-это просто-напросто удовлетворенная часть народа. Буржуа - это человек, у которого теперь есть время посидеть. Кресло - это вовсе не каста. Но, желая усесться слишком рано, можно остановить движение человечества вперед. Это часто бывало ошибкой буржуазии. Однако допустить ошибку не значит стать классом. Эгоизм не является одним из подразделений общественного порядка. В конце концов, - следует быть справедливым даже к эгоизму, - состояние, на которое уповала после потрясения 1830 года часть народа, именуемая буржуазией, нельзя назвать бездействием, слагающимся из равнодушия и лени и затаившим в себе крупицу стыда; это не было и дремотой, предполагающей мимолетное забытье, доступное сну; это был привал. Привал - слово, имеющее двойной, особый и почти противоречивый смысл: отряд в походе, то есть движение; остановка отряда, то есть покой. Привал - это восстановление сил, это покой,настороженныйили бодрствующий; это совершившийся факт, который выставил часовых и держится настороже. Привал обозначает сражение вчера и сражение завтра. Это и есть промежуток между 1830 и 1848 годом. То, что мы называем здесь сражением, может также называться прогрессом. Таким образом, для буржуазии, как и для государственных мужей, нужен был человек, олицетворявший это понятие - привал. Человек, который мог бы называться Хотя-Ибо. Сложная индивидуальность, означающая революциюи означающая устойчивость, другими словами, утверждающая настоящее, являя собой наглядный пример совместимости прошлого с будущим. Этот человек оказался под рукой. Звали его Луи-Филипп Орлеанский. Голоса двухсот двадцати одного сделали Луи-Филиппа королем. Лафайет взял на себя труд миропомазания. Он назвал Луи-Филиппа"лучшейиз республик". Парижская ратуша заменила собор в Реймсе. Эта замена целого трона полутроном и была "делом 1830 года". Когда ловкие люди достигли своей цели, обнаружиласьглубочайшая порочность найденного ими решения. Все это было совершенно, вне абсолютного права. Абсолютное право вскричало: "Я протестую!" Затем - грозное знамение! - оно снова скрылось в тени. Глава третья. ЛУИ-ФИЛИПП У революций тяжелая рука и верное чутье; они бьют крепко и метко. Даже у такой неполной революции, захудалой, подвергшейся осуждению и сведенной к положению младшей, как революция 1830 года, почти всегда остается достаточно пророческой зоркости, чтобы не оказаться несвоевременной. Затмение революций никогда не бывает отречением. Однако не будем слишком самоуверенными; даже революции заблуждаются, и тогда видны крупные промахи. Вернемся к 1830 году. Отклонившись от своего пути, 1830 год оказался удачливым. При том положении вещей, которое после куцей революции было названо порядком, монарх стоил больше, чем монархия. Луи-Филипп был редким человеком. Сын того, за кем история, конечно, признает смягчающие обстоятельства, но в такой же мере достойный уважения, как отец - порицания, он обладал всеми достоинствами частного лица и некоторыми достоинствами общественного деятеля; заботился о своем здоровье, о своем состоянии, о своей особе, о своих делах, знал цену минуты и не всегда цену года; воздержанный, спокойный, миролюбивый, терпеливый; добряк и добрый государь, был верен жене и держал в своем дворце лакеев, обязанных показывать буржуа его супружеское ложе, - хвастовство добропорядочной брачной жизнью стало полезным после выставлявшихся напоказ незаконных связей старшей ветви; знал все европейские языки и, что еще реже, язык всех интересов и умел говорить на нем; был восхитительным представителем "среднего сословия", но превосходил его, будучи во всех отношениях более значительным, чем оно; отличаясь незаурядным умом и отдавая должное своей родословной, он прежде всего ценил свои внутренние качества и даже в вопросе о своем происхождении занимал весьма своеобразную позицию, объявляя себя Орлеаном, а не Бурбоном; когда он был только "светлейшим", он держался как первый принц крови, а в тот день, когда стал "величеством", превратился в настоящего буржуа; многоречивый на людях, но скупой на слова в тесном кругу близких; по общему мнению - скряга, но не уличенный; в сущности это был один из тех бережливых людей, которые становятся расточительными, когда дело идет об их прихотях или выполнении долга; начитанный, но не разбиравшийся в литературе; дворянин, но не рыцарь; простой, спокойный и сильный;обожаемыйсвоейсемьейислугами; обворожительный собеседник, трезвый государственный деятель,внутренне холодный, всегда поглощенный тольконасущнойнеобходимостью,всегда учитывавший только сегодняшний день, не способный ни на злопамятство, ни на благодарность, он безжалостно пользовался лицами выдающимися, оставляя в покое посредственность, и умел при помощи парламентскогобольшинства перекладывать вину на тайные объединения, которые глухо рокочут где-то под тронами; откровенный, порой неосторожный в своей откровенности, но в этой неосторожности удивительно ловкий; неистощимый в выборе средств, личин и масок; он пугал Францию Европой, а Европу Францией; бесспорно любил свою родину, но преимущественно свою семью; предпочитал власть авторитету, а авторитет достоинству - склонность, пагубная в том смысле, что, ставя все на службу успеху, она допускает хитрость и не всегда отрицает низость, но зато в ней есть то преимущество, что она предохраняет политику от резких толчков, государство от ломки, общество от катастроф; это был человек мелочный, вежливый, бдительный, внимательный, проницательный, неутомимый,иногда противоречивший самому себе и бравший свое слово обратно; смелый по отношению к Австрии в Анконе, упрямый по отношению к Англии в Испании, он бомбардирует Антверпен и платит Притчарду; убежденно поет марсельезу; недоступен унынию, усталости, увлечению красотой и идеалом, безрассудному великодушию, утопиям, химерам, гневу, тщеславию, боязни; он обладал всеми формами неустрашимости, генерал - при Вальми, солдат - при Жемапе; восемь раз его покушались убить, но он всегда улыбался; смелый, как гренадер, неустрашимый, как мыслитель, он испытывал тревогу лишь пред возможностью потрясения основ европейских государств и был не способен на крупные политические авантюры; всегда готовый подвергнуть опасности свою жизнь и никогда - свое дело; проявлял свою волю в форме влияния, предпочитая, чтобы ему повиновались как умному человеку, а не как королю; былодарен наблюдательностью, но не прозорливостью; мало интересовался духами, но был отличным знатоком людей, иначе говоря, мог судить только о том, что видел; обладал здравым смыслом, живым и проницательным практическим умом, даром слова, огромной памятью; всегда черпал из запаса этой памяти, - единственная черта сходства с Цезарем, Александром и Наполеоном; зная факты, подробности, даты, собственные имена, он не знал устремлений, страстей,духовной многоликости толпы, тайных упований, сокровенных и темных порывов душ - одним словом, всего того, что можно назвать подводными течениями сознания; признанный верхними слоями Франции, но имевший мало общего с ее низами, он выходил из затруднений с помощью хитрости; слишком много управлял и недостаточноцарствовал;былсвоимсобственнымпервымминистром; неподражаемо умел создавать из мелких фактов препятствия для великих идей; соединял с подлинным умением способствовать прогрессу, порядку и организации дух формализма и крючкотворства; наделенный чем-то от Карла Великого и чем-то от ходатая по делам, он был основателем династии и ее стряпчим; в целом, личность значительная и своеобразная, государь, которыйсумел упрочитьвласть,вопреки тревоге Франции, и мощь, вопреки недоброжелательству Европы, Луи-Филипп будет причислен к выдающимся людям своего века; он занял бы в истории место среди самых прославленных правителей, если бы немного больше любил славу и если бы обладал чувством великого в той же степени, в какой обладал чувством полезного. Луи-Филипп был красив в молодости и остался привлекательным в старости; не всегда в милости у нации, он всегда пользовался расположением толпы. У него был дар нравиться. Ему недоставало величия; он не носил короны, хотя был королем, не отпускал седых волос, хотя был стариком. Манеры он усвоил при старом порядке, а привычки при новом: то была смесь дворянина и буржуа, подходящая для 1830 года, Луи-Филипп являлся, так сказать, царствующим переходным периодом; он сохранил старое произношение и старое правописание и применял их для выражения современных взглядов; он любил Польшу и Венгрию, однако писал: polonois и произносил: hongrais {В новом правописании: polonais (поляки) и hongrois (венгры)}. Он носил мундир национальной гвардии, как Карл X, и ленту Почетного легиона, как Наполеон. Он редко бывал у обедни, не ездил на охоту и никогда не появлялся в опере. Не питал слабости к попам, псарям и танцовщицам, что являлось одной из причин его популярности среди буржуа. У него совсем не было двора. Он выходил на улицу с дождевым зонтиком под мышкой, и этот зонтик надолго стал одним из слагаемых его славы. Он был немного масон, немного садовник, немного лекарь. Однажды он пустил кровь форейтору, упавшему с лошади; с тех пор Луи-Филипп не выходил без ланцета, как Генрих III без кинжала. Роялисты потешались над этим смешным королем, - первым королем, пролившим кровь в целях излечения. Что касается претензий истории к Луи-Филиппу, то кое-что следует отнести не к нему; одни обвинения касаются монархии, другие - царствования, а третьи - короля; три столбца, каждый со своим итогом. Отмена прав демократии, отодвинутый на задний план прогресс, жестокоподавленные выступления масс, расстрелы восставших, мятеж, укрощенный оружием, улица Транснонен, военные суды, поглощение страны, реально существующей, страной, юридически признанной, управление на компанейских началах с тремя стами тысяч привилегированных - за это должна отвечать монархия; отказ от Бельгии, с чересчур большим трудом покоренный Алжир, и, как Индия англичанами, - скорее варварами, чем носителями цивилизации, вероломство по отношению к Абд-Эль-Кадеру, Блей, подкупленный Дейц, оплаченный Притчард - за это должно отвечать время царствования Луи-Филиппа; политика, более семейная, нежели национальная, - за это отвечает король. Как видите, за вычетом этого, можно уменьшить вину короля. Его важнейшая ошибка такова: он был скромен во имя Франции. Где корни этой ошибки? Сейчас поясним. В короле Луи-Филиппе слишком громко говорило отцовскоечувство; высиживание семьи, из которой должна вылупиться династия, связано с боязнью перед всем и нежеланием быть потревоженным, отсюда крайняя нерешительность, навязываемая народу, у которого в его гражданских традициях было 14 июля, а в традициях военных - Аустерлиц. Впрочем, если отвлечься от общественных обязанностей, которые должны быть на первом плане, то глубокая нежность Луи-Филиппа к своей семье была ею вполне заслужена. Его домашний круг был восхитителен. Там добродетели сочетались с дарованиями. Одна из дочерей Луи-Филиппа, Мария Орлеанская, прославила свой род среди художников так же, как Шарль Орлеанский - среди поэтов. Она воплотила свою душу в мрамор, названный ею Жанной д'Арк. Двое сыновей Луи-Филиппа исторгли у Меттерниха следующую демагогическую похвалу: "Таких молодых людей не встретишь, таких принцев не бывает". Вот, без всякого умаления, но и безпреувеличения,правдао Луи-Филиппе. Быть "принцем Равенством",носитьвсебепротиворечиемежду Реставрацией и Революцией, обладатьвнушающимитревогусклонностями революционера, которые становятся успокоительными в правителе, - такова причина удачи Луи-Филиппа в 1830 году; никогда еще не было столь полного приспособления человека к событию; один вошел вдругое,воплощение свершилось. Луи-Филипп - это 1830 год, ставший человеком. Вдобавок за него говорило и великое предназначение к престолу - изгнание. Он был осужден, беден, он скитался. Он жил своим трудом. В Швейцарии этот наследник самых богатых королевских поместий Франции продал свою старую лошадь, чтобы не умереть с голоду. В Рейхенау он давал уроки математики, а его сестра Аделаида занималась вязаньем и шитьем. Эти воспоминания, связанные с особой короля, приводили в восторг буржуа. Он разрушил собственнымируками последнюю железную клетку в Мон-Сен-Мишеле, устроенную Людовиком XI и послужившую Людовику XV. Он был соратником Дюмурье, другом Лафайета, он был членом клуба якобинцев, Мирабо похлопывал его по плечу; Дантон обращался к нему со словами "молодой человек". В возрасте двадцати четырех лет, в 93 году, он, тогда еще г-н де Шартр, присутствовал, сидя в глубине маленькой темной ложи в зале Конвента, на процессе Людовика XVI, столь удачно названного "этот бедный тиран". Он видел все, он созерцал всеэти головокружительные превращения - слепое ясновидение революции, которая сокрушила монархию в лице монарха и монарха вместе с монархией, почти не заметив человека во время этого неистовства идеи; он видел могучую бурю народного гнева в революционном трибунале, допрос Капета, не знающего, что ответить, ужасающее бессмысленное покачивание этой царственной головы под мрачным дыханием этой бури, относительную невиновность всех участников катастрофы - как тех, кто осуждал, так и того, кто был осужден; он видел века, представшие перед судом Конвента; он видел, как за спиной Людовика XVI, этогозлополучногопрохожего,накоторогопаловсебремя ответственности, вырисовывался во мраке главный обвиняемый - Монархия, и его душа исполнилась почтительного страха перед безграничным правосудием народа, почти столь же безличным, как правосудие бога. След, оставленный в нем революцией, был неизгладим. Его память стала как бы живым отпечатком каждой минуты этих великих годин. Однажды перед свидетелем, которому нельзя не доверять, он исправил по памяти весь список членов Учредительного собрания, фамилии которых начинались на букву "А". Луи-Филипп был королем, царствующим при ярком дневном свете. Во время его царствования печать была свободна, трибуна свободна, слово и совесть свободны. В сентябрьских законах есть просветы. Хотя он знал, что яркий свет подтачивает привилегии, тем не менее он оставил свой трон освещенным. История зачтет ему эту лояльность. Луи-Филипп, как все исторические деятели, сошедшие со сцены, сегодня подлежит суду человеческой совести. Его дело проходит теперь лишь первую инстанцию. Час, когда история вещает свободным и внушительным голосом, еще для него не пробил; не настало еще время, когда она произнесет об этом короле окончательное суждение; строгий, прославленный историк Луи Блан сам недавно смягчил прежний приговор, который вынес ему; Луи-Филипп был избран теми двумя недоносками, которые именуются большинством двухсот двадцати одного и 1830 годом, то есть полупарламентом и полуреволюцией; во всяком случае, с той нелицеприятной точки зрения, на которой должна стоять философия, мы могли судить его здесь, как это вытекает из сказанного нами выше, лишь с известными оговорками, во имя абсолютного демократического принципа. Пред лицом абсолютного всякое право, помимо права человека и права народа, есть незаконный захват. Но уже в настоящее время, сделав эти оговорки и взвесив все обстоятельства, мы можем сказать, что Луи-Филипп, как бы о нем ни судили, сам по себе, по своей человеческой доброте, останется, если пользоваться языком древней истории, одним из лучших государей, когда-либо занимавших престол. Что же свидетельствует против него? Именно этот престол. Отделите Луи-Филиппа от его королевского сана, он останется человеком. И человеком добрым. Порою добрым на удивление. Часто, среди самых тяжких забот, после дня, проведенного в борьбе против дипломатии Европы, он вечером возвращался в свои покои и там, изнемогая от усталости и желания уснуть, - чем он занимался? Он брал судебное дело и проводил всю ночь за пересмотром какого-нибудь процесса, полагая, что дать отпор Европе - это очень важно, но еще важнее - вырвать человека из рук палача. Он возражал своему министру юстиции, он оспаривал шаг за шагом владения, захваченные гильотиной, у прокуроров, этих "присяжных болтунов правосудия", как он их называл. Иногда груды судебных дел заваливали его стол; он просматривал их все; ему было мучительно тяжело предоставлять несчастные обреченные головы их участи. Однажды он сказал тому же свидетелю, на которого мы ссылались: "Сегодня ночью я отыграл семерых". В первые годы его царствования смертная казнь была как бы отменена, и вновь воздвигнутый эшафот был насилием над волей короля. Гревская площадь исчезла вместе со старшею ветвью, но вместо нее появилась застава Сен-Жак - Гревская площадь буржуазии; "люди деловые" чувствовали необходимость в какой-нибудь хоть с виду узаконенной гильотине; то была одна из побед Казимира Перье, представителя узко корыстных интересов буржуазии, над Луи-Филиппом, представителемеелиберальныхсторон.Луи-Филипп собственноручно делал пометки на полях книги Беккарии. После взрыва адской машины Фиески он воскликнул: "Как жаль, что я не был ранен! Я мог бы его помиловать". В другой раз, намекая на сопротивление своих министров, он написал по поводу политического осужденного, который представлял собой одну из наиболее благородных личностей нашего времени: "Помилование ему даровано, мне остается только добиться его". Луи-Филипп был мягок, как Людовик IX, и добр, как Генрих IV. А для нас, знающих, что в истории доброта - редкая жемчужина, тот, кто добр, едва ли не стоит выше того, кто велик. Луи-Филипп был строго осужден одними и, быть может, слишком жестоко другими, поэтому вполне понятно, что человек, знавший этого короля и сам ставший призраком сегодня, предстательствует за него перед историей; это предстательство, каково бы оно ни было, несомненно ипреждевсего бескорыстно; Эпитафия, написанная умершим, искренна; тени дозволено утешить другую тень; пребывание в одном и том же мраке дает право воздать хвалу; вряд ли нужно опасаться, что когда-нибудь скажут о двух могилах изгнанников: "Обитатель одной польстил другому". Глава четвертая. ТРЕЩИНЫ ПОД ОСНОВАНИЕМ Поскольку драма, о которой мы повествуем в этой книге, вот-вот взорвет толщу одной из мрачных туч, заволакивающих начало царствования Луи-Филиппа, мы решили, избегнув недомолвок, охарактеризовать личность короля. Луи-Филипп взошел на престол, не применяя насилия, безпрямого воздействия со своей стороны, благодаря революционному повороту, несомненно очень далекому от действительной цели революции, но в котором он, герцог Орлеанский, лично не участвовал. Он родился принцем и считал себя избранным королем. Он не сам дал себе эти полномочия, он не присваивал их; они были ему предложены, и он их принял, пусть ошибочно, но глубоко убежденный, что предложение соответствовало его праву, а согласие принять - его долгу. Отсюда его уверенность в законности своей власти. Да, мы говорим это, положа руку на сердце: Луи-Филипп был уверен в законности своей власти, а демократия была уверена в законности своей борьбы с нею, поэтому вина за то страшное, что порождает социальные битвы, не падает ни на короля, ни на демократию. Столкновение принципов подобно столкновению стихий.Океан защищает воду, ураган защищает воздух; король защищает королевскую власть, демократия защищает народ; относительное, то есть монархия, сопротивляется абсолютному, то есть республике; общество истекает кровью в этой борьбе, но , . , 1 . , , , 2 . - . 3 . , 4 : " " . , 5 , , , 6 , . 7 , . . 8 . : 9 - , . , 10 . . 11 , . 12 , , 13 : 14 - , 15 , , . 16 , . 17 . ! 18 ? - 19 ? ? . . ? , 20 . , . 21 ? ? ? 22 , , 23 . , 24 : " , 25 " . 26 , , 27 , , . 28 , 29 . 30 , , 31 , . , , 32 . 33 34 . 35 . 36 - , - . 37 , , 38 , , , , , 39 , : 40 - ! 41 , , 42 . 43 - ? - . 44 - ! - , 45 ! ! 46 , , 47 : 48 - , ! - ! 49 ! 50 , - ! 51 , , ! 52 , , ! , 53 ! - ! . 54 - ! - 55 , - ! 56 , , 57 ! 58 . , , - , 59 , - . 60 , 61 . , , 62 , . 63 , , , - 64 , : 65 - ? , , ? 66 - ! - . 67 ; . 68 . 69 - , 70 , , , 71 , , 72 , , , 73 , . 74 , 75 , , 76 , . 77 , 78 , - , 79 , . 80 81 , 82 . , , 83 - . , , 84 , , 85 , , , 86 , . 87 ; - . 88 , 89 . , , 90 . , . 91 , , 92 . 93 , . , 94 , , , , 95 , 96 , . 97 , . 98 , , 99 . 100 . 101 - , - , , - 102 , . . . 103 : 104 - , , 105 . , , 106 , , . . . 107 : 108 - , ! 109 110 , . 111 , 112 . , , ; 113 , . 114 . 115 , , , 116 , 117 . 118 , , 119 , 120 ; . 121 - ! - . - , . 122 , , 123 . , , 124 , - , . 125 - , , - . 126 . 127 - ! - . 128 , , 129 , , 130 . 131 , 132 , , : 133 - . 134 - ? 135 - . 136 . 137 , . 138 . 139 ! : 140 , . 141 , . 142 , , . 143 , . , 144 , - , . 145 , - , , 146 . 147 . 148 , , , 149 , . , 150 : 151 . 152 : , , 153 , , , , , 154 . , , , 155 , , 156 . 157 . , , 158 . 159 - - ! - . 160 - ? - . 161 162 . . 163 - ? - . 164 - , , , - , ? , 165 , - . 166 - , , - . 167 . 168 - . ! 169 , , 170 . : 171 - ! ! , ! 172 - ? - . 173 - . 174 - ? - . 175 - , - . - - 176 , . 177 , , 178 , . 179 . , , 180 ; 181 . 182 , . 183 , - . 184 , : 185 - , ! 186 . 187 , . 188 - , , ! ! 189 - ! - . 190 - ! - . - 191 . . 192 - , , - 193 . 194 - , ? ? - . - ? 195 ! ! , ? ? 196 , , ? ? 197 - ? - - . 198 . . 199 , , . 200 201 202 203 . 204 205 206 207 , , 208 , , . 209 " " , 210 . " " 211 . , , 212 . , , , 213 . 214 . , - 215 , , " " , 216 " " , , . 217 , , . 218 . 219 , 220 . , , 221 , , , , 222 - , , , - 223 . , 224 . 225 , , 226 , , . 227 - , ! - . - . 228 . . , . 229 , - . 230 , 231 : 232 - - . , . 233 - , - . 234 - , . 235 . 236 , , 237 : 238 - . . 239 . . 240 - , - . 241 . 242 - , , ! . 243 - ? - . 244 - , - . 245 - , . - 246 - , - . 247 - , - , - 248 , . 249 - , - . 250 : 251 - ! 252 , , , 253 , . . 254 , , 255 . 256 - ! - . 257 - , ! - - , , 258 , . 259 , . 260 . 261 , . , 262 , , 263 , , , 264 , . 265 - ! - . 266 . . 267 , , , 268 : 269 - - , ! 270 , 271 . 272 - ! ! - . 273 - ! - . - , , , 274 , , . 275 . 276 , , 277 . . 278 , , 279 , , , , , 280 , , , . 281 . 282 , . 283 - ! - . 284 , 285 . 286 . 287 , , , : 288 - , ! 289 - , - . 290 291 . 292 - , ? - . 293 - , - . 294 ; , 295 , , - . 296 - , - . 297 , , , , 298 " " , : 299 - , ! , ! , ! 300 , , : 301 - ! 302 : 303 - , ! 304 : 305 - , ! 306 , 307 . 308 - , ! - . 309 , 310 , . 311 , , 312 . 313 - , . 314 . 315 - ? ? - . 316 , - - , - , 317 , - . 318 , . , 319 , , , , , 320 , , , 321 . 322 . 323 . 324 . 325 - ! - . - , 326 . 327 328 329 330 . , 331 332 333 334 , 335 , - 336 , , - , 337 . . , , 338 , , , ; , 339 . 340 341 . , . 342 - ! - . - - , 343 - ! 344 " " , - 345 , : 346 , ! 347 . 348 - , ! - . - , 349 ! 350 . 351 - , ! - . - , , , . 352 , , 353 , , 354 , . 355 , . , , 356 , . 357 , : 358 - , . 359 , : 360 361 , 362 , , 363 . 364 365 , . / , 366 , , 367 , 368 , , . 369 , , , 370 . 371 - ? ? ! ! 372 ! - . 373 374 - ? - 375 . . 376 - ! 377 - ! ! - . - , 378 . . 379 , , - , 380 : 381 . 382 - , , - . 383 - ! - . - ? 384 - . 385 - - ! ? 386 - - . 387 - , ! ? 388 - . 389 , : 390 - - ! 391 , , 392 , , , 393 - , : 394 395 , 396 , , 397 , 398 . 399 , 400 . 401 402 403 404 * * - 405 406 407 408 409 410 * . * 411 412 413 414 415 416 . 417 418 419 420 , , 421 , 422 . - 423 . . 424 . , , 425 , 426 , 427 , . 428 . 429 , . 430 431 , 432 . 433 . 434 , 435 , - , , , , , 436 , , . 437 , , 438 . ; - 439 ; - . - . 440 , , , , - 441 , , , . 442 , : " , 443 ! " , 444 ; , - , - 445 ; , . 446 . 447 , , - 448 . 449 , 450 , , 451 . ! 452 , . 453 . , , 454 , 455 ; , , 456 , . - , 457 . - 458 . , . 459 460 , . - 461 . , 462 , - ; 463 . : " ! 464 ? " - , . 465 . 466 . , , 467 . . 468 . 469 . 470 , 471 . 472 , , 473 . - 474 . , 475 , , . 476 , , , 477 - , 478 . , 479 . . 480 , 481 , . , . 482 , , , 483 , , , , , 484 , , , , , , , 485 , - , 486 . 487 488 . 489 . , ; 490 - , . 491 , - , - 492 , , 493 . , - , - 494 , , 495 , ; , 496 , 497 . 498 499 . 500 , 501 . 502 - . 503 , , , 504 . , , , 505 - , , , - , 506 , , 507 , , . 508 , , 509 - , 510 , . 511 , . 512 , , 513 . 514 , , , 515 , , , . 516 , . 517 , , 518 , , . 519 . 520 . 521 . 522 - . 523 . 524 - . 525 526 . 527 528 . 529 , 530 . - . 531 - 532 - . 533 - , 534 , . 535 . 536 , . 537 538 . - , - , 539 , , , , 540 . , 541 , - 542 . - , 543 . 544 . 545 . . 546 , , . , 547 . , 548 . - . 549 , . 550 , . 551 , , 552 . , , 553 , , - ; 554 . , 555 , , . 556 , 557 , , 558 - . 559 , , 560 , - , , 561 . . 562 ; , 563 - . , . 564 : 565 , , 566 , , 567 , , , - 568 , 569 , ; , 570 , 571 , , , 572 , , 573 , , , 574 ; 575 ; . 576 , 577 , ; , 578 . 579 , ! ! 580 , , , 581 , 582 , , 583 , 584 , 585 , , 586 , 587 , , , 588 , , , 589 , , , 590 - - 591 , , , , 592 . 593 , , 594 , - . 595 , . , 596 , - , 597 , , - , . , 598 , . 599 - , 600 . , 601 , , . 602 , , 603 , . . 604 , 605 . 606 , 607 . , , 608 , , , 609 , - , , 610 , , 611 - , 612 , , , , 613 , , 614 , 615 , - , , 616 , , , , 617 , , , 618 , , 619 , , , 620 , ; 621 , 622 - , ; 623 , - ; 624 , , 625 , , 626 , , , , - 627 . 628 629 630 . 631 632 633 634 - , - . 635 . 636 , 637 , . 638 639 ; " " 640 . , , , 641 , , . " 642 " - " " . 643 : " " - , 644 " " . 645 , , , , - 646 , ; . , 647 , . , 648 , . , 649 . 650 , 651 . - . , - , ? - , - 652 ? 653 654 . 655 , 656 , , - 657 , - . 658 , , , 659 , . 660 , . 661 . 662 , 663 . , - 664 . 665 . 666 , . 667 " " , 668 , 669 ? - - 670 , , , 671 , , , 672 , , . 673 ? 674 , - 675 , . 676 , . 677 , , 678 - , 679 - . 680 , 681 , , . 682 , , 683 . 684 . 685 , : , 686 , , , 687 ; , 688 , 689 , , 690 , , , 691 - , 692 , , 693 , 694 , , 695 , . 696 , 697 . 698 - , . 699 , ! , 700 . 701 ? . 702 ? 703 - . 704 , , . 705 , , 706 . 707 . - 708 - . - , 709 . - . 710 , , 711 . . 712 . 713 . 714 , - , - 715 , , 716 , , 717 ; , 718 , ; . 719 - , , : 720 , ; , . 721 - , , 722 ; , 723 . . 724 . 725 , , . 726 , , , 727 , - . , 728 - . , 729 , , , 730 . 731 . - . 732 - . 733 . - " 734 " . . 735 " " . 736 , 737 . , 738 . : " ! " - ! 739 - . 740 741 742 743 . - 744 745 746 747 ; . 748 , , 749 , , 750 , . 751 . 752 ; , 753 . 754 . , 755 . , 756 , , . - 757 . 758 , , , , 759 , - , 760 761 ; , , , 762 , ; , 763 , , ; , 764 , 765 , - 766 ; 767 , , ; 768 " " , , 769 , ; 770 , 771 772 , , ; 773 " " , , , 774 " " , ; , 775 ; - , 776 ; , 777 , 778 ; , ; , ; 779 , ; ; 780 , , 781 , , 782 , , 783 , , 784 , 785 , - 786 ; , , 787 ; , 788 ; , ; 789 , ; , 790 - , , , 791 , , 792 , , 793 , ; , 794 , , , , , 795 ; 796 , , 797 ; ; 798 , , , 799 , , , , , ; 800 , - , - ; 801 , ; , , 802 , , 803 804 ; 805 - ; , , 806 , ; 807 , ; , 808 , , , ; 809 , , 810 , ; , - 811 , ; , , 812 , , , , 813 , , - 814 , , ; 815 , , 816 ; 817 ; ; 818 ; 819 , 820 ; - 821 - , ; 822 , , , 823 , , , 824 , - 825 ; 826 , 827 , . 828 - ; 829 , . 830 . ; , 831 , , . 832 , : , 833 , - , , 834 ; 835 ; , 836 : : : 837 ( ) ( ) . 838 , , , . 839 , 840 . , , 841 . . 842 , 843 . , , 844 . , ; 845 - , . 846 , - , 847 . 848 - , - 849 ; , - , 850 - ; , . 851 , , 852 , , , , 853 , , , , , 854 , 855 - ; , 856 , , , - 857 , , 858 - - , , , - 859 - ; , , 860 , - . 861 , , . 862 : . 863 ? 864 . 865 - ; 866 , , 867 , , 868 , , 869 - . 870 , , 871 , - 872 . . 873 . - , , 874 , - 875 . , ' . 876 - : 877 " , " . 878 , , , 879 - . 880 " " , 881 , 882 , , - 883 - ; 884 ; , 885 . - - , . 886 - . , 887 , . . 888 , 889 . , 890 . , 891 , . 892 - - , 893 . , , 894 , ; 895 " " . , 896 , , - , , 897 , , 898 " " . , 899 - , 900 , 901 ; 902 , , , 903 , 904 , 905 - , , , ; 906 , ; , 907 , , 908 , - , 909 , 910 , . 911 , , . 912 . 913 , , 914 , " " . 915 - , . 916 , , 917 . . , 918 , . 919 . 920 - , , , 921 . 922 . 923 , , 924 ; , 925 ; , 926 , ; - 927 , 928 , ; , 929 , , 930 , , 931 , . 932 , , 933 . , 934 , , - , 935 , , , , 936 , , - 937 . 938 ? . 939 - , . 940 . . , , 941 , , 942 , , - 943 ? 944 - , , - , 945 - . 946 , , , 947 , " " , . 948 ; ; 949 . 950 , : " 951 " . 952 , . 953 , 954 - - ; " " 955 - ; 956 , , 957 - , . - 958 . 959 : " , ! 960 " . , , 961 , 962 : " , 963 " . - , , 964 , . 965 , , - , , 966 , , . 967 - , , 968 , , , 969 , ; 970 , , 971 ; , , ; 972 ; ; 973 , - : 974 " " . 975 976 977 978 . 979 980 981 982 , , - 983 , - , 984 , , . 985 - , , 986 , , 987 , , 988 , . 989 . , ; 990 , , , , 991 , - . 992 . , , 993 : - , 994 , 995 , , , 996 . . 997 , ; , 998 ; , , 999 , ; , 1000