шестьдесят, когда кто-то однажды спросил его: "Разве вы никогда не были
женаты?" - "Не припоминаю", - ответил он. Если ему случалось - а с кем это
не случается? - вздыхать иногда: "Ах, будь я богат!" - то он говорил это не
как старик Жильнорман, заглядываясь на красотку, а любуясь старинной книгой.
У него жила старая экономка. Когда он спал, его скрюченные ревматизмом
пальцы торчали бугорками под складками простыни (следствие хирагры в легкой
форме). Он написал и издал книгу Флора окрестностей Котере. Сочинение это,
украшенное цветными таблицами, клише которых хранились у него, пользовалось
довольно широкой известностью; он сам продавал его. Два-три раза в день в
его квартире на улице Мезьер раздавался звонок покупателя. Он выручал около
двух тысяч франков в год, чем и ограничивался почти весь его доход. Несмотря
на бедность, он сумел, терпеливо отказывая себе во всем, постепенно собрать
драгоценную коллекцию редких изданий. Он выходил из дому не иначе как с
книгой под мышкой, а возвращался нередко с двумя. Единственным украшением
четырех комнат в нижнем этаже, которые он снимал вместе с садиком, являлись
оправленные в рамки гербарии и гравюры старых мастеров. От одного вида сабли
или ружья кровь застывала у него в жилах. Ни разу в жизни он близко не
подошел к пушке, даже к той, что у Дома инвалидов. У него была совершенно
седая голова, здоровый желудок, беззубый рот и такой же беззубый ум. Он весь
подергивался, говорил с пикардийским акцентом, смеялся детским смехом, был
очень пуглив и всем своим видом напоминал старого барана. У него был брат
священник, но, не считая старика Руайоля, хозяина книжной лавки у ворот
Сен-Жак, он ни к кому на свете не питал ни дружбы, ни привязанности.
Заветной мечтой его было акклиматизировать во Франции индиго.
Образец святой простоты являла собой его служанка. Добрая старушка так
и осталась девицей. Кот Султан, мурлыканье которого могло бы поспорить для
нее с Мизерере Аллегри в исполнении Сикстинской капеллы, заполнял все ее
сердце и поглощал весь запас неистраченной нежности. О мужчинах она и не
помышляла. Ни за что не решилась бы она изменить своему коту; она была такой
же усатой, как он. Единственную ее гордость составляла белизна чепцов.
Воскресное послеобеденное время она посвящала пересчитыванию белья в сундуке
или раскладыванию на кровати кусков материи, которые покупала себе на
платья, но никогда не отдавала шить. Она умела читать. Мабеф прозвал ее
"тетушка Плутарх".
Мариус заслужил благосклонность Мабефа, ибо своеймолодостьюи
мягкостью согревал его старость и умел щадить его робкий нрав. Молодость в
соединении с мягкостью оказывает на стариков такое же действие, как весеннее
солнце в безветренный день. Когда Мариус начинал чувствовать пресыщение
военной славой, пороховым дымом, бесчисленными походами и переходами и всеми
изумительными битвами, участвуя в которых его отец то наносил, то получал
страшные сабельные удары, он шел повидать Мабефа, и тот повествовал ему о
любви героя к цветам.
Около 1830 года умер его брат священник, и почти тотчас же горизонт для
Мабефа омрачился, словно наступила ночь. Банкротство нотариуса лишило его
десяти тысяч франков, в которых заключалось все его состояние как личное,
так и доставшееся от брата. Июльская революция повлекла за собой кризис
книжной торговли, а при любой заминке в делах прежде всего перестают
продаваться всякие Флоры. На Флору окрестностей Котере сразу прекратился
спрос. Недели шли за неделями, а покупателей у Мабефа не было. Если звонил
звонок, Мабеф вздрагивал. "Это водовоз, сударь", - печально поясняла тетушка
Плутарх. Короче говоря, в один прекрасный день Мабеф покинул свою квартиру
на улице Мезьер, сложил с себя обязанности церковного старосты, распрощался
с Сен-Сюльпис, продал, не тронув книг, часть своих гравюр, так как дорожил
ими меньше, и перебрался в маленький домик на бульваре Монпарнас. Впрочем,
он прожил здесь только три месяца по двум причинам: во-первых, нижний этаж с
садом стоил триста франков, а он не имел возможности тратить на квартиру
больше двухсот; во-вторых, он оказался тут по соседству с тиром "Фату",
откуда беспрестанно доносились пистолетные выстрелы, чего он совершенно не
переносил.
Забрав свою Флору, клише, гербарий, папки и книги, он покинул бульвар
Монпарнас и поселился неподалеку от больницы Сальпетриер, вдеревне
Аустерлиц; здесь он за пятьдесят экю в год нанимал нечто вроде хижины в три
комнаты, с садом, обнесенным забором,иколодцем.Воспользовавшись
переездом, он продал почти всю свою обстановку. В день водворения на новую
квартиру он был очень весел, собственноручно вбивал гвозди для гравюр и
гербариев, а покончив с этим занятием, все остальное время до сумерек
копался в саду. Вечером, заметив, что тетушка Плутарх о чем-то задумалась и
пригорюнилась, он хлопнул ее по плечу и с улыбкой сказал: "Ничего, ничего, у
нас есть еще индиго!"
Лишь двум посетителям - хозяину книжной лавки, помещавшейся у ворот
Сен-Жак, да Мариусу разрешалось навещать Мабефа в его аустерлицкой хижине;
откровенно говоря, это громкое наименование не доставляло ему удовольствия.
Впрочем, как мы уже отмечали, до рассудка людей, поглощенных какой-либо
мудрой или безумной мыслью или, что нередко бывает, обеими одновременно,
очень медленно доходят житейские дела и заботы. Люди эти равнодушны к своей
судьбе. Сосредоточенность на одном предмете родит пассивность, которая, не
будь она бессознательной, могла бы сойти за философию. Человек начинает
опускаться, катиться вниз, сходить на нет, разрушаться, почти незаметно для
себя самого. Правда, пробуждение в конце концов наступает, но всегда слишком
поздно. А до тех пор он кажется безучастным к игре, которая идет между его
счастьем и несчастьем. Он - ставка в ней, а следит за партией с полнейшим
безразличием.
Вот каким образом, несмотря на сгущавшийся вокруг него мрак и угасавшие
одна за другой надежды, Мабефу удалось сохранить несколько наивную, но
глубокою душевную ясность. В его мышлении была инерция маятника. Создав себе
иллюзию, он, словно заведенный, продолжал идти за ней, хотя она давно уже
рассеялась. Часы не останавливаются тут же, когда от них теряют ключ.
У Мабефа были свои невинные развлечения. Они не требовали расходов и
всегда носили неожиданный характер; самый ничтожный повод доставлял их.
Однажды тетушка Плутарх, сидя в уголке, читала роман. Она читала вслух,
находя, что так понятнее. Читая вслух, как бы втолковываешь себе написанное.
Громкое чтение имеет своих любителей, и вид у них при этом такой, словно они
хотят во что бы то ни стало убедить себя в истинности читаемого.
С такой именно выразительностью читала тетушка Плутарх свой роман,
держа книгу в руках. Мабеф слушал не вслушиваясь.
Тетушка Плутарх дошла до того места, где говорится о красавице и
драгунском офицере:
"...Красавица рассердилась и сказала: "Буду". И драгуна..."
Тут тетушка Плутарх остановилась, чтобы протереть очки.
"Будду и Дракона," - вполголоса повторил Мабеф. - "Совершенно верно,
был некогда дракон, который, укрывшись в пещере, поджигал оттуда небо,
выбрасывая пламя из пасти. Не одна звезда сгорела от возней этого чудовища,
наделенного к тому же когтями тигра. Будда вошел в его пещеру - ему удалось
укротить дракона. Вы читаете очень хорошую книгу, тетушка Плутарх. Это
прекраснейшая из легенд."
Мабеф погрузился в сладостную задумчивость.
Глава пятая. БЕДНОСТЬ И НИЩЕТА - ДОБРЫЕ СОСЕДИ
Мариусу нравился этот простодушный старик, засасываемый нуждой и уже
начинающий с удивлением, но еще без огорчения, замечать это. С Курфейраком
Мариус встречался, если к тому представлялся случай, общества Мабефа он
искал. Впрочем, он бывал у него не часто, не более двух раз в месяц.
Любимое удовольствие Мариуса составляли долгие одинокие прогулки по
внешним бульварам, по Марсову полю или по наиболее безлюдным аллеям
Люксембургского сада. Иногда он пополдняпроводилвозлеусадьбы
какого-нибудь огородника, глядя на грядки, засаженные салатом, на кур,
роющихся в навозе, на лошадь, вращающую колесо водочерпалки. Прохожие с
любопытством оглядывали его. И многие находили, что одежда у него какая-то
странная, а вид зловещий. Но то был просто-напростобедныйюноша,
предававшийся беспредметным мечтам.
В одну из таких прогулок Мариус набрел на лачугу Горбо и, соблазнившись
уединенностью и дешевизной, поселился здесь... Все знали его тут под именем
г-на Мариуса.
Старые генералы и старые товарищи отца, познакомившись с Мариусом,
стали звать его к себе. Мариус не отказывался от этих приглашений. Они
давали ему возможность поговорить об отце. Он появлялся то у графа Пажоля,
то у генерала Белавена и Фририона, то в Доме инвалидов. Здесь занимались
музыкой, танцевали. На эти вечера Мариус надевал новый костюм. Но он посещал
их только в сильный мороз, ибо не имел средств нанять карету, а приходить в
сапогах, которые не блестели, как зеркало, ему не хотелось.
"Уж так созданы люди", - не раз говорил он, без малейшей, впрочем,
горечи. В салонах разрешается появляться всячески замаранным, но только не в
замаранных сапогах. Вы можете рассчитывать на радушный прием лишь при
условии безукоризненной чистоты чего бы вы подумали? Совести? Нет, сапог!
В мечтаниях рассеиваются все страсти, кроме сердечной. Политическая
горячка Мариуса тоже нашла в них исцеление. Этому способствовала и революция
1830 года, принесшая ему удовлетворение и успокоение. Он остался прежним,
сохранив, помимо гнева, все прежние чувства. Воззрений своих онне
переменил, они только смягчились. Собственно говоря, воззрений у него и не
осталось, сохранились симпатии. Сторонником какой партии был он? Партии
человечества. Из всех представителей человечества он отдавал предпочтение
французам, из всей нации - народу, а из всего народа - женщине. К женщине он
питал наибольшее сострадание. Теперь он стал считать мысль важнее действия,
ставил поэта выше героя, книгу, подобную книге Иова, выше события, подобного
Маренго. И когда вечером, после дня, проведенного в раздумье, он, идя
бульварами домой, сквозь ветви деревьев вглядывался в беспредельные небесные
пространства, мерцающие безвестные огни, в бездну, мрак, тайну,все
человеческое казалось ему ничтожным.
Он думал, и, быть может, справедливо, что открыл настоящий смысл и
настоящую философию жизни, и в конце концов сосредоточился только на
созерцании неба, доступного взору истины из глубины ее колодца.
Это не мешало ему строить планы на будущее. Если бы кому-нибудь удалось
заглянуть в душу Мариуса, когда тот погружался в мечты, он был бы изумлен ее
ослепительной чистотой. И в самом деле, обладай наше зрение способностью
видеть внутренний мир нашего ближнего, можно было бы гораздо вернее судить о
человеке по его мечтам, нежели по его мыслям. В мыслях наличествует волевое
начало, в мечтах его нет. Мечты, возникающиенепроизвольно,всегда
воспроизводят и сохраняют, даже если предметом их служит нечто грандиозное и
идеальное, наш собственный духовный облик. Нет ничего более непосредственно
исходящего из сокровенных глубин нашей души, чем наши безотчетные и
безудержные стремления к великому жребию. В этих стремлениях гораздо больше,
чем в связанных, продуманных, стройных мыслях, виден подлинный характер
человека. Больше всего походят на нас наши фантазии. Каждому мечта о
неведомом и невозможном рисуется соответственно его натуре.
Примерно в середине 1831 года старуха,прислуживавшаяМариусу,
рассказала ему, что его соседей, несчастное семейство Жондретов, гонят с
квартиры. Мариус, по целым дням не бывавший дома, вряд ли даже знал, что у
него есть соседи.
- А за что же их гонят? - спросил он.
- За то, что не платят и просрочили уже двойной срок.
- Сколько это составляет?
- Двадцать франков, - ответила старуха.
У Мариуса в ящике стола лежали про запас тридцать франков.
- Вот вам двадцать пять франков, - сказал он старухе. - Заплатите за
этих бедных людей, а пять франков отдайте им. Только не говорите, что это от
меня.
Глава шестая. ЗАМЕСТИТЕЛЬ
Неожиданно полк, в котором служил поручик Теодюль, был переведен в
Париж нести гарнизонную службу. Это обстоятельство способствовало зарождению
второй мысли в голове тетушки Жильнорман. В первый раз она вздумала поручить
Теодюлю наблюдение за Марксом, теперь она затеяла заместитьМариуса
Теодюлем.
На всякий случай, если у деда вдруг возникнет смутное желание видеть в
доме молодое лицо, лучи Авроры иногда бывают отрадны руинам, она сочла
полезным обзавестись другим Мариусом. "Ничего, что другой," - рассуждала
она, это все равно что исправленная опечатка в книге: "Мариус - читай
Теодюль".
Внучатный племянник почти что внук; за отсутствием адвоката можно
обойтись уланом.
Однажды утром, когда Жильнорман был занят чтением не то Ежедневника, не
то какой-то другой газеты того же сорта, вошла дочь и сладким голосом, ибо
речь шла об ее любимчике сказала:
- Папенька! Нынче утром Теодюль собирался прийти засвидетельствовать
вам свое почтение.
- Кто такой Теодюль?
- Ваш внучатный племянник.
- А-а! - протянул дед.
Затем он снова принялся читать, выкинув из головы внучатного племянника
какого-то там Теодюля, и вскоре пришел в сильнейшее раздражение, что с ним
случалось почти всякий раз, как он читал газеты. В "листке", который он
держал в руках, само собою разумеется - роялистского толка, без всяких
околичностей сообщалось об одном незначительном и обыденном для Парижа той
поры факте, а именно: "Завтра, в полдень, на площади Пантеона состоится
совещание студентов юридического и медицинского факультетов". Речь шла об
одном из злободневных тогда вопросов об артиллерии национальной гвардии и
конфликте между военнымминистроми"гражданскоймилицией"из-за
установленных во дворе Лувра пушек. Это и должно было служить предметом
"обсуждения" на студенческом совещании. Этого было вполне достаточно, чтобы
Жильнорман вскипел.
Он вспомнил о Мариусе, который тоже был студентом и который, наверно,
вместе с другими отправится в полдень "совещаться" на площадь Пантеона.
За этими мучительными мыслями изасталегопоручикТеодюль,
предусмотрительно одетый в штатское и тихонько введенныйвкомнату
мадмуазель Жильнорман. Улан рассудил, что "старый колдун, конечно, не все
упрятал в пожизненную ренту, и ради этого, так уж и быть, можно себе
позволить изредка наряжаться шпаком".
- Теодюль, ваш внучатный племянник! - громким голосом произнесла
мадмуазель Жильнорман, обращаясь к отцу.
И тут же шепнула поручику:
- Смотри, ни в чем ему не перечь.
Затем она удалилась.
Поручик, не привыкший к столь почтенному обществу, не без робости
пролепетал: "Здравствуйте, дядюшка", и отвесил какой-то непонятный поклон,
машинально, по привычке, начав его по-военному, а закончив по-штатски.
- А, это вы! Прекрасно, садитесь, - проговорил дед. И тотчас же позабыл
об улане.
Теодюль сел, а Жилыюрман встал.
Засунув руки в жилетные карманы и сжимая старыми, дрожащими пальцами
часы, которые лежали в обоих карманах, он принялся ходить взад и вперед по
комнате, рассуждая вслух:
- Сопливая команда! А туда же собираться! Слыханное ли дело: не
где-нибудь, а на площади Пантеона! Несчастные сосунки, вчера только от
кормилиц, молоко на губах не обсохло, а туда же - совещаться завтра в
полдень! К чему, к чему это приведет? Совершенно ясно только к гибели. Вот
куда завели нас эти голоштанники! Гражданская артиллерия! Совещаться о
гражданской артиллерии! Выходить на улицу, горланить - полагается ли
национальной гвардии палить из пушек или нет! А в какой компании они там
очутятся? Полюбуйтесь на плоды якобинства! Чем угодно поручусь, миллион об
заклад поставлю, что, кроме беглых да помилованных каторжников, там никого
не сыщешь. Республиканец и острожник - два сапога пара. Карно спрашивал:
"Куда прикажешь мне идти, изменник?" А Фуше отвечал: "Куда угодно, дурак!"
Все они такие, ваши республиканцы.
- Совершенно верно, - подтвердил Теодюль.
Жильнорман слегка повернул голову и, взглянув на Теодюля, продолжал:
- И подумать только, что у этого негодяя хватило низости стать
карбонарием? Зачем ты покинул мой дом? Чтобы стать республиканцем! Выдумал!
Во-первых, народ не хочет твоей республики. Она ему совсем не нужна. У него
мозги на месте. Он прекрасно знает, что короли всегда были и будут, он
прекрасно знает, что в конце концов народ это только народ, его, понимаешь
ли, смешит твоя республика, глупая твоя голова! Что может быть омерзительнее
этой придури? Втюриться в Отца Дюшена, строить глазки гильотине, распевать
серенады и тренькать на гитаре под балконом девяносто третьего года! Да
такая молодежь и плевка не стоит, до того она тупа! И все попадаются на эту
удочку. Никто не ускользнет. Теперь достаточно вдохнуть воздуха улицы, и
разумакакнебывало!Девятнадцатыйвекэтояд.Какой-нибудь
шельмец-мальчишка, а уж отпустил себе козлиную бородку, вообразил, что он
умнее всех, и скорей от стариков родителей наутек. Это по республикански,
это романтично. А что это за штука такая романтизм? Сделайте одолжение,
объясните мне, что это за штука? Сплошное дурачество. Год назад все бегали
на Эрнани. Скажите на милость, Эрнани! Разные там антитезы, ужасы. И
написано даже не по-французски! А теперь вдруг поставили пушки на Луврский
двор. Вот до чего докатились!
- Вы совершенно правы, дядюшка, - сказал Теодюль.
- Пушки во дворе музея! С какой стати? К чему там пушки? не унимался
Жильнорман. - Обстреливать Аполлона Бельведерского, что ли? Какое отношение
имеют пушечные ядра к Венере Медицейской? Что за мерзавцы вся эта нынешняя
молодежь! И сам их Бенжамен Констан тоже не велика фигура! А если и
попадется среди них не подлец - значит, болван! Они всячески себя уродуют,
безобразно одеваются, робеют перед женщинами и вьются подле юбок с таким
видом, словно милостыню просят; девчонки. глядя на них, прыскают. Честное
слово, можно подумать, что бедняги страдают любвебоязнью. Они не только
неказисты они еще и глупы; им любо повторять каламбуры Тьерселена и Потье.
Сюртуки сидят на них безобразно, в их жилетах щеголять только конюхам,
сорочки у них из грубого полотна, панталоны из грубой шерсти, сапоги из
грубой кожи; а каково оперенье таково и пенье. Их словечки разве только на
их подметки годятся. И у всех этих безмозглых младенцев есть, изволите ли
видеть, свои политические воззрения! Следовало бы строжайше запретить всякие
политические воззрения. Они фабрикуют системы, перекраиваютобщество,
разрушают монархию, топчут в грязь законы, ставят дом вверх дном, моего
портье превращают в короля, потрясают до основания Европу, переделывают весь
мир, а сами рады-радешеньки, если доведется украдкой полюбоваться икрами
прачек, влезающих на тележки! Ах, Мариус! Ах, бездельник! Вопить на площади,
спорить, доказывать, принимать меры! Боже милосердный, это называется у них
мерами! Смута все больше мельчает, становится глупостью. В мое время я видел
хаос, а теперь вижу кутерьму. Школяры, обсуждающие судьбы национальной
гвардии! Такого не увидишь даже у краснокожих оджибвеев и кадодахов! Дикари,
разгуливающие нагишом, с башкой, утыканной перьями, словно волан, и с
дубиной в лапах, - и те не такие скоты, как эти бакалавры! Молокососы!
Цена-то им грош, а корчат из себя умников, хозяев, совещаются, рассуждают!
Нет, это конец света. Совершенно ясно конец этого презренного шара,
именуемого земным. Вот-вот и Франция вместе с ним испустит последний вздох.
Совещайтесь же, дурачье! И так будет продолжаться, пока они не перестанут
ходить читать газеты под арки Одеона. Стоит это всего одно су, но в придачу
надо отдать здравый смысл, рассудок, сердце, душу и ум. Побывают там и вон
из семьи. Все газеты чума, даже Белое знамя! Ведь Мортенвиль был в сущности
якобинцем. Боже милосердный! Теперь он может быть доволен: он довел своего
деда до отчаянья!
- Это не подлежит никакому сомнению, - согласился Теодюль.
Воспользовавшись тем, что Жильнорман умолк, чтобы перевести дух, улан
нравоучительно добавил:
- Из газет следовало бы сохранить только Монитер, а из книг Военный
ежегодник.
- Все они вроде Сийеса! - снова заговорил Жильнорман. - Из цареубийц -
в сенаторы! Этим они все кончают. Сперва хлещут друг друга республиканским
тыканьем, а потом требуют, чтобы их величали сиятельствами. Сиятельные
сморчки, убийцы, сентябристы! Сийес философ! Я горжусь тем, что всегда ценил
философию этих философов не выше очков гримасника из сада Тиволи. Однажды я
видел проходившую по набережной Малаке процессию сенаторов в бархатных
фиолетовых мантиях, усеянных пчелами, и в шляпах, как у Генриха Четвертого.
Они были омерзительны. Настоящие придворные мартышки его величества тигра.
Уверяю вас, граждане, что ваш прогресс безумие, ваше человечество мечта,
ваша революция преступление, ваша республика уродина,вашамолодая,
девственная Франция выскочила из публичного дома. Довожу это до сведения
всех вас, кто бы вы ни были - журналисты, экономисты, юристы, пусть даже
большие ревнители свободы, равенства и братства, чем нож гильотины! Вот что,
милые друзья!
- Черт побери! - воскликнул поручик. - Как это верно!
Жильнорман опустил руку, обернулся, посмотрел в упор на улана Теодюля и
отрезал:
- Дурак!
* Книга шестая. ВСТРЕЧА ДВУХ ЗВЕЗД *
Глава первая. ПРОЗВИЩЕ КАК СПОСОБ ОБРАЗОВАНИЯ ФАМИЛИИ
В ту пору Мариус был красивым юношей среднего роста, с шапкой густых
черных волос, с высоким умным лбом и нервно раздувающимися ноздрями. Он
производил впечатление человека искреннего и уравновешенного; выражение его
лица было горделивое, задумчивое и наивное. В округлых, но отнюдь не
лишенных четкости линиях его профиля было что-то от германской мягкости,
проникшей во французский облик через Эльзас и Лотарингию, и то отсутствие
угловатости, которое так резко выделяло сикамбров среди римлян и отличает
львиную породу от орлиной. Он вступил в тот период жизни, когда ум мыслящего
человека почти в равной мере глубок и наивен. В сложныхжитейских
обстоятельствах он легко мог оказаться несообразительным; однако новый
поворот ключа - и он оказывался на высоте положения. В обращении он был
сдержан, холоден, вежлив и замкнут. Но у него был прелестный рот, алые губы
и белые зубы, и улыбка смягчала суровость его лица. В иные минуты эта
чувственная улыбка представляла странный контраст с его целомудренным лбом.
Глаза у него были небольшие, взгляд открытый.
В худшие времена своей нищеты Мариус не раз замечал, что девушки
заглядывались на него, когда он проходил, и, затаив в душе смертельную муку,
спешил спастись бегством или спрятаться. Он думал, что они смотрят на него
потому, что на нем обноски, и смеются над ним. На самом деле они смотрели на
него потому, что он был красив, и мечтали о нем.
Это безмолвное недоразумение, возникшее между встречными красотками и
Мариусом, сделало его нелюдимым. Он не остановил своего выбора ни на одной
по той простой причине, что бегал от всех. Вот так он и жил "по-дурацки",
как выражался Курфейрак.
- Не лезь в святоши (они были на "ты": в юности друзья легко переходят
на "ты"), - говорил Курфейрак. - Мой тебе совет, дружище: поменьше читай и
хоть изредка поглядывай на прелестниц. Плутовки не так уж плохи, поверь мне,
Мариус! А будешь бегать от них да краснеть отупеешь.
Иногда при встрече Курфейрак приветствовал его словами: "Добрый день,
господин аббат!"
Послушав Курфейрака, Мариус по меньшей мере с неделю еще усерднее
избегал женщин, и молодых и старых, да и самого Курфейрака.
Все же нашлись на белом свете две женщины, от которых он не убегал и
которых не опасался. По правде говоря, он был бы очень удивлен, если бы ему
сказали, что это - женщины. Одна из них была бородатая старуха, подметавшая
его комнату. Глядя на нее, Курфейрак уверял, будто "Мариус именно потому и
не отпускает бороды, что ее отпустила его служанка". Другая была девочка; он
очень часто видел ее, но не обращал на нее внимания.
Больше года назад Мариус заметил в однойизпустынныхаллей
Люксембургского сада, тянувшейся вдоль ограды Питомника, мужчину и совсем
еще молоденькую девушку, сидевших рядом, почти всегда на одной и той же
скамейке, в самой уединенной части аллеи, выходившей на Западную улицу.
Всякий раз, когда случай, без вмешательства которого не обходятся прогулки
людей, погруженных в свои мысли, приводил Мариуса в эту аллею, - а это
бывало почти ежедневно, - он находил там эту парочку. Мужчине можно было
дать лет шестьдесят; он казался печальным и серьезным, а своим крепким
сложением и утомленным видом напоминал отставного военного. Будь на нем
орден, Мариус подумал бы, что перед ним бывший офицер. Лицо у него было
доброе, но он производил впечатление человека необщительного и ни на ком не
останавливал взгляда. Он носил синие панталоны, синий редингот и широкополую
шляпу, на вид новенькие, с иголочки, черный галстук и квакерскую сорочку, то
есть ослепительной белизны, но из грубого полотна. "Чистюля-вдовец!" -
крикнула однажды, проходя мимо, гризетка. Голова у него была совсем седая.
В первый раз, когда Мариус увидел, как девочка, сопровождавшая старика,
села подле него на скамью, которую они себе, видимо, облюбовали, она
показаласьемутринадцати-четырнадцатилетнимподростком,почти до
уродливости худым, неуклюжим и ничем не примечательным. Одни только глаза ее
еще подавали надежду стать красивыми, но во взгляде этих широко открытых
глаз таиласькакая-тонеприятнаяневозмутимость.Одетаонабыла
по-старушечьи и вместе с тем по-детски, на манер монастырских воспитанниц, в
черное, плохо скроенное платье из грубой мериносовой материи. Старика и
девочку можно было принять за отца и дочь.
Первые два-три дня Мариус с любопытством разглядывал пожилого человека,
которого еще нельзя было назвать стариком, и девочку, которую еще нельзя
было назвать девушкой. Затем он перестал думать о них. А те, должно быть,
даже не замечали его. Они мирно и безмятежно беседовали. Девочка весело
болтала. Старик говорил мало и по временам останавливал на ней взгляд,
полный невыразимой отеческой нежности.
Незаметно для себя Мариус приобрел привычку гулять по этой аллее. Он
всякий раз встречал их тут.
Вот как это происходило.
Чаще всего Мариус появлялся в конце аллеи, противоположном их скамье,
шел через всю аллею, проходил мимо них, затем поворачивалобратно,
возвращался к исходному пункту и начинал путь сызнова. Раз шесть мерил он
шагами аллею в обоих направлениях, а прогулка повторялась пять-шесть раз в
неделю, но ни разу ни ему, ни этим людям не пришло в голову поздороваться.
Старик и девушка явно избегали посторонних взглядов, но, несмотря на это, а
может быть, именно поэтому их заметили студенты, изредка приходившие
погулять в аллею Питомника: прилежные - после занятий, иные - после партии
на бильярде. Курфейрак, принадлежавший к числу последних, некоторое время
наблюдал за сидящими на скамейке, но, найдя девушку дурнушкой, вскоре
стремительно ретировался. Он бежал как парфянин, метнув в них прозвище.
Только и запомнив, что цвет платья девочки и цвет волос старика, он назвал
дочь "девицей Черной", а отца - "господином Белым". Никто не знал, как их
зовут, и за отсутствием имени вошло в силу прозвище. "А! Господин Белый тут
как тут!" - говорили студенты. Мариус тоже стал называть неизвестного г-ном
Белым.
Мы последуем их примеру и для удобства будем именовать его г-ном Белым.
Первый год Мариус видел отца и дочь почти ежедневно и всегда в один и
тот же час. Старик нравился ему, девушку он находил мало приятной.
Глава вторая. LUX FACTA EST {x}
{* И стал свет (лат.).}
На второй год, как раз к тому времени, до которого мы дошли в своем
повествовании, Мариус, сам хорошенько не зная почему, прекратил прогулки в
Люксембургский сад и почти полгода не показывался в аллее. Но вот однажды,
ясным летним утром, он снова туда отправился. На душе у Мариуса было
радостно, как у всех нас в солнечный день. Ему казалось, что это в его
сердце на все голоса поет хор птиц и в его сердце голубеет лазурь небес,
глядевшая сквозь листву дерев.
Он направился к "своей аллее" и, дойдя до конца, увидел на той же
скамье знакомую пару. Поравнявшись с ней, он заметил, что старик нисколько
не изменился, а девушка показалась ему совсем иной... Высокая, красивая.
Создание, наделенное всеми женскими прелестями в ту их пору, когда они
сочетаются еще с наивной грацией ребенка, - пору мимолетную и чистую,
которую лучше не определишь, чем двумя словами: пятнадцать лет. Чудесные
каштановые волосы с золотистым отливом, лоб, словно изваянный из мрамора,
щеки, словно лепесткирозы,легкийрумянец,заалевшаясябелизна,
очаровательный рот, откуда улыбка слетала, как луч, а слова - как музыка,
головка рафаэлевой Мадонны, покоящаяся на шее Венеры Жана Гужона. И,
наконец, довершал обаяние этого восхитительного личика, вместо красивого
носа, хорошенький носик: ни прямой, ни с горбинкой, ни итальянский, ни
греческий, а парижский, то есть нечто умное, тонкое, неправильное, но чистое
по очертаниям - предмет отчаяния художников и восторга поэтов.
Проходя мимо, Мариус не мог разглядеть ее глаза, все время остававшиеся
потупленными. Он увидел только длинные каштановые ресницы, в тени которых
таилась стыдливость.
Это не мешало милой девочке улыбаться, слушая седого человека, что-то
ей говорившего; трудно было придумать что-либовосхитительнееэтого
сочетания ясной улыбки и потупленных глаз.
В первую минуту Мариус подумал, что это, должно быть, вторая дочь
старика, сестра первой. Но когда неизменная привычка прогуливаться взад и
вперед привела его вторично к скамейке и он вгляделся в девушку, то
убедился, что это была она. В полгода девочка превратилась в девушку. Вот и
все. Ничего особенного в этом нет. Приходит час, в мгновение ока бутон
распускается, и вы видите розу. Вчера это был еще ребенок, сегодня - это
существо, которое волнует вас.
Но девочка не только выросла, в ней появилась одухотворенность. Как
трех апрельских дней достаточно для некоторых деревьев, чтобы зацвести, так
для нее оказалось достаточно полгода, чтобы облечься в красоту. Пришел ее
апрель.
Мы наблюдаем иногда, как бедные, скромные люди вдруг, словно после
дурного сна, из нищенства попадают в роскошь, сорят деньгами, становятся
заметными, расточительными, блистательными. Это означает, что в кармане у
них завелись деньги, - вчера был срок выплаты ренты. Так и тут: девушка
получила свой полугодовой доход.
Ее уже больше нельзя было принять за пансионерку. Куда девалась ее
плюшевая шляпка, мериносовое платье, ботинки школьницы и красные руки?
Вместе с красотой у нее появился вкус. Это была хорошо, с дорогой и изящной
простотой и без всяких вычур одетая девушка. На ней было платье из черного
дама, пелеринка из той же материи и белая креповая шляпка. Белые перчатки
обтягивали тонкие пальчики, которыми она вертела ручку зонтика из китайской
слоновой кости, шелковые полусапожки обрисовывали крошечную ножку. При
приближении к ней чувствовался исходивший от всего ее туалета пьянящий
аромат юности.
А старик совсем не изменился.
Когда Мариус проходил мимо нее вторично, девушка вскинула глаза. Они у
нее были небесно-голубые и глубокие, но сквозь их подернутую поволокою
лазурь еще сквозил взгляд ребенка. Она посмотрела на Мариуса так же
равнодушно, как посмотрела бы на мальчугана, бегавшего под сикоморами, или
на мраморную вазу, отбрасывающую тень на скамейку; Мариуспродолжал
прогулку, тоже думая о другом.
Он еще несколько раз прошел мимо скамьи, на которой сидела девушка, ни
разу даже не взглянув на нее.
В следующие дни Мариус по-прежнему приходил в Люксембургский сад,
по-прежнему заставал там "отца и дочь", но не обращал больше на них
внимания. Он думал об этой девушке теперь, когда она стала красавицей, не
больше, чем когда она была дурнушкой. Он проходил возле самой ее скамьи
только потому, что это вошло у него в привычку.
Глава третья. ДЕЙСТВИЕ ВЕСНЫ
Был теплый день; Люксембургский сад заливали свет и тень, небо было
чисто, как будто ангелы вымыли его поутру; в густой листве каштанов чирикали
воробьи. Мариус раскрыл всю душу природе; он ни о чем не думал, он только
жил и дышал. Он шел мимо скамьи, девушка подняла на него глаза, их взгляды
встретились.
Что было на сей раз во взгляде девушки? На это Мариус не мог бы
ответить. В нем не было ничего - и было все. Словно неожиданно сверкнула
молния.
Девушка опустила глаза, Мариус пошел дальше.
То, что он увидел, не было бесхитростным, наивным взглядом ребенка, -
то была таинственная бездна,едваприоткрывшаясяитотчасснова
замкнувшаяся.
У каждой девушки бывает день, когда она так смотрит. Горе тому, кто
случится поблизости!
Этот первый взгляд еще не сознавшей себя души подобен занимающейся в
небе заре. Это возникновение чего-то лучезарного и неведомого. Нельзя
передать всего губительного очарования этого мерцающего света, внезапно
вспыхивающего в священном мраке и сочетающего в себе всю невинность
нынешнего дня и всю страстность завтрашнего. Это какбынечаянное
пробуждение робкой и полной ожидания нежности. Это сети, которые невольно
расставляет невинность и в которые, сама того не желая и не ведая, она ловит
сердца. Это девственница со взглядом женщины.
Редко случается, чтобы подобный взгляднеповергвглубокую
задумчивость человека, на которого он упадет.Всецеломудрие,вся
непорочность заключены в этом небесном, роковом луче, обладающем в большей
степени, чем самые кокетливые взгляды, магической силой, под действием
которой мгновенно распускается в глубинах души мрачный цветок, полный
благоухания и яда, цветок, именуемый любовью.
Вечером, вернувшись к себе в каморку, Мариус поглядел на свое платье и
тут только впервые понял, что с его стороны было неслыханной небрежностью,
неприличием и глупостью ходить на прогулку в Люксембургский сад в костюме
"на каждый день", иными словами - в шляпе, продавленной у шнура, в грубых
извозчичьих сапогах, в черных панталонах, блестевших на коленях, и в черном
сюртуке, протертом на локтях.
Глава четвертая. НАЧАЛО СЕРЬЕЗНОЙ БОЛЕЗНИ
На другой день Мариус достал из шкафа новый сюртук, новые панталоны,
новую шляпу и новые ботинки, облачился во все эти доспехи, натянул -
небывалая роскошь! - перчатки и в обычный час отправился в Люксембургский
сад.
По дороге ему встретился Курфейрак, но он сделал вид, что не замечает
его. Курфейрак, вернувшись домой, сказал товарищам: "Я только что встретил
новую шляпу и новый сюртук Мариуса и самого Мариуса в придачу. Наверно, он
шел на экзамен. Вид у него был самый дурацкий".
Придя в Люксембургский сад, Мариус обошел вокруг бассейна, полюбовался
на лебедей, а потом долго стоял, погрузившись в созерцание, перед статуей с
потемневшей от плесени головой и с отбитым бедром. У бассейна какой-то
сорокалетний буржуа с брюшком, держа за руку пятилетнего мальчика, поучал
его: "Избегай крайностей, сын мой. Держись подальше и от деспотизма и от
анархии". Мариус выслушал рассуждения буржуа, потом еще раз обошел вокруг
бассейна. Наконец медленно, словно нехотя, направился в "свою аллею". Как
будто что-то и толкало его туда и не пускало. Сам он не отдавал себе в том
отчета и полагал, что ведет себя как всегда.
Войдя в аллею, он увидел на другом ее конце, на "их скамейке" г-на
Белого и девушку. Он наглухо застегнул сюртук, обдернул его, чтобы не
морщился, не без удовольствия отметил шелковистый отлив своих панталон и
двинулся на скамью. Он напоминал человека, идущего в атаку и, конечно,
уповающего на победу. Итак, я сказал: "Он двинулся на скамью", как сказал
бы: "Ганнибал двинулся на Рим".
Впрочем, все это делалось совершенно бессознательно, нисколько не
нарушая ни обычного течения мыслей Мариуса, ни обычной их работы. В эту
самую минуту он думал только о том, какая глупая книга - "Руководство к
получению степени бакалавра" и какими редкостными кретинами должны были быть
ее составители, раз в ней в качестве высших образцов, созданных человеческим
гением, приводятся целых три трагедии Расина и только одна комедия Мольера.
В ушах у него стоял звон. Приближаясь к скамейке и на ходу обдергивая
сюртук, он в то же время не спускал глаз с девушки. Ему казалось, что вокруг
нее, заполняя конец аллеи, разливается мерцающее голубое сияние.
Но, по мере того как он приближался к скамье, шаг его замедлялся. На
некотором расстоянии от нее далеко еще не пройдя всей аллеи, он вдруг
остановился и, сам не зная, как это случилось, повернул обратно. У него и в
мыслях не было, что он не дойдет до конца. Едва ли девушка могла издали
разглядеть его и увидеть, как он хорош в своем новом костюме. Тем не менее
он старался держаться как можно прямее, чтобы иметь бравый вид на тот
случай, если бы кому-нибудь из тех, что сидели сзади, вздумалось взглянуть
на него.
Он достиг противоположного конца аллеи, затем вернулся и на этот раз
осмелел. До скамьи оставалось пройти всего три дерева, но тут он вдруг
почувствовал, что не может идти дальше, и заколебался. Ему показалось, что
девушка повернула головку в его сторону. И все же мужественным и настойчивым
усилием воли он поборол нерешительность и двинулся вперед. Несколько секунд
спустя он твердой походкой проследовал мимо скамейки, выпрямившись, красный
до ушей, не смея взглянуть ни направо, ни налево и засунув руку за борт
сюртука, словно государственный муж. Когда он проходил под огнем противника,
сердце его заколотилось. На ней было то же платье из дама и та же креповая
шляпка, что и накануне. До него донесся чей-то дивный голос - наверное, "ее
голос". Она что-то не спеша рассказывала. Она была прехорошенькая. Он
чувствовал это, хотя и не пытался взглянуть на нее. "А она, конечно,
прониклась бы ко мне уважением и почтением, - думал он, - если бы узнала,
что не кто иной, как я, - подлинный автор рассуждения о Маркосе Обрегоне де
ла Ронда, которое Франсуа де Нефшато выдал за свое и поместил в качестве
предисловия к своему изданию Жиль Блаза!"
Он прошел в конец аллеи, до которого было совсем недалеко, затем
повернул обратно и еще раз прошел мимо красавицы. На этот раз он был очень
бледен. По правде говоря, он испытывал неприятные ощущения. Теперь он
удалялся от скамьи и от девушки, однако стоило ему повернуться к ней спиной,
как он вообразил, что она смотрит на него, и начал спотыкаться.
Больше не пытаясь подойти к скамейке, он остановился посредине аллеи,
затем, чего раньше никогда не делал, сел и принялся посматривать в ту
сторону, полагая, что вряд ли особа, чьей белой шляпкой и черным платьем он
любовался, могла остаться совершенно нечувствительной к шелковистому отливу
его панталон и новому сюртуку.
Через четверть часа он поднялся, намереваясь снова направиться к
лучезарной скамье. И вдруг застыл на месте. Впервые за пятнадцать месяцев
ему пришло в голову, что, наверное, господин, ежедневно приходивший в сад,
чтобы посидеть на скамейке вместе с дочерью, тоже обратил на него внимание и
находит странным его постоянное присутствие здесь.
Впервые почувствовал он также, что как-то неудобно даже в мыслях
называть незнакомца "г-н Белый".
Несколько минут стоял он, опустив голову и чертя на песке тростью.
Затем круто повернул в сторону, противоположную скамье, г-ну Белому и
его дочери, и пошел домой.
В тот день Мариус забыл пообедать. Он вспомнил об этом только в восемь
часов вечера, а так как идти на улицу Сен-Жак было уже поздно, он сказал
себе: "Не беда!" - и съел кусок хлеба.
Прежде чем лечь, он почистил и аккуратно сложил свое платье.
Глава пятая. ГРОМЫ НЕБЕСНЫЕ РАЗРАЖАЮТСЯ НАД ГОЛОВОЙ МАМАШИ ВОРЧУНЬИ
На другой день мамаша Ворчунья - так прозвал Курфейрак старуху
привратницу, главнуюжилицуидомоправительницулачугиГорбо;в
действительности, как мы установили, ее звали г-жа Бюргон, но сорвиголове
Курфейраку не было до этого никакого дела, - итак, мамаша Ворчунья с
изумлением заметила, что г-н Мариус опять ушел из дома в новом костюме.
Он и на этот раз отправился в Люксембургский сад. Но дальше своей
скамьи посередине аллеи не пошел. Он сел здесь, как и накануне; издали ему
хорошо были видны белая шляпка, черное платье и особенно голубое сияние. Он
не двигался с места до тех пор, пока не стали запирать ворота сада. Он не
заметил, как ушел г-н Белый с дочерью, и решил, что они прошли через
калитку, выходившую на Западную улицу. Позднее, несколько недель спустя,
перебирая все в памяти, он никак не мог припомнить, где же он обедал в тот
вечер.
На другой день - это был уже третий по счету - мамашу Ворчунью снова
как громом поразило: Мариус опять ушел в новом костюме.
- Три дня подряд! - воскликнула она.
Она пошла было за ним, но Мариус шел быстро, гигантскими шагами; это
было равносильно попытке гиппопотама нагнать серну. Не прошло и двух минут,
как она потеряла Мариуса из виду и вернулась еле живая, чуть не задохшись от
своей астмы, вне себя от злости. "Наряжаться каждый день в парадное платье и
заставлять людей бегать за собой! Ну есть ли во всем этом хоть капля
здравого смысла?" - ворчала она.
А Мариус опять пошел в Люксембургский сад.
Девушка и г-н Белый были уже там. Делая вид, будто он читает книгу,
Мариус подошел к ним насколько мог близко, но все же их разделяло еще
довольно большое расстояние, когда он обратился вспять. Вернувшись на свою
скамейку, он просидел на ней битых четыре часа, наблюдая за воробьями,
которые прыгали по аллее и словно насмехались над ним.
Так прошло две недели. Мариус ходил теперь в Люксембургский сад не для
прогулок, а просто чтобы сидеть, неизвестно зачем, на одном и том же месте.
Усевшись, он уже не поднимался. Каждое утро он надевал новый костюм, хотя
никому в нем не показывался, а на другой день начинал все сызнова.
Девушка была в самом деле изумительно хороша. Если можно было в
чем-нибудь упрекнуть ее внешность, то разве в том, что контраст между
грустным взглядом и веселой улыбкой придавал ее лицу что-то загадочное, и в
иные минуты это нежное личико, оставаясь все таким же прелестным, вдруг
приобретало странное выражение.
Глава шестая. ВЗЯТ В ПЛЕН
Как-то в конце второй недели Мариус сидел по обыкновению на своей
скамейке, с открытой книгой в руках, в течение двух часов не перевернув ни
одной страницы. Вдруг он вздрогнул. В конце аллеи случилось необыкновенное
происшествие. Г-н Белый и его дочь встали со своей скамейки, дочь взяла отца
под руку, и оба медленно направились к середине аллеи, к тому месту, где
находился Мариус. Он захлопнул книгу, затем снова ее раскрыл и попытался
читать. Он весь дрожал. Лучезарное видение шло прямо на него. "О боже, -
думал он, - я не успею принять надлежащую позу!" Между тем седовласый
человек и девушка подходили все ближе. Мариусу то казалось, что это длится
целую вечность, то казалось, что не прошло и мгновения. "Зачем они пошли
этой стороной? - задавал он себе вопрос. - Неужели она пройдет здесь? Ее
ножки будут ступать по этому песку, по этой аллее, в двух шагах от меня?" Он
совсем растерялся, ему хотелось быть красавцем, иметь крест на груди. Он
слышал, как приближались их мерные, мягкие шаги. Он вообразил, что г-н Белый
бросает на него сердитый взгляд. "А вдруг этот господин заговорит со мной?"
- думал он. Он опустил голову, а когда поднял ее, они были совсем рядом.
Девушка прошла мимо и, проходя, взглянула на него. Взглянула так пристально,
задумчиво и ласково, что Мариус затрепетал. Ему почудилось, будто она
укоряет его за то, что он так долго не собрался с духом подойти к ней, и
говорит: "Я пришла сама". Мариус был ослеплен ее лучистым бездонным взором.
Он чувствовал, что мозг его пылает. Она пришла к нему, какая радость! А
как она взглянула на него! Никогда еще не казалась она ему столь прекрасной.
Прекрасной - той совершенной красотой, и женственной и ангельской, которая
заставила бы Петрарку слагать песни, а Данте - преклонить колени. Мариус
чувствовал себя на верху блаженства. Вместе с тем он страшно досадовал на
то, что у него запылились сапоги.
Он был уверен, что от ее взгляда не ускользнули и его сапоги.
Он не спускал с нее глаз, пока она не скрылась из виду, а потом, как
безумный принялся шагать по Люксембургскому саду. Не исключена возможность,
что по временам он громко смеялся и разговаривал сам с собой. Он расхаживал
с таким мечтательным видом среди гулявших с детьми нянюшек, что все они
вообразили, будто он в них влюблен.
Затем он вышел из Люксембургского сада, надеясь, встретить девушку
где-нибудь на улице.
Под сводами Одеона он столкнулся с Курфейраком.
- Пойдем со мной обедать, - предложил он.
Они отправились вместе к Руссо и потратили шесть франков. Мариус ел за
десятерых и дал шесть су гарсону.
- А ты читал сегодня газету? - спросил он за десертом Курфейрака. -
Какую превосходную речь произнес Одри де Пюираво!
Он был безумно влюблен.
После обеда он предложил Курфейраку пойти в театр.
- Плачу я, - заявил он.
Они пошли в театр Порт-Сен-Мартен смотреть Фредерика в Адретской
гостинице. Мариус смеялся от души.
Вместе с тем он стал еще застенчивее. При выходе из театра он не
захотел взглянуть на подвязку модистки, перепрыгивавшей через канавку, а
замечание Курфейрака: "Я был бы не прочь присоединить эту девицу к своей
коллекции," - привело его в ужас.
На следующий день Курфейрак пригласил его завтракать в кафе "Вольтер".
Мариус пришел и ел еще больше, чем накануне. Он был задумчив, но очень
весел. Можно было подумать, что ему только и нужен повод, чтобы похохотать.
Он нежно обнял какого-то провинциала, с которым его познакомили. Компания
студентов окружила их столик. Разговор начался с рассказов о глупостях,
произносимых за казенный счет с кафедры Сорбонны, а затем перешел к ошибкам
и пропускам в словарях и просодиях Кишера. Мариус неожиданно прервал эти
рассуждения.
- А все-таки очень приятно иметь орден! - воскликнул он.
- Это уж смешно! - шепнул Курфейрак Жану Пруверу.
- Нет! - возразил Жан Прувер. - Тут не до смеха.
Действительно, тут было не до смеха. Мариус переживал то бурное и
полное очарования время, которым всегда отмечено начало сильной страсти.
И все это сделал один только взгляд.
Когда мина заложена, когда все подготовлено к взрыву, то дальше все
идет просто. Взгляд - это искра.
Свершилось. Мариус полюбил. Что было ему предначертано?
Женский взгляд напоминает машины с зубчатыми колесами,свиду
безобидные, а на деле страшные. Вы можете спокойно, ничего не подозревая,
изо дня в день безнаказанно проходить мимо них. Наступает минута, когда вы
даже забываете, что они тут. Вы приходите, уходите, думаете, разговариваете,
смеетесь. Вдруг вы чувствуете себя пойманным. Все кончено. Машина не пускает
вас, взгляд в вас вцепился. Вцепился ли он в вашу мысль, оказавшуюся на его
пути, попались ли вы по рассеянности, как и почему это случилось - не важно.
Но вы погибли. Вас тянет туда всего. Вас скуют таинственныесилы.
Сопротивление напрасно. Человеческая помощь бесполезна. От колеса к колесу
машина потащит вас вместе с вашими мыслями, вашимсчастьем,вашей
будущностью, вашей душой; все муки, все пытки придется вам претерпеть, и, в
зависимости от того, попадете ли вы во власть существа злобного или
благородного, вы можете выйти из этой ужасной машины обезображенный стыдом
или преображенный любовью.
Глава седьмая. ПРИКЛЮЧЕНИЕ С БУКВОЙ "У" И ДОГАДКИ ОТНОСИТЕЛЬНО ЭТОЙ БУКВЫ
Одиночество, оторванность от жизни, гордость, независимость, любовь к
природе,свободаоткаждодневноготрударадихлеба насущного,
самоуглубленность, тайная борьба целомудрия, искренний восторг перед миром
творений - все подготовило Мариуса к состоянию одержимости,которая
именуется страстью. Обожествление отца постепенно превратилось у него в
религию и, как всякая религия, ушло в глубь души. Требовалось еще что-то,
что заполнило бы все его сердце. И вот пришла любовь.
Целый месяц, изо дня в день, ходил Мариус в Люксембургский сад.
Наступал назначенный час и ничто уже не могло удержать его. "У него
дежурство", - говорил Курфейрак. А Мариус испытывал ни с чем не сравнимое
блаженство. Сомнений не было - девушка смотрела на него!
Мало-помалу он осмелел и стал подходить ближе к скамейке. Однако из
инстинктивной робости и осторожности, свойственной всем влюбленным, он уже
не решался теперь идти мимо нее. Он считал, что лучше не привлекать
"внимания отца". Как истинный макиавеллист, рассчитывал он, за какими
деревьями и пьедесталами статуй надлежит ему располагаться, чтобы как можно
больше быть на виду у девушки и как можно меньше у старого господина. Иногда
он по получасу неподвижно простаивал подле какого-нибудь Леонида или
Спартака, с книгой в руке, и, незаметно подняв от книги глаза, искал лицо
девушки. А та, с едва уловимой улыбкой, тоже поворачивала к нему свое
очаровательное личико. Самым спокойным и непринужденным образом беседуя с
седовласым спутником, она посылала Мариусу полный мечтаний девственный и
страстный взгляд. Прием незапамятной древности, известный еще Еве со дня
творения и каждой женщине - со дня рождения! Губы ее отвечали одному, глаза
- другому.
Надо думать, что г-н Белый стал что-то замечать, ибо при появлении
Мариуса он часто поднимался и начинал прогуливаться по аллее. Он оставил
свое привычное место и выбрал другую скамью, на противоположном конце аллеи,
рядом с Гладиатором, как бы желая проверить, не последует ли Мариус за ними.
Мариус ничего не понял и совершил эту ошибку. "Отец" стал неаккуратно
посещать сад и не каждый день брал с собой "дочь" на прогулку. Иногда
приходил один. В таких случаях Мариус не оставался в саду - вторая ошибка!
Мариус не замечал всех этих тревожных симптомов. Пережив фазу робости,
он вступил - процесс естественный и неизбежный - в фазу ослепления. Любовь
его все росла. Каждую ночь он видел Ее во сне. К тому же на его долю выпало
неожиданное счастье; подлив масла в огонь, оно совсем затуманило ему глаза.
Однажды, в сумерках, он нашел на скамейке, только что покинутой "господином
Белым и его дочерью", носовой платок. Самый обыкновенный, без вышивки, но
очень белый, тонкий носовой платок, который распространял,какему
показалось, дивный аромат. Он с восторгом схватил платок. На нем стояла
метка "У. Ф.". Мариус ничего не знал о милой девочке, не знал ни ее фамилии,
ни имени, ни адреса. Первое, что он узнал о ней, были эти две буквы, и на
этих божественных инициалах он тотчас принялся строить целое сооружение
догадок. "Буква "У", - думал он, - обозначает имя. Наверное, Урсула!
Чудесное имя!" Он поцеловал платок, вдохнул его запах, весь день носил на
груди, у самого сердца, а ночью приложил к губам, чтобы заснуть.
- Я чувствую в нем всю ее душу! - восклицал он.
А платок принадлежал старику, который выронил его из кармана.
В дни, последовавшие занаходкой,Мариуссталпоявлятьсяв
Люксембургском саду не иначе, как целуя или прижимая к сердцу платок.
Девушка ничего не понимала и едва заметными знаками старалась показать ему
это.
- О стыдливость! - говорил себе Мариус.
Глава восьмая. ДАЖЕ ИНВАЛИДЫ МОГУТ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫ
Если мы уже произнесли слово "стыдливость" и если мы не желаем ничего
таить, то должны сказать, что, несмотря на свое упоение, Мариус однажды не
на шутку разгневался на "Урсулу". Это случилось в один из тех дней, когда ей
удалось уговорить г-на Белого покинуть скамью и пойти прогуляться по аллее.
Дул сильный ветер, колыхавший верхушки платанов. Отец и дочь прошли под руку
мимо скамьи Мариуса. Мариус тотчас поднялся и стал пристально глядеть им
вслед, как это и подобало человеку, потерявшему от любви рассудок.
Вдруг еще более резвый порыв ветра, которому, по всей вероятности, было
поручено делать дело весны, налетел со стороны Питомника, пронесся по аллее
и, закружив девушку в упоительном вихре, достойном нимф Вергилия и фавнов
Феокрита, приподнял ее платье - не менее священное, чем покрывало Изиды,
платье - почти до самых подвязок. Открылась прелестная ножка. Мариус увидел
ее. Он пришел в страшное раздражение и ярость.
Божественным движением, полным испуга, девушка оправила платье. Но он
тем не менее продолжал возмущаться. Правда, он был один в аллее. "Но ведь
там, - думал он, - мог быть и еще кто-нибудь. А если бы на самом деле там
кто-нибудь был! Вообразить себе только! То, что она натворила, ужасно!"
Бедное дитя ровно ничего не натворило. Во всем виноват был ветер; но Мариус,
в котором зашевелился Бартоло, таящийся в Керубино, был полон негодования и
ревновал к собственной тени. Вот так пробуждается в человеческом сердце и
завладевает им, без всякого на то права, горькое и неизъяснимое чувство
плотскойревности.Впрочем,независимоот ревности, лицезрение
очаровательной ножки не доставило ему никакого удовольствия; вид белого
чулка первой попавшейся женщины был бы ему приятнее.
Когда его "Урсула", дойдя до конца аллеи и повернув обратно, прошла
вместе с г-ном Белым мимо скамейки, на которой снова уселся Мариус, он
бросил на девушку угрюмый, свирепый взгляд. А она в ответ слегка откинула
голову и удивленно приподняла брови, как бы спрашивая: "Что такое, что
случилось?"
Это была их "первая ссора".
Едва Мариус перестал устраивать ей сцену глазами, как кто-то показался
в аллее. Это был сгорбленный, весь в морщинах, белый как лунь инвалид в
мундире времен Людовика XV; на груди у него была небольшая овальная нашивка
из красного сукна с перекрещивающимися мечами - солдатский орден Людовика
Святого; сверх того герой был украшен болтавшимся пустым рукавом, серебряной
нижней челюстью и деревяшкой вместо ноги. По мнению Мариуса, существо это
имело в высшей степени самодовольный вид. Ему показалось даже, что старый
циник, проковыляв мимо него, лукаво, по-приятельски подмигнул ему, словно
неожиданный случай сделал их сообщниками и дал им возможность разделить
какое-то непредвиденное удовольствие. С чего они так развеселились, эти
Марсовы обломки? Что произошло между этой деревянной ногой и той ножкой?
Ревность Мариуса достигла высшего предела. "А вдруг он был здесь! А вдруг
видел!" - повторял он себе. А, чтоб он пропал, этот инвалид!
Время притупляет остроту чувства. Гнев Мариуса на "Урсулу", гнев
праведный, миновал. В конце концов Мариус простил; но это стоило ему
большого труда; он дулся на нее три дня.
Несмотря на все это и благодаря всему этому, страсть его усиливалась и
превращалась в безумие.
Глава девятая. ЗАТМЕНИЕ
Мы видели, как Мариус открыл - или же вообразил, что открыл, - будто
"ее" зовут Урсулой.
Аппетит приходит с любовью. Знать, что имя ее Урсула, это, конечно, уже
много; но вместе с тем мало. Через три-четыре недели это счастье перестало
утолять голод Мариуса. Ему захотелось иного. Ему захотелось узнать, где она
живет.
Он допустил уже одну ошибку: не заметил ловушки со скамьей около
Гладиатора. Он допустил и вторую: не оставался в Люксембургском саду, когда
г-н Белый приходил туда один. Теперь он допустил третью, огромную ошибку он
решил проводить "Урсулу".
Она жила на Западной улице, в самой безлюдной ее части, в новом
трехэтажном доме, скромном на вид.
С этой минуты к счастью Мариуса видеть ее в Люксембургском саду
прибавилось счастье провожать ее до дому.
Но голод его все усиливался. Мариус знал, как ее зовут, во всяком
случае знал если не фамилию, то ее имя - прелестное, самое подходящее для
женщины имя; он знал также, где она живет; теперь он желал знать, кто она.
Однажды вечером, проводив их до дому и едва дав им скрыться в воротах,
он вошел следом за ними и решительным тоном спросил у привратника:
- Скажите, это вернулся жилец второго этажа?
- Нет, - ответил привратник, - это жилец третьего.
Еще один факт установлен. Успех окрылил Мариуса.
- Его квартира выходит на улицу?
- Ну конечно! Весь дом построен окнами на улицу, - объяснил привратник.
- А кто он такой, этот господин? - продолжал Мариус.
- Он рантье, сударь. Человек очень добрый и, хотя сам не богат, много
помогает бедным.
- А как его фамилия? - задал новый вопрос Мариус.
Привратник поднял голову.
- Уж не сыщик ли вы будете, сударь? - спросил он.
Мариус ушел сконфуженный, но в полном восторге. Дела его шли на лад.
"Превосходно, - думал он. - Итак, я знаю, что ее зовут Урсулой, что она
дочь рантье, что она живет в доме на Западной улице, на третьем этаже".
На другой день г-н Белый и его дочь появились в Люксембургском саду
ненадолго. Они ушли засветло. Мариус проводил их до Западной улицы, как это
теперь вошло у него в привычку. Дойдя до ворот, г-н Белый пропустил дочь
вперед, а сам, прежде чем переступить порог, обернулся и пристально
посмотрел на Мариуса.
На следующий день они не пришли в Люксембургский сад. Мариус напрасно
прождал их целый день.
С наступлением темноты он отправился на Западную улицу и в окнах
третьего этажа увидел свет. Он прогуливался под окнами, пока свет в них не
погас.
На следующий день в Люксембургском саду - никого Мариус прождал до
темноты, а потом пошел в свой ночной караул под окна. Это затянулось до
десяти часов вечера. На обед он махнул рукой. Лихорадка питает больного,
любовь - влюбленного.
Так прошла неделя. Ни г-н Белый, ни его дочь больше не появлялись в
Люксембургском саду. Мариус строил печальные предположения; днем он не
решался караулить у ворот. Он довольствовался тем, что ходил по ночам
глядеть на красноватый свет в окнах. Иногда за стеклами мелькали тени, и при
виде их сердце его учащенно билось.
Когда он на восьмой день пришел под окна, огонь в них не горел. "Что бы
это значило? - подумал он. - Лампа еще не зажжена! А ведь совсем темно. Быть
может, их нет дома!" Он ждал до десяти часов, до полуночи, до часу ночи.
Свет в третьем этаже так и не зажигался, и никто не входил в дом. Мариус
ушел крайне опечаленный.
На следующий день, - теперь он жил ожиданием завтрашнего дня, а
сегодняшний для него уже не существовал, - на следующий день он никого не
нашел в Люксембургском саду, но это его уже не удивило. В семерках он
отправился к знакомому дому. Окна не были освещены; жалюзи были спущены;
весь третий этаж был погружен в мрак.
Мариус постучался и вошел в ворота.
- Дома господин, проживающий в третьем этаже? - спросил он привратника.
- Он съехал, - ответил тот.
Мариус пошатнулся и чуть слышно спросил:
- Когда?
- Вчера.
- А где он теперь живет?
- Не знаю.
- Разве он не оставил своего нового адреса?
- Нет.
Привратник вскинул глаза и узнал Мариуса.
- Ах, это вы? - сказал он. - Стало быть, вы и впрямь шпион?
* Книга седьмая. ПЕТУШИНЫЙ ЧАС *
Глава первая. РУДНИКИ И РУДОКОПЫ
Во всяком человеческом обществе есть то, что в театре носит название
третьего или нижнего трюма. Весь социальный грунт изрыт вдоль и поперек;
иногда это во благо, иногда - во зло. Местаподземныхразработок
располагаются одно под другим. Есть шахты мелкого и глубокого залегания.
Есть верх и есть низ в этом мрачном подземелье, которое порою обрушивается
под тяжестью цивилизации и которое мы с таким равнодушием и беспечностью
попираем ногами. В прошлом веке Энциклопедия представляла собою почти
открытую штольню. Толщи мрака, породившего мир первобытного христианства,
только и ждали случая, чтобы разверзнуться при цезаряхизатопить
человеческий род ослепительным светом. Ибо в священной тьме таится скрытый
свет. Кратеры вулканов полны мглой, готовой обратиться в пламя. Лава вначале
всегда черна, как ночь. Катакомбы, где отслужили первую обедню, были не
только пещерой Рима, но и подземельем мира.
Под зданием человеческого общества, под этим сочетанием архитектурных
чудес и руин, существуют подземные пустоты. Там пролегают рудники религии,
рудники философии, рудники политики, рудники экономики, рудники революции.
Кто прорубает себе путь идеей, кто точным вычислением, кто гневом. Голоса
окликают друг друга и переговариваются из одной катакомбы в другую. Утопии
бредут боковыми ходами. Они разветвляются во все стороны. Иногда встречаются
и братаются между собой. Жан-Жак уступает кирку Диогену и взамен берет у
него фонарь. Порою там происходят стычки. Кальвин хватает за волосы Содзини.
,
-
:
"
1
?
"
-
"
"
,
-
.
-
2
?
-
:
"
,
!
"
-
3
,
,
.
4
.
,
5
(
6
)
.
.
,
7
,
,
8
;
.
-
9
.
10
,
.
11
,
,
,
12
.
13
,
.
14
,
,
15
.
16
.
17
,
,
.
18
,
,
.
19
,
,
,
20
.
21
,
,
,
22
-
,
,
.
23
.
24
.
25
.
,
26
,
27
.
28
.
;
29
,
.
.
30
31
,
32
,
.
.
33
"
"
.
34
,
35
.
36
,
37
.
38
,
,
39
,
,
40
,
,
41
.
42
,
43
,
.
44
,
,
45
.
46
,
47
.
48
.
,
.
49
,
.
"
,
"
,
-
50
.
,
51
,
,
52
-
,
,
,
,
53
,
.
,
54
:
-
,
55
,
56
;
-
,
"
"
,
57
,
58
.
59
,
,
,
,
60
,
61
;
62
,
,
,
.
63
,
.
64
,
65
,
,
66
.
,
,
-
67
,
:
"
,
,
68
!
"
69
-
,
70
-
,
;
71
,
.
72
,
,
,
-
73
,
,
,
74
.
75
.
,
,
76
,
.
77
,
,
,
,
78
.
,
,
79
.
,
80
.
-
,
81
.
82
,
83
,
,
84
.
.
85
,
,
,
,
86
.
,
.
87
.
88
;
.
89
,
,
.
,
90
,
.
,
.
91
,
,
92
.
93
,
94
.
.
95
,
96
:
97
"
.
.
.
:
"
"
.
.
.
.
"
98
,
.
99
"
,
"
-
.
-
"
,
100
,
,
,
,
101
.
,
102
.
-
103
.
,
.
104
.
"
105
.
106
107
108
109
.
-
110
111
112
113
,
114
,
,
.
115
,
,
116
.
,
,
.
117
118
,
119
.
120
-
,
,
,
,
121
,
,
.
122
.
,
-
123
,
.
-
,
124
.
125
,
126
,
.
.
.
127
-
.
128
,
,
129
.
.
130
.
,
131
,
.
132
,
.
.
133
,
,
134
,
,
,
.
135
"
"
,
-
,
,
,
136
.
,
137
.
138
?
?
,
!
139
,
.
140
.
141
,
.
,
142
,
,
.
143
,
.
,
144
,
.
?
145
.
146
,
-
,
-
.
147
.
,
148
,
,
,
,
149
.
,
,
,
,
150
,
151
,
,
,
,
,
152
.
153
,
,
,
,
154
,
155
,
.
156
.
-
157
,
,
158
.
,
159
,
160
,
.
161
,
.
,
,
162
,
163
,
.
164
,
165
.
,
166
,
,
,
167
.
.
168
.
169
,
,
170
,
,
,
171
.
,
,
,
172
.
173
-
?
-
.
174
-
,
.
175
-
?
176
-
,
-
.
177
.
178
-
,
-
.
-
179
,
.
,
180
.
181
182
183
184
.
185
186
187
188
,
,
189
.
190
.
191
,
192
.
193
,
194
,
,
195
.
"
,
,
"
-
196
,
:
"
-
197
"
.
198
;
199
.
200
,
,
201
-
,
,
202
:
203
-
!
204
.
205
-
?
206
-
.
207
-
-
!
-
.
208
,
209
-
,
,
210
,
.
"
"
,
211
,
-
,
212
213
,
:
"
,
,
214
"
.
215
216
"
"
-
217
.
218
"
"
.
,
219
.
220
,
,
,
221
"
"
.
222
,
223
224
.
,
"
,
,
225
,
,
,
226
"
.
227
-
,
!
-
228
,
.
229
:
230
-
,
.
231
.
232
,
,
233
:
"
,
"
,
-
,
234
,
,
-
,
-
.
235
-
,
!
,
,
-
.
236
.
237
,
.
238
,
239
,
,
240
,
:
241
-
!
!
:
242
-
,
!
,
243
,
,
-
244
!
,
?
.
245
!
!
246
!
,
-
247
!
248
?
!
,
249
,
,
,
250
.
-
.
:
251
"
,
?
"
:
"
,
!
"
252
,
.
253
-
,
-
.
254
,
,
:
255
-
,
256
?
?
!
!
257
-
,
.
.
258
.
,
,
259
,
,
,
260
,
,
!
261
?
,
,
262
!
263
,
!
264
.
.
,
265
!
.
-
266
-
,
,
,
267
,
.
,
268
.
?
,
269
,
?
.
270
.
,
!
,
.
271
-
!
272
.
!
273
-
,
,
-
.
274
-
!
?
?
275
.
-
,
?
276
?
277
!
!
278
-
,
!
,
279
,
280
,
;
.
,
.
281
,
,
.
282
;
.
283
,
,
284
,
,
285
;
.
286
.
,
287
,
!
288
.
,
,
289
,
,
,
290
,
,
291
,
-
,
292
,
!
,
!
,
!
,
293
,
,
!
,
294
!
,
.
295
,
.
,
296
!
!
,
297
,
,
,
,
298
,
-
,
!
!
299
-
,
,
,
,
!
300
,
.
,
301
.
-
.
302
,
!
,
303
.
,
304
,
,
,
.
305
.
,
!
306
.
!
:
307
!
308
-
,
-
.
309
,
,
,
310
:
311
-
,
312
.
313
-
!
-
.
-
-
314
!
.
315
,
,
.
316
,
,
!
!
,
317
.
318
319
,
,
,
.
320
.
.
321
,
,
,
,
322
,
,
,
323
.
324
,
-
,
,
,
325
,
,
!
,
326
!
327
-
!
-
.
-
!
328
,
,
329
:
330
-
!
331
332
333
334
*
.
*
335
336
337
338
339
340
.
341
342
343
344
,
345
,
.
346
;
347
,
.
,
348
-
,
349
,
350
,
351
.
,
352
.
353
;
354
-
.
355
,
,
.
,
356
,
.
357
.
358
,
.
359
,
360
,
,
,
,
361
.
,
362
,
,
.
363
,
,
.
364
,
365
,
.
366
,
.
"
-
"
,
367
.
368
-
(
"
"
:
369
"
"
)
,
-
.
-
,
:
370
.
,
,
371
!
.
372
:
"
,
373
!
"
374
,
375
,
,
.
376
,
377
.
,
,
378
,
-
.
,
379
.
,
,
"
380
,
"
.
;
381
,
.
382
383
,
,
384
,
,
385
,
,
.
386
,
,
387
,
,
,
-
388
,
-
.
389
;
,
390
.
391
,
,
.
392
,
393
.
,
394
,
,
,
,
395
,
.
"
-
!
"
-
396
,
,
.
.
397
,
,
,
,
398
,
,
,
,
399
-
,
400
,
.
401
,
402
-
.
403
-
-
,
,
404
,
.
405
.
406
-
,
407
,
,
408
.
.
,
,
409
.
.
410
.
,
411
.
412
.
413
.
414
.
415
,
,
416
,
,
,
417
.
418
,
-
419
,
,
.
420
,
,
,
421
,
,
422
:
-
,
-
423
.
,
,
424
,
,
,
425
.
,
.
426
,
,
427
"
"
,
-
"
"
.
,
428
,
.
"
!
429
!
"
-
.
-
430
.
431
-
.
432
433
.
,
.
434
435
436
437
.
438
439
440
441
*
(
.
)
.
442
443
,
,
444
,
,
,
445
.
,
446
,
.
447
,
.
,
448
,
449
.
450
"
"
,
,
451
.
,
,
452
,
.
.
.
,
.
453
,
,
454
,
-
,
455
,
:
.
456
,
,
,
457
,
,
,
,
458
,
,
,
-
,
459
,
.
,
460
,
,
461
,
:
,
,
,
462
,
,
,
,
,
463
-
.
464
,
,
465
.
,
466
.
467
,
,
-
468
;
-
469
.
470
,
,
,
471
,
.
472
,
473
,
.
.
474
.
.
,
475
,
.
,
-
476
,
.
477
,
.
478
,
,
479
,
.
480
.
481
,
,
,
482
,
,
,
483
,
,
.
,
484
,
-
.
:
485
.
486
.
487
,
,
?
488
.
,
489
.
490
,
.
491
,
492
,
.
493
494
.
495
.
496
,
.
497
-
,
498
.
499
,
,
,
500
,
;
501
,
.
502
,
,
503
.
504
-
,
505
-
"
"
,
506
.
,
,
507
,
.
508
,
.
509
510
511
512
.
513
514
515
516
;
,
517
,
;
518
.
;
,
519
.
,
,
520
.
521
?
522
.
-
.
523
.
524
,
.
525
,
,
,
,
-
526
,
527
.
528
,
.
,
529
!
530
531
.
-
.
532
,
533
534
.
535
.
,
536
,
,
537
.
.
538
,
539
,
.
,
540
,
,
541
,
,
,
542
,
543
,
,
.
544
,
,
545
,
,
546
547
"
"
,
-
,
,
548
,
,
,
549
,
.
550
551
552
553
.
554
555
556
557
,
,
558
,
,
-
559
!
-
560
.
561
,
,
562
.
,
,
:
"
563
.
,
564
.
"
.
565
,
,
566
,
,
,
567
.
-
568
,
,
569
:
"
,
.
570
"
.
,
571
.
,
,
"
"
.
572
-
.
573
,
.
574
,
,
"
"
-
575
.
,
,
576
,
577
.
,
,
,
578
.
,
:
"
"
,
579
:
"
"
.
580
,
,
581
,
.
582
,
-
"
583
"
584
,
,
585
,
.
586
.
587
,
.
,
588
,
,
.
589
,
,
.
590
,
591
,
,
,
.
592
,
.
593
,
.
594
,
595
,
-
,
,
596
.
597
,
598
.
,
599
,
,
.
,
600
.
601
.
602
,
,
603
,
,
604
,
.
,
605
.
606
,
.
-
-
,
"
607
"
.
-
.
.
608
,
.
"
,
,
609
,
-
,
-
,
610
,
,
-
611
,
612
!
"
613
,
,
614
.
615
.
,
.
616
,
,
617
,
,
.
618
,
,
619
,
,
620
,
,
,
621
,
622
.
623
,
624
.
.
625
,
,
,
,
,
626
,
627
.
628
,
-
629
"
-
"
.
630
,
.
631
,
,
-
632
,
.
633
.
634
,
-
,
635
:
"
!
"
-
.
636
,
.
637
638
639
640
.
641
642
643
644
-
645
,
;
646
,
,
-
,
647
,
-
,
648
,
-
.
649
.
650
.
,
;
651
,
.
652
,
.
653
,
-
,
,
654
,
.
,
,
655
,
,
656
.
657
-
-
658
:
.
659
-
!
-
.
660
,
,
;
661
.
,
662
,
663
,
.
"
664
!
665
?
"
-
.
666
.
667
-
.
,
,
668
,
669
,
.
670
,
,
,
671
.
672
.
673
,
,
,
.
674
,
.
,
675
,
.
676
.
677
-
,
,
678
-
,
679
,
,
680
.
681
682
683
684
.
685
686
687
688
689
690
-
691
,
,
692
.
.
693
.
-
,
694
,
,
,
695
.
,
696
.
.
.
"
,
-
697
,
-
!
"
698
.
,
699
,
,
.
"
700
?
-
.
-
?
701
,
,
?
"
702
,
,
.
703
,
,
.
,
-
704
.
"
?
"
705
-
.
,
,
.
706
,
,
.
,
707
,
.
,
708
,
,
709
:
"
"
.
.
710
,
.
,
!
711
!
.
712
-
,
,
713
,
-
.
714
.
715
,
.
716
,
.
717
,
,
,
718
.
,
719
.
720
,
721
,
.
722
,
,
723
-
.
724
.
725
-
,
-
.
726
.
727
.
728
-
?
-
.
-
729
!
730
.
731
.
732
-
,
-
.
733
-
-
734
.
.
735
.
736
,
,
737
:
"
738
,
"
-
.
739
"
"
.
740
,
.
,
741
.
,
,
.
742
-
,
.
743
.
,
744
,
745
.
746
.
747
-
-
!
-
.
748
-
!
-
.
749
-
!
-
.
-
.
750
,
.
751
,
.
752
.
753
,
,
754
.
-
.
755
.
.
?
756
,
757
,
.
,
,
758
.
,
759
,
.
,
,
,
,
760
.
.
.
761
,
.
,
762
,
,
-
.
763
.
.
.
764
.
.
765
,
,
766
,
;
,
,
,
767
,
768
,
769
.
770
771
772
773
.
"
"
774
775
776
777
,
,
,
,
778
,
,
779
,
,
780
-
,
781
.
782
,
,
.
-
,
783
.
.
784
,
,
.
785
.
"
786
"
,
-
.
787
.
-
!
788
-
.
789
,
,
790
.
,
791
"
"
.
,
,
792
,
793
.
794
-
795
,
,
,
,
796
.
,
,
797
.
798
,
799
.
,
800
-
!
,
801
-
.
802
,
-
-
,
803
.
804
,
,
805
,
,
.
806
.
"
"
807
"
"
.
808
.
-
!
809
.
,
810
-
-
.
811
.
.
812
;
,
.
813
,
,
,
"
814
"
,
.
,
,
815
,
,
,
816
,
.
.
817
"
.
.
"
.
,
,
818
,
.
,
,
,
819
820
.
"
"
"
,
-
,
-
.
,
!
821
!
"
,
,
822
,
,
,
.
823
-
!
-
.
824
,
.
825
,
,
826
,
.
827
828
.
829
-
!
-
.
830
831
832
833
.
834
835
836
837
"
"
838
,
,
,
,
839
"
"
.
,
840
-
.
841
,
.
842
.
843
,
,
.
844
,
,
,
845
,
,
846
,
,
847
,
-
,
,
848
-
.
.
849
.
.
850
,
,
.
851
.
,
.
"
852
,
-
,
-
-
.
853
-
!
!
,
,
!
"
854
.
;
,
855
,
,
856
.
857
,
,
858
.
,
,
859
;
860
.
861
"
"
,
,
862
-
,
,
863
,
.
864
,
:
"
,
865
?
"
866
"
"
.
867
,
-
868
.
,
,
869
;
870
-
871
;
,
872
.
,
873
.
,
874
,
,
,
-
,
875
876
-
.
,
877
?
?
878
.
"
!
879
!
"
-
.
,
,
!
880
.
"
"
,
881
,
.
;
882
;
.
883
,
884
.
885
886
887
888
.
889
890
891
892
,
-
,
,
-
893
"
"
.
894
.
,
,
,
,
895
;
.
-
896
.
.
,
897
.
898
:
899
.
:
,
900
-
.
,
901
"
"
.
902
,
,
903
,
.
904
905
.
906
.
,
,
907
,
-
,
908
;
,
;
,
.
909
,
,
910
:
911
-
,
?
912
-
,
-
,
-
.
913
.
.
914
-
?
915
-
!
,
-
.
916
-
,
?
-
.
917
-
,
.
,
,
918
.
919
-
?
-
.
920
.
921
-
,
?
-
.
922
,
.
.
923
"
,
-
.
-
,
,
,
924
,
,
"
.
925
-
926
.
.
,
927
.
,
-
928
,
,
,
929
.
930
.
931
.
932
933
.
,
934
.
935
-
936
,
.
937
.
.
,
938
-
.
939
.
-
,
940
.
;
941
.
,
942
.
,
943
.
944
,
.
"
945
?
-
.
-
!
.
946
,
!
"
,
,
.
947
,
.
948
.
949
,
-
,
950
,
-
951
,
.
952
.
;
;
953
.
954
.
955
-
,
?
-
.
956
-
,
-
.
957
:
958
-
?
959
-
.
960
-
?
961
-
.
962
-
?
963
-
.
964
.
965
-
,
?
-
.
-
,
?
966
967
968
969
*
.
*
970
971
972
973
974
975
.
976
977
978
979
,
980
.
;
981
,
-
.
982
.
.
983
,
984
985
.
986
.
,
,
987
,
988
.
989
.
,
.
990
,
.
,
,
991
,
.
992
,
993
,
.
,
994
,
,
,
.
995
,
,
.
996
.
997
.
.
998
.
-
999
.
.
.
1000