влекомый неотразимыми чарами, начал он медленное восхождение, поднимаясь шаг
за шагом, сперва по темным, далее по слабо освещенным и, наконец, по залитым
сияющим светом ступеням энтузиазма.
Как-то ночью он был один в своей комнатке под кровлей. Горела свеча. Он
читал, облокотившись на стол у открытого окна. Простиравшаяся перед ним даль
навевала мечты, и они смешивались с его думами. Как дивно твое зрелище,
ночь! Слышатся глухие, неведомо откуда доносящиеся звуки, раскаленным
угольком мерцает Юпитер, в двенадцать раз превышающий по величине земной
шар; небо черно, звезды сверкают, мир кажется необъятным.
Он читал бюллетени великой армии - эти героические строфы, написанные
на полях битв; имя отца он встречал там время от времени, имя императора -
постоянно; вся великая Империя открывалась его взору. Он чувствовал, как
душа его переполняется и вздымается, словно прилив; минутами ему чудилось,
будто призрак отца, проносясь мимо как легкое дуновение, что-то шепчет ему
на ухо. Им все сильнее овладевало какое-то странное состояние: ему слышались
барабаны, пушки, трубы, размеренный шаг батальонов, глухой, отдаленный
кавалерийский галоп. Он подымал глаза к небу и глядел на сиявшие в бездонной
глубине громады созвездий, потом снова опускал их на книгу, и тут перед ним
вставали беспорядочно движущиеся громады иных образов. Сердце его сжималось.
Он был в исступлении, он весь дрожал, он задыхался. Вдруг, сам не понимая,
что с ним и кто им повелевает, он встал, протянул руки в окно и, устремив
взгляд во мрак, в тишину, в туманную бесконечность, в беспредельный простор,
воскликнул: "Да здравствует император!"
В эту минуту со старым было покончено.Корсиканскоечудовище,
узурпатор, тиран, нравственный урод, возлюбленный своих родных сестер,
комедиант, бравший уроки у Тальма, яффский отравитель, тигр, Буонапарте -
все это исчезло, уступив место в его уме загадочному, всепоглощающему,
ослепительному сиянию, в котором на недосягаемой высоте сверкал бледный
призрак мраморного Цезаря. Для его отца император был лишьлюбимым
полководцем, которым восхищаются и которому со всей преданностью служат. Для
Мариуса он представлял собой нечто большее. Он являлся избранным судьбой
зодчим государства французской формации, унаследовавшего от государства
римской формациивладычествонадмиром,мастеромчудодейственного
разрушения, продолжателем дела Карла Великого, Людовика XI, Генриха IV,
Ришелье, Людовика XIV и Комитета общественного спасения. Разумеется, у него
были недостатки, он совершал ошибки, даже преступления, иными словами - был
человеком, но царственным в своихошибках,блистательнымвсвоих
недостатках, могущественным в своих преступлениях. Он был избранником,
заставившим все народы заговорить о великой нации;большетого-
олицетворением самой Франции; побеждая Европу своим мечом, он побеждал мир
своим светом. Для Мариуса Бонапарт был лучезарным видением, которому
суждено, охраняя грядущее, вечно стоять на страже границ. Он видел в нем
деспота, но и диктатора; деспота, выдвинутого Республикой и явившегося
завершением Революции. Подобно тому как Иисус был богочеловеком, Наполеон
стал для него народочеловеком.
Как всякий неофит, опьяненный новой верой, Мариус стремился приобщиться
к ней - и хватал через край. Это было в его натуре. Стоило ему отдаться
какому-нибудь чувству, и он уже не могостановиться.Имовладело
фанатическое увлечение наполеоновским мечом, сочетавшееся с восторженной
приверженностью наполеоновской идее. Он не замечал, что, восторгаясь гением,
заодно восторгается и грубой силой, - иными словами, создает двойной культ:
божественного и звериного начала. Он допускал много других ошибок. Он
принимал все безоговорочно. В поисках истины можно выйти и на ложную дорогу.
Преисполненный безграничного доверия, он соглашался со всем. Осуждая ли
преступления старого режима, оценивая ли славу Наполеона, он, однажды
вступив на новый путь, уже не признавал никаких поправок.
Как бы то ни было, шаг чрезвычайной важности был сделан. Там, где
раньше он видел падение монархии, он увидел возвышение Франции. Угол зрения
его изменился. Теперь то, что казалось закатом, стало восходом.Он
повернулся в противоположную сторону.
Родные Мариуса и не подозревали о совершавшемся в нем перевороте.
Когда же в процессе этой скрытой работы над собой ему удалось, наконец,
окончательно сбросить с себя старую бурбонскую и ультраправую оболочку,
совлечь одежды аристократа, якобитаироялистаипревратитьсяв
революционера, демократа и почти республиканца, он отправился к граверу на
набережную Орфевр и заказал сотню визитных карточек, на которых стояло:
Барон Мариус Понмерси.
Все это явилось следствием происшедшей в нем перемены,всецело
определявшейся его тяготением к отцу. Но так как у Мариуса не было знакомых
и он не мог оставлять карточки у портье, он положил их в карман.
Другим естественным результатом этой перемены явилось следующее: чем
ближе делался Мариусу отец, чем дороже ему становилась память о нем и все,
за что в течение двадцати пяти лет боролся полковник, тем больше внук
отдалялся от деда. Нрав Жильнормана, как указывалось выше, давно был не по
душе Мариусу. В их отношениях замечался разлад, обычный между серьезными
молодыми людьми и фривольными стариками. ЛегкомыслиеЖеронтавсегда
оскорбляет и раздражает меланхолию Вертера. Покаобапридерживались
одинаковых политических взглядов, это служило для Мариуса своего рода
мостом, переброшенным от него к Жильнорману. Стоило мосту рухнуть, как между
ними образовалась пропасть. Помимо этого Мариуса приводила в неописуемое
негодование мысль, что именно он, Жильнорман, из-за каких-тоглупых
соображений безжалостно отнял его у полковника, лишив, таким образом, отца
сына, а сына лишив отца.
В чувстве глубокой любви к отцу Мариус дошел почти до ненависти к деду.
Впрочем, как мы уже сказали, все это никак не проявлялось внешне.
Мариус становился только все холоднее и холоднее. Бывал молчалив за столом и
редко оставался дома. Когда тетка бранила его за это, он кротко ее
выслушивал и ссылался на занятость, на лекции, экзамены, семинары и т. п. А
дед, продолжая считать непогрешимым свой диагноз, все твердил: "Влюблен! В
таких делах меня не проведешь".
Время от времени Мариус отлучался из города.
- Да куда же он ездит? - недоумевала тетка. В одну из таких поездок,
всегда очень коротких, выполняя завет своего покойного отца, он отправился в
Монфермейль ипопыталсяразыскатьбывшеговатерлооскогосержанта,
трактирщика Тенардье. Трактир оказался закрытым. Тенардье, как выяснилось,
разорился, и никто не знал, что с ним сталось. Занятый розысками, Мариус
четыре дня не был дома.
- Ну, разумеется, куролесит, - заявил дед.
Между тем стали замечать, что на груди, под рубашкой, Мариус что-то
носит на черной ленточке, надетой на шею.
Глава седьмая. КАКАЯ-НИБУДЬ ЮБКА
Мы уже упоминали о некоем улане.
Это был внучатный племянникЖильнорманасотцовскойстороны,
проводивший жизнь в гарнизоне, вдали от родных и семейного уюта. Поручик
Теодюль Жильнорман отвечал всем требованиям так называемого военного душки.
Талия у него была, как у "барышни", саблю он волочил на какой-то особо
молодецкий манер, усы лихо закручивал. В Париж он приезжал очень редко - так
редко, что Мариус даже ни разу его и не видел. Кузены знали друг друга
только по имени. Мы, кажется, уже говорили, что Теодюль был любимцем тетушки
Жильнорман, отдававшей ему предпочтение по той причине, что ей почти не
доводилось его видеть. Не видя человека, можно предполагать в нем любые
совершенства.
Однажды утром мадмуазель Жильнорман-старшая при всей невозмутимости
своего характера вернулась к себе крайне возбужденная. Мариус опять просил
деда разрешить ему куда-то ненадолго уехать, добавив, что хочет отправиться
сегодня вечером. "Поезжай!" - ответил дед, а про себя, многозначительно
подняв брови, буркнул: "Повадился таскаться по ночам". Мадмуазель Жильнорман
поднялась в свою комнату крайне заинтригованная, бросив на лестнице в знак
негодования: "Это уж чересчур!", а в знак удивления: "Куда же в самом деле
он ездит?" Она заподозрила, что здесь не без какой-нибудь предосудительной
сердечной истории, что здесь не без женщины, не без свидания, не без тайны,
и была не прочь сунуть сюда свой оседланный очками нос. Любовный секрет - не
менее лакомый кусочек, чем свежеиспеченная сплетня, и святые души не прочь
его отведать. В тайниках ханжества всегда найдется запас любопытства к
амурным делам.
Итак, она томилась смутным вожделением узнать, что это за романтическое
приключение.
Дабы отвлечься от этого несколько непривычно волновавшего ее чувства
любопытства, она прибегла к помощи своих талантов и принялась выводить
бумажными нитками побумажнойматериифестоны,вышиваяодиниз
распространенных узоров эпохи Империи и Реставрации, с многочисленными
кружками вроде каретного колеса. Работа была скучная, работница угрюмая. Она
провела в своем кресле несколько часов, как вдруг дверь отворилась.
Мадмуазель Жильнорман подняла нос; перед ней стоял, приветствуя ее по всем
правилам воинского устава, поручик Теодюль. Она вскрикнула от радости. Можно
быть старухой, недотрогой, богомолкой, тетушкой и все-таки испытывать
удовольствие, видя у себя в комнате улана.
- Ты здесь, Теодюль! - воскликнула она.
- Проездом, тетушка.
- Поцелуй же меня!
- Рад стараться! - отвечал Теодюль и расцеловался с ней.
Тетушка Жильнорман подошла к секретеру и открыла его.
- Ну, уж недельку-то ты у нас погостишь?
- Уезжаю нынче же вечером, тетушка.
- Не может быть!
- Совершенно точно.
- Теодюль, дружок, прошу тебя, останься!
- Сердце говорит "да", а устав - "нет". Дело в следующем. Нас переводят
в другой гарнизон. Мы стояли в Мелуне, а нас посылают в Гайон. Из старого
гарнизона в новый надо ехать через Париж. Я и сказал себе: "Дай-ка повидаюсь
с тетушкой".
- Вот тебе за труды.
Она вложила ему в руку десять луидоров.
- Вы хотите сказать, за удовольствие, дорогая тетушка.
Теодюль опять поцеловал ее, и она испытала приятное ощущение, когда
галуны его мундира царапнули ей шею.
- Ты едешь с полком, на коне? - спросила она.
- Нет, тетушка. Мне хотелось во что бы то ни стало повидать вас. Я
получил разрешение. Денщик ведет мою лошадь, а я еду в дилижансе. Да,
кстати, у меня к вам вопрос.
- Что такое?
- Разве мой кузен Мариус Понмерси тоже куда-то уезжает?
- Откуда ты знаешь? - воскликнула тетушка; ее любопытство было
возбуждено.
- По приезде я пошел в контору дилижансов, чтобы оставить за собою
место в карете.
- И что же?
- Оказалось, что один из пассажиров уже приходил и оставил себе место
на империале. Я видел в списке отъезжающих имя этого пассажира.
- Кто же это?
- Мариус Понмерси.
- Дрянной мальчишка! - возмутилась тетка. - Нет, твоему кузену далеко
до тебя, он совсем не паинька. Смотрите, что он затеял - ночевать в
дилижансе!
- Как и я.
- Но ты это делаешь по обязанности, а он по своему беспутству.
- Бездельник! - бросил Теодюль.
И тут мадмуазель Жильнорман-старшую осенило. Будь она мужчиной, она,
наверно, хлопнула бы себя по лбу.
- Твой кузен знает тебя? - живо спросила она.
- Нет. Я-то его видел, а он ни разу не удостоил меня вниманием.
- Значит, вы поедете вместе?
- Он - на империале, я - внутри кареты.
- Куда идет дилижанс?
- В Андели.
- Значит, Мариус туда и едет?
- Если только, как и я, не выйдет где-нибудь раньше по пути. Я сойду в
Верноне, мне надо захватить гайонскую почту. А о маршруте Мариуса не имею ни
малейшего представления.
- Мариус! Какое противное имя! И вздумалось же назвать его Мариусом!
Вот у тебя, я понимаю, имя - Теодюль!
- Я предпочел бы, чтобы меня звали Альфредом, - заметил офицер.
- Слушай, Теодюль!
- Слушаю, тетушка.
- Слушай внимательно!
- С превеликим вниманием.
- Итак, ты слушаешь?
- Да.
- Так вот, Мариус то и дело в отлучке.
- Ай-ай-ай!
- Он куда-то ездит.
- Ого!
- Не ночует дома.
- Эге!
- Нам хотелось бы узнать, что за этим кроется.
- Какая-нибудь юбка, - проговорил со спокойствиеммногоопытного
человека Теодюль и с затаенной насмешкой, не оставлявшей места сомнениям,
добавил: - Девчонка.
- Так оно и есть! - воскликнула тетка; ей показалось, что она слышит
самого Жильнормана; для нее слово "девчонка", произнесенное внучатным
племянником и почти таким же тоном, каким оно произносилось двоюродным
дедом, звучало особенно убедительно.
- Сделай нам одолжение, последи за Мариусом, - продолжала она. - Он
тебя не знает, тебе это не составит труда. А раз уж тут замешалась девчонка,
постарайся и ее увидать. Ты нам напишешь. Это позабавит дедушку.
Хотя Теодюль не имел особой охоты заниматься подобного рода слежкой, но
он был глубоко растроган десятью луидорами и питал надежду, что продолжение
последует. Со словами: "К вашим услугам, тетушка", он принял поручение, а
про себя добавил: "Вот я и попал в дуэньи".
Мадмуазель Жильнорман расцеловала его.
- Ты-то, Теодюль, никогда не пошел бы на такие проделки. Ты повинуешься
дисциплине, ты раб своих служебных обязанностей, человек чести и долга, ты
не стал бы бросать семью ради свидания с какой-то тварью.
Улан скорчил довольную гримасу, словно Картуш, которого похвалили за
честность.
Вечером того же дня, когда происходил описанный диалог, Мариус сел в
дилижанс, не подозревая, что у него есть соглядатай. А соглядатай, наш
Аргус, заснул сном праведника и всю ночь напролет прохрапел.
- Вернон! Станция Вернон! Кто едет до Вернона? - крикнул на рассвете
кондуктор.
Поручик Теодюль проснулся.
- Превосходно, - в полусне пробормотал он, - мне здесь выходить.
А когда он окончательно стряхнул с себя сон и память его начала
проясняться, ему вспомнилась тетка, десять луидоров и взятое им на себя
обязательство представить отчет о поведении Мариуса. Это рассмешило его.
"Мариуса, может быть, давно уже и нет в дилижансе, - подумал он,
застегивая мундир. - Он мог остановиться в Пуасси, в Триэле, с одинаковым
успехом сойти как в Мелане, так и в Манте, если только не сошел раньше в
Рольбуазе. А то, добравшись до Паси, мог свернуть налево в Эвре или направо
- в Ларош-Гийон. Попробуй-ка, тетенька, угонись за ним! Но что же, черт
побери, напишу я милой старушке?"
В эту минуту в окне кареты показались спускавшиеся с империала черные
панталоны.
"Уж не Мариус ли это?" - промелькнуло в голове поручика.
Это был действительно Мариус.
У самого дилижанса молоденькая крестьянка, проталкиваясь между лошадьми
и почтарями, предлагала пассажирам цветы.
- Купите цветов вашим дамам! - кричала она.
Мариус подошел и выбрал лучшие цветы из ее корзинки.
"Дело принимает любопытный оборот! - подумал Теодюль, выскакивая из
кареты. - Но кому, пропади он пропадом, собирается Мариус преподнести эти
цветы? Такой чудесный букет может предназначаться писаной красавице. Я
должен на нее поглядеть".
Подобно собакам, которые гонятся за дичью по собственному почину, он,
теперь уже не по чужой указке, а удовлетворяя свое любопытство, стал следить
за Мариусом.
Мариус не обратил на Теодюля никакого внимания. Из дилижанса выходили
элегантные дамы, он не смотрел на них. Казалось, он совершенно не замечал
окружающего.
"Здорово же он влюблен!" - решил Теодюль.
Мариус направился к церкви.
"Великолепно, - рассуждал сам с собой Теодюль.- Церковь! Очень хорошо.
Свидания, заправленные обедней, - чего лучше! Перемигиваться за спиной у
боженьки премилое дело".
Подойдя к церкви, Мариус не вошел в нее, а свернул за выступ алтарной
части и тут же скрылся за углом одного из контрфорсов абсиды.
"Итак, свидание происходит не внутри, а снаружи, - подумал Теодюль. -
Ну-ну, поглядим на девчонку".
И он стал на цыпочках пробираться к углу, за который свернул Мариус.
Дойдя до угла, он замер от удивления.
На могиле, опустившись на колени прямо в траву и закрыв лицо руками,
стоял Мариус. Букет свой он растрепал и усыпал цветами могилу. Там, где
возвышение обозначало изголовье, виднелся черный деревянный крест, и на нем
можно было разглядеть написанное белыми буквами имя: ПОЛКОВНИК БАРОН
ПОНМЕРСИ. Слышались рыдания Мариуса.
Девчонка оказалась могилой.
Глава восьмая. НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ
Сюда-то и ездил Мариус, когда в первый раз отлучился из Парижа. Сюда же
приезжал всякий раз, когда, по выражению Жильнормана, "таскался по ночам".
Поручик Теодюль совершенно растерялся, неожиданно очутившись рядом с
гробницей. Он испытал неприятное и странное чувство, определить которое не
умел и которое складывалось из почтения к смерти, смешанного с почтением к
полковничьему чину. Он отступил, оставив Мариуса одного на кладбище, причем
немалую роль здесь сыграла дисциплина. Смерть явилась ему вгустых
полковничьих эполетах, и он едва удержался, чтобы не отдать ей честь. Не
зная, что написать тетушке, он решил совсем ничего не писать. И открытие,
сделанное Теодюлем относительно любовных похождений Мариуса, не имело бы, по
всей вероятности, никаких последствий, если бы, как это часто случается,
сцена в Верноне, в силу непонятного стечения обстоятельств, почти тотчас же
не получила отклика в Париже.
Мариус вернулся из Вернона на третий день и приехал в дом деда ранним
утром. Утомленный двумя бессонными ночами, проведенными вдилижансе,
чувствуя потребность освежиться и поплавать с часок, он быстро поднялся к
себе, не мешкая снял дорожный сюртук и черную ленточку, которую носил на
шее, и отправился купаться.
Жильнорман, как все здоровые старики просыпавшийся спозаранку, услыхал,
что Мариус приехал, и, насколько это позволяли его старые ноги, поспешил
взобраться по лестнице в помещение под крышей, где жил Мариус, чтобы
расцеловать внука, а заодно попытаться расспросить и разузнать, где же он
был.
Но юноше понадобилось меньше времени на то, чтобы спуститься вниз,
нежели восьмидесятилетнему старцу, чтобы подняться наверх. И когда дедушка
Жильнорман вошел в мансарду, Мариуса там уже не было.
Постель оставалась неразобранной, а на ней безмятежно покоились сюртук
и черная ленточка.
- Тем лучше, - сказал Жильнорман и проследовал в гостиную, где уже
восседала мадмуазель Жильнорман-старшая, вышивавшая свои экипажные колеса.
Он вошел ликуя.
Держа в одной руке сюртук, а в другой черную нашейную ленточку Мариуса,
Жильнорман воскликнул:
- Победа! Теперь мы откроем тайну! Проникнем в святая святых, прощупаем
нашего молчальника, узнаем все его шашни! Мы у самых истоков романа. У меня
портрет!
Действительно, на ленточке висел футлярчик из черной шагреневой кожи,
напоминавший медальон.
Старик взял футляр и некоторое время, не раскрывая, глядел на него тем
сладострастным, восхищенным и гневным взглядом, каким голодный смотрит на
вкусный обед, проносимый у него, бедняги, перед носом, но не для него
предназначенный.
- Совершенно очевидно, что там портрет. Мне ли этого не знать? Предметы
подобного рода бережно носят у самого сердца. Ну что за болваны! Наверное,
какая-нибудь потаскушка, от которой в дрожь бросает! Нынче у молодежи
прескверный вкус!
- Давайте посмотрим, отец, - сказала старая дева.
Футлярчик открывался нажатием пружины. Они не обнаружили в нем ничего,
кроме тщательно сложенной бумажки.
- От той же к тому же, - с громким хохотом сказал Жильнорман. - Я
догадываюсь, что это такое. Любовная записка!
- Ну прочтемте же ее! - сказала тетка и надела очки. Затем развернула
бумажку и прочла следующее:
"Моему сыну. Император пожаловал меня бароном на поле битвы под
Ватерлоо. Реставрация не признает за мной этого титула, который я оплатил
своею кровью, поэтому его примет и будет носить мой сын. Само собой
разумеется, что он будет достоин его".
Невозможно передать, что почувствовали при этом отец и дочь. На них
точно пахнуло леденящим дыханием смерти. Они не обменялись ни словом.
Жильнорман чуть слышно, как бы про себя, прошептал:
- Это почерк рубаки.
Тетка подвергла бумажку обследованию, повертела ею и так и сяк, затем
положила обратно в футляр.
В ту же минуту из кармана сюртука Мариуса выпалпродолговатый
четырехугольный сверточек, завернутыйвголубуюбумагу.Мадмуазель
Жильнорман подняла его и развернула голубую бумагу. Это была сотня визитных
карточек Мариуса. Мадмуазель Жильнорман протянула одну из них отцу, и тот
прочел: Барон Мариус Понмерси.
Старик позвонил. Вошла Николетта. Жильнорман взял ленточку, футляр и
сюртук и, бросив все на пол посреди гостиной, приказал:
- Унесите этот хлам.
Добрый час прошел в глубочайшем молчании. И старик и старая дева
сидели, отвернувшись друг от друга, но каждый, по всей вероятности, думал об
одном и том же. На исходе этого часа тетка Жильнорман промолвила:
- Очень мило!
Несколько минут спустя вошел Мариус. Он только что вернулся. Не успел
он переступить порог гостиной, как заметил в руке у деда свою визитную
карточку, а дед, завидев его, тотчас впал в насмешливый, исполненный
буржуазного высокомерия тон, в котором было нечто уничижающее.
- Так, так, так! - закричал он. - Оказывается, ты теперь барон. Ну,
поздравляю тебя. А что это собственно значит?
- Это значит, - слегка покраснев, ответил Мариус, - что я сын своего
отца.
Жильнорман перестал смеяться и резко сказал:
- Твой отец - это я.
- Мой отец, - продолжал Мариус, опустив глаза и храня суровый вид, -
был человек скромный, но храбрый, доблестно служивший Республике и Франции,
показавший свое величие в величайших исторических событиях, проживший
четверть века на бивуаке, днем под картечью и пулями, ночью в снегу, в грязи
и под дождем, человек, получивший двадцать ранений, захвативший два знамени
и умерший забытым, заброшенным, виновным единственно в том, что слишком
сильно любил двух неблагодарных - родину и меня!
Это было уж чересчур, Жильнорман не вытерпел. При слове "республика" он
встал, или, вернее, выпрямился во весь рост. Каждое слово, произносимое
Мариусом, оказывало такое же действие на лицо старого роялиста, как
воздушная струя кузнечных мехов на горящий уголь. Из темного оно стало
красным, из красного - пунцовым, из пунцового - багровым.
- Мариус! Мерзкий мальчишка! - воскликнул он. - Я не знаю, каков был
твой отец! И знать не хочу! Я о нем ничего не знаю и его самого не знаю! Но
зато я хорошо знаю, что все эти люди были негодяи! Голодранцы, убийцы,
каторжники, воры! Все, говорят тебе! Все без исключения! Все! Запомни,
Мариус! А ты такой же барон, как моя туфля! Робеспьеру служили одни
грабители! Бу-о-на-парту - одни разбойники! Одни изменники, только и
знавшие, что изменять, изменять, изменять! Законному своему королю! Одни
трусы, бежавшие от пруссаков и англичан под Ватерлоо! Вот это мне известно.
А ежели почтенный ваш родитель, чего я до сих пор не знал, - принадлежит к
их числу... Ну что ж, очень жаль, тем хуже для него!
Теперь наступила очередь Маркуса играть роль угля, а Жильнормана -
мехов. Мариус весь дрожал; он не знал, что делать, голова его пылала. Он
испытывал то же, что должен был бы испытывать священник, на глазах которого
выкидывают его облатки, или факир, на глазах у которого прохожий плюет на
его идола. Может ли он допустить, чтобытакиесловабезнаказанно
произносились при нем? Но как тут быть? В его присутствии над отцом
надругались, топтали его ногами. И кто? Дед. Как отомстить за одного, не
обидев другого? Нельзя оскорбить деда, но нельзя оставить неотомщенным отца.
С одной стороны - священная могила, с другой - седины. Под влиянием этих
мыслей, вихрем кружившихся в его голове, он был как хмельной и не знал, на
что решиться. Потом поднял глаза, пристально взглянул на деда и закричал
громовым голосом:
- Долой Бурбонов! И этого жирного борова Людовика Восемнадцатого!
Людовика XVIII уже четыре года не было в живых, но Мариусу это было
совершенно безразлично.
Старик из багрового сразу стал белее собственных волос. Он повернулся к
стоявшему на камине бюсту герцога Беррийского и с какой-то необычайной
торжественностью отвесил ему низкий поклон. Затем, медленно и молча, дважды
прошелся от камина к окну и от окна к камину, тяжело, словно каменное
изваяние, ступая по трещавшему под его ногами паркету. Проходя во второй
раз, он нагнулся к дочери, которая присутствовала при столкновении, держась
оробевшей старой овцой, сказал, улыбаясь, почти спокойно:
- Барон, каковым является милостивый государь, и буржуа, каковым
являюсь я, не могут оставаться под одной кровлей.
И вдруг, выпрямившись, бледный, дрожащий от ярости, страшный, с
надувшимися на лбу жилами, он простер в сторону Мариуса руку и крикнул:
- Вон!
Мариус покинул дом деда.
На другой день Жильнорман сказал дочери:
- Посылайте каждые полгода шестьдесят пистолей этому кровопийце и при
мне никогда о нем не упоминайте.
Сохранив огромный запас неизлитого гнева, не зная, куда его девать, он
продолжал в течение трех с лишним месяцев обращаться к дочери на "вы".
Мариус удалился, кипя негодованием. Одно заслуживающее упоминания
обстоятельство еще усилило его раздражение. Семейные драмы сплошь и рядом
осложняются мелочами. И хотя вины от этого неприбавляется,обида
возрастает. Торопясь, по приказанию деда, отнести "хлам" Мариуса в его
комнату. Николетта, должно быть, обронила на темной лестнице в мансарду
медальон из черной шагреневой кожи с запиской полковника. Ни записка, ни
медальон так и не нашлись. Мариус был уверен, что "господин Жильнорман" - с
этого дня он иначе не называл его - бросил в огонь "завещание отца". Он знал
наизусть немногие строки, написанные полковником, - в сущности, ничто не
было потеряно. Но самая бумага, почерк являлись для него реликвией, все это
составляло частицу его души. Что с ними сделали?
Мариус ушел, не сказав, куда он идет, да и не зная, куда пойдет. При
нем было тридцать франков, часы и дорожный мешок с кое-какими пожитками. Он
сел в наемный кабриолет, взяв его почасно, и отправился в Латинский квартал.
Что станется с Мариусом?
* Книга четвертая. ДРУЗЬЯ АЗБУКИ *
Глава первая. КРУЖОК, ЧУТЬ БЫЛО НЕ ВОШЕДШИЙ В ИСТОРИЮ
В ту эпоху, казалось бы, полного ко всему безразличия уже чувствовались
первые дуновения революции. В воздухе веяло вырвавшимся из глубин дыханием
1789 и 1792 годов. Молодежь, - да простят нам это выражение! - начала
линять. Люди менялись почти незаметно для себя, просто в силу движения
времени. Стрелка, совершая свой путь по циферблату, совершает его и в душах.
Каждый делал положенный ему шаг вперед. Роялисты становились либералами,
либералы - демократами.
Это был как бы прилив, сдерживаемыйтысячейотливов;отливам
свойственно все смешивать; отсюда самые неожиданныесочетанияидей;
преклонялись и перед Наполеоном и перед свободой. Мы строго придерживаемся
здесь исторических фактов, но таковы миражи того времени. Политические
взгляды имеют свои стадии развития. Причудливая разновидность роялизма,
вольтерианский роялизм нашел себенеменеестранногопартнерав
бонапартистском либерализме.
Направление мыслей других групп отличалось большей серьезностью. Там
доискивались первопричин, ратовали за право и справедливость. Там увлекались
учением об абсолютном, провидя бесчисленные возможности его проявления;
абсолютное, уже в силу своей неумолимости заставлять умы устремляться к
лазурным высям и витать в беспредельности. Ничто так не благоприятствует
возникновению мечты, как догма, и ничто так не способствует рождению
будущего, как мечта. Сегодняшняя утопия завтра облечется в плоть и кровь.
Но у передовых течений было как бы двойное дно. Уже обнаруживалась
склонностьктайне,создававшаяугрозу"существующему порядку",
подозрительному и лицемерному. Это весьма показательныйреволюционный
признак. Скрытые помыслы власти, подводившей подкоп, столкнулись со скрытыми
помыслами народа. Назревающие восстания явились ответом на замышляемый
государственный переворот.
В ту пору во Франции еще не было таких крупных тайных обществ, как
немецкий тугендбунд или итальянский союз карбонариев; но тут и там,
разветвляясь, шла невидимая подземная работа. В Эксе уженамечалось
возникновение Кугурды, в Париже, среди прочих объединений подобного рода,
существовало общество "Друзей азбуки".
Что представляли собой эти Друзья азбуки? Судя по названию, общество
ставило себе целью обучение детей. В действительности оно стремилось помочь
взрослым людям распрямиться.
Члены общества объявили себя Друзьями азбуки, подразумевая под этим,
что они друзья униженных и обездоленных, то есть народа {По-французски слово
"азбука" (А Б С) звучит, как abaisse - униженный, обездоленный.}. Его хотели
поднять. Каламбур, отнюдь не заслуживающий насмешки. Каламбуры играют подчас
заметную роль в политике: например Castratus ad castra {Кастрат у лагерного
костра (лат.).}, благодаря которому Нарсес стал командующим армией; например
Barbari et Barberini {Варвары и Барберини (лат.).}, например Fueros у Fuegos
{Фуэрос - особые права некоторых средневековых испанских городов; фуэгос -
огни (исп.).}; например Тu es Petrus et super hanc petram {...ты Петр, и на
сем камне <Я создам церковь Мою...> (Евангелие от Матфея, XVI, 18). Петр -
по-гречески - камень.} и т. д. и т. п.
Друзья азбуки были немногочисленны. Они представляли собою тайное
общество в зачаточном состоянии, мы бы даже сказали - котерию, будь в
возможностях котерий выдвигать героев. Члены общества собирались в Париже в
двух местах: близ Рынка, в кабачке "Коринф", о котором речь будет впереди, и
близ Пантеона, на площади Сен-Мишель, в маленьком кафе "Мюзен", ныне
снесенном. До первого сборного пункта было недалеко рабочим, до второго -
студентам.
Тайные собрания Друзей азбуки происходили в дальней комнате кафе
"Мюзен".
В этой зале, достаточно отдаленной от самого кафе, с которым ее
соединял длиннейший коридор, было два окна и выход по потайной лестнице на
улочку Гре. Здесь курили, пили, играли в игры, смеялись. Здесьво
всеуслышание говорили о всякой всячине, а шепотом об иных делах. К стене -
этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы заставить насторожиться
полицейского агента, - была прибита старая карта республиканской Франции.
Большинство Друзей азбуки составляли студенты, заключившие сердечный
союз кое с кем из рабочих. Вот имена главарей - они до некоторой степени
принадлежат истории: Анжольрас, Комбефер, Жан Прувер, Фейи, Курфейрак,
Баорель, Легль или л'Эгль, Жоли, Грантер.
Молодые люди, связанные между собой дружбой, составляли как бы одну
семью. Все, за исключением Легля, были южане.
Это был замечательный кружок. Он исчез в безднах, оставшихся позади. В
начале драматических событий, к описанию которых мы подошли, пожалуй, будет
нелишним бросить луч света на эти юные головы, прежде чем читатель увидит,
как они погрузятся во мрак своего трагического предприятия.
Анжольрас, которого мы назвали первым, - а почему именно его, станет
ясно впоследствии, - был единственным сыном богатых родителей.
Это был очаровательный молодой человек, способный, однако, внушать
страх. Он был прекрасен, как ангел, и походил на Антиноя, но только
сурового. По блеску его задумчивых глаз можно было подумать, что в одном из
предшествовавших своих существований он уже пережил Апокалипсис революции.
Он усвоил ее традиции как очевидец. Знал до мельчайших подробностей все
великие ее дела. Как это ни странно для юноши, по натуре онбыл
первосвященник и воин. Священнодействуя и воинствуя, он являлся солдатом
демократии, если рассматривать его с точки зрения нынешнего дня, и жрецом
идеала - если подняться над современностью. У него были глубоко сидящие
глаза со слегка красноватыми веками, рот с пухлой нижней губой, на которой
часто мелькало презрительное выражение, большой лоб. Высокий лоб на лице -
то же, что высокое небо на горизонте. Подобно некоторым молодым людям начала
нынешнего и конца прошлого века, рано прославившимся, он весьсиял
молодостью и, хотя бледность порой покрывала его щеки, был свеж, как
девушка. Достигнув зрелости мужчины, он все еще выглядел ребенком. Ему было
двадцать два года, а на вид - семнадцать. Он был строгого поведения и,
казалось, не подозревал, что на свете есть существо, именуемое женщиной. Им
владела одна страсть - справедливость и одна мысль - ниспровергнуть стоящие
на пути к ней препятствия. На Авентинском холме он был бы Гракхом, в
Конвенте - Сен-Жюстом. Он почти не замечал цветения роз, не знал, что такое
весна, не слышал пенья птиц. Обнаженная грудь Эваднеи взволновала бы его не
более, чем Аристогитона. Для него, как для Гармодия, цветы годились лишь на
то, чтобы прятать в них меч. Серьезность не покидала его даже в часы
веселья. Он целомудренно опускал глаза перед всем, что неявлялось
республикой. Это был твердый, как гранит, возлюбленный свободы. Речь его
дышала суровым вдохновением и звучала гимном. Емубылисвойственны
неожиданные взлеты мыслей. Затее завести с ним интрижку грозил неминуемый
провал. Если гризетка с площади Камбре или с улицы Сен-Жан-де-Бове, приняв
его за вырвавшегося на волю школьника и пленившись этим обликом пажа, этими
длинными золотистыми ресницами, этими голубыми глазами, этими развевающимися
по ветру кудрями, этими румяными ланитами, этими нетронутыми устами, этими
чудесными зубами, всем этим утром юности, вздумала бы испробовать над
Анжольрасом чары своей красы, его изумленный и грозный взгляд мгновенно
разверз бы перед ней пропасть и научил бы не смешивать грозного херувима
Езекииля с галантным Керубино Бомарше.
Рядом с Анжольрасом, воплощавшим логику революции, стоял Комбефер,
воплощавший ее философию. Разница между логикой и философией революции
состоит в том, что логика может высказаться за войну, меж тем как философия
в своих выводах приводит только к миру. Комбефер дополнял и исправлял
Анжольраса. Он смотрел на все с менее возвышенных позиций, но зато
свободнее. Он хотел воспитывать умы в духе широких общих идей. "Революция
нужна, - говорил он, - но нужна и цивилизация"; вокруг крутой горы перед ним
раскрывался беспредельный голубой простор. Вот почему взгляды Комбефера
отличались известной доступностью и практичностью. Будь Комбефер во главе
революции, при нем дышалось бы легче, чем при Анжольрасе. Анжольрас желал
осуществить с ее помощью божественное право, Комбефер - естественное. Первый
был последователем Робеспьера, второй - сторонником Кондорсе. Комбефер в
большей степени, чем Анжольрас, жил обычной жизнью обычных людей. Если бы
обоим юношам было суждено войти в историю, один оставил бы по себе память
справедливого, другой - мудрого. Анжольрас был мужественнее, Комбефер -
человечнее. Homo et Vir {Человек и муж (лат.).}, - в этом в сущности и
заключалась вся тонкость различия их характеров. Мягкость Комбефера, равно
как и строгость Анжольраса, являлась следствием душевной чистоты. Комбефер
любил слово "гражданин", но предпочитал ему "человек" и, наверно, охотно
называл бы человека, вслед за испанцами, Hombre. Он читал все, что выходило,
посещал театры, публичные лекции, слушал, как объясняет Араго явления
поляризации света, восхищался сообщением Жоффруа Сент-Илера о двойной
функции внутренней и наружной сонной артерии, питающих одна - лицо, другая -
мозг, был в курсе всей жизни, не отставал от науки, сопоставлял теории
"Сен-Симона и Фурье, расшифровывал иероглифы, любил, надломив поднятый
камешек, порассуждать о геологии, мог нарисовать напамятьбабочку
шелкопряда, обнаруживал погрешности против французского языка в словаре
Академии, штудировал Пюисегюра и Делеза, воздерживался от всяких утверждений
и отрицаний, до чудес и привидений включительно, перелистывал комплекты
Монитера и размышлял. Он утверждал, что будущность - в руках школьного
учителя, и живо интересовался вопросами воспитания. Он требовал, чтобы
обществонеутомимотрудилосьнадподнятиемсвоегоморальногои
интеллектуального уровня, над превращением науки в общедоступную ценность,
над распространением возвышенных идей, над духовным развитием молодежи. Но
он опасался, как бы скудость современных методов преподавания, убожество
господствующихвзглядов,ограничивающихсяпризнаниемдвух-трехтак
называемых классических веков, тиранический догматизм казенных наставников,
схоластика и рутина не превратили бы в конце концов наши школыв
искусственные рассадники тупоумия. Это был ученый пурист, ясныйум,
многосторонне образованный и трудолюбивый человек, склонный вместе с тем, по
выражению друзей, к "несбыточным мечтаниям". Он верил в любую фантазию: и в
железные дороги, и в обезболивание при хирургических операциях, и в
возможность получения изображения предмета через камеру-обскуру, ив
электрический телеграф, и в управляемый воздушный шар. Его не пугали
крепости, всюду воздвигнутые против человечества суеверием, деспотизмом и
предрассудками. Он принадлежал к числу людей, полагающих, что наука в
конечном счете должна изменить существующее положение вещей. Анжольрас был
вождем, Комбефер - вожаком. С одним хорошо было бы вместе идти в бой, с
другим - пуститься в странствие. Это вовсе не означает, что Комбефер был не
способен к борьбе. Нет, он всегда готов был грудью встретить препятствия,
дать сильный и страстный отпор. Но ему было больше по душе обучать истине,
разъяснять позитивные законы, и так, постепенно, сделать человечество
достойным его судьбы. Если бы он мог выбирать между двумя способами
просвещения масс, он остановился бы скорее на лучах познания, нежели на
огнях восстаний. Разумеется, и пламя пожара озаряет, но почему бы не
дождаться восхода солнца? Огнедышащий вулкан светит, но утренняя заря светит
еще ярче. Очень возможно, что Комбеферу белизна прекрасного была милее, чем
пурпур великолепного. Свет, застилаемый дымом, прогресс, купленный ценой
насилия, не могли всецело удовлетворить эту нежную и глубокую душу.
Стремительный, крутой переход народа к правде, повторение 1793 года страшили
его. Однако еще менее приемлем был для Комбефера застой: он чувствовал в нем
гниение и смерть. По существу, он предпочитал пену бурлящей воды миазмам
неподвижного болота, поток - клоаке, Ниагарский водопад - Монфоконскому
озеру. Словом, он не признавал ни топтания на месте, ни спешки. Меж тем как
его мятежные и рыцарски влюбленные в абсолютное друзья преклонялись перед
высокими революционными подвигами и призывали к ним, Комбефер стоял за
прогресс, за истинный прогресс, пусть несколько холодноватый, но зато
безупречный, пусть несколько педантичный, но зато незапятнанный, пусть
несколькомедлительный,нозатоустойчивый.Комбеферготовбыл
коленопреклоненно молить о том, чтобы будущее наступило во всей своей
нетронутой чистоте и чтобы ничто не омрачало великого и благородного
поступательного движения народов. "Нужно, чтобы добро оставалось свободным
от всякого зла", - неустанно повторял он. Действительно, если величие
революции состоит в том, чтобы, не отрывая глаз от ослепительно сияющего
идеала, стремиться к нему сквозь громы и молнии, обжигая руки в огне,
обагряя их в крови, то красота прогресса - в сохранении безукоризненной
чистоты: и Вашингтон, олицетворяющий прогресс, и Дантон,воплощающий
революцию, отличаются друг от друга, как ангелы с крылами лебедя от ангелов
с крылами орла.
Жан Прувер отличался еще большей мягкостью, чем Комбефер. Повинуясь
мимолетной фантазии, примешавшейся к серьезному и глубокому побуждению,
породившему в нем весьма похвальный интерес к изучению средних веков, он
переименовал себя из Жана в Жеана. Жан Прувер был вечно влюблен, посвящал
свои досуги возне с цветами, игре на флейте, сочинению стихов; он любил
народ, жалел женщин, оплакивал горькую участь детей, одинаково твердо верил
и в светлое будущее и в бога и осуждал революцию только за одну павшую по ее
вине царственную голову - за голову Андре Шенье. У него был мягкий голос с
неожиданными переходами в резкие тона. Он был начитан, как ученый, и мог
почти сойти за ориенталиста, но прежде всего он был добр, и потому - это
вполне понятно каждому, кто знает, насколько доброта и величие близки между
собою, - в поэзии отдавал предпочтение грандиозному. Он знал итальянский,
латинский, греческий и еврейский, но пользовался ими лишь затем, чтобы
читать четырех поэтов: Данте, Ювенала, Эсхила и Исаию. Из французских
авторов он ставил Корнеля выше Расина, Агриппу д'Обинье выше Корнеля. Он
любил бродить по полям, заросшим диким овсом и васильками; облака занимали
его, пожалуй, не менее житейских дел. У него был как бы двусторонний ум,
одной стороной обращенный к людям, другой - к богу, и он делил свое время
между изучением и созерцанием. По целым дням трудился он над социальными
проблемами; заработная плата, капитал, кредит, брак, религия, свобода мысли,
свобода любви, воспитание, карательная система,собственность,формы
ассоциаций, производство, распределение - вот что составляло предмет его
углубленных занятий. Он пытался разгадать загадку общественных низов,
отбрасывающую тень на весь человеческий муравейник, а по вечерам наблюдал за
громадами ночных светил. Как и Анжольрас, он был единственным сыном богатых
родителей. Он говорил всегда тихо, ходил, опустив голову и потупя взор,
улыбался смущенно, одевался плохо, казался неуклюжим, краснел по всякому
поводу, был до крайности застенчив и при всем том неустрашимо храбр.
Фейи был рабочим-веерщиком, круглым сиротой. С трудом зарабатывая три
франка в день, он имел одну заветную мечту - освободить мир. Впрочем, была у
него еще и другая забота - стать образованным, что на его языке означало
также стать свободным. Он без всякой посторонней помощи выучился грамоте и
все свои знания приобрел самоучкой. Фейи был человек большого сердца, всегда
готовый широко раскрыть миру свои объятия. Будучи сиротой, Фейи усыновил
целые народы. Лишенный матери, он обратил все свои помыслы к родине. Он
хотел, чтобы на земле не осталось ни одного человека без отчизны. С
проницательностью выходца из народа он собственным умом дошел до того, что
мы зовем теперь "идеей самосознания наций". Именно затем, чтобы негодовать с
полным знанием дела, он и изучал историю. В кружке юных утопистов,
занимавшихся преимущественно Францией, онодинпредставлялинтересы
чужеземных стран. Его излюбленной темой являлись Греция, Польша, Венгрия,
Румыния и Италия. Он без конца, кстати и некстати, говорил о них с тем
большей настойчивостью, что он сознавал свое право на это. Захват Греции и
Фессалии Турцией, Варшавы - Россией, Венеции - Австрией - все эти акты
насилия приводили его в сильнейшее раздражение. Особенно возмущал его
неслыханный грабеж, совершенный в 1772 году. Искреннее негодование - лучший
вид красноречия; именно такое красноречие и было ему свойственно. Снова и
снова возвращался он к 1772 году, к этой позорной дате, к благородному и
отважному народу, который предательство лишило независимости, к совместному
преступлению троих, к чудовищной ловушке, ставшей прототипом и зачином всех
ужасных притеснений, которым подвергся с тех пор ряд благородных наций,
самое существование которых оказалось вследствие этого, - если можно так
выразиться, - под вопросом. Все наблюдаемые в наши дни покушения на
государственную самостоятельность ведут начало от раздела Польши. Раздел
Польши - теорема, все современные политические злодеяния - ее выводы. В
течение почти всего последнего века не было тирана и изменника, который не
поспешил бы признать, подтвердить, скрепить своей подписью, парафировать nе
varietur {Неизменность (лат.).} раздела Польши. В списке предательств
новейшего времени это предательство стоитпервым.Венскийконгресс
ознакомился с этим преступлением прежде, чем совершил свое собственное. В
1772 году трубят сбор, в 1815-м делят добычу. Таково было содержание речей
Фейи. Этот бедняк-рабочий взял на себя роль заступника справедливости, а она
наградила его за это величием. В праве заложено бессмертное начало. Варшава
так же не может оставаться татарской, как Венеция - немецкой. Бороться за
это - напрасный труд и потеря чести для королей. Рано или поздно страна,
пущенная ко дну, всплывает и снова появляется на поверхности. Греция вновь
становится Грецией, Италия - Италией. Протест права против актов насилия не
молкнет. Кража целого народа не прощается за давностью. Плоды крупных
мошенничеств недолговечны. С нации нельзя спороть метку, как с носового
платка.
У Курфейрака был отец, которого все звали господин де Курфейрак. К
числу многих неверных понятий, которые составила себе буржуазия эпохи
Реставрации об аристократизме и благородстве происхождения, принадлежит вера
в частичку "де". Частичка эта, как известно, не имеет ровно никакого
значения. Однако буржуазия времен "Минервы" так высоко расценивала это
ничтожное "де", что почитала за долг отказываться от него. Г-н де Шовелен
стал именоваться г-ном Шовеленом, г-н де Комартен - г-ном Комартеном, г-н де
Констан де Ребек - Бенжаменом Констаном, а г-н де Лафайет - г-ном Лафайетом.
Курфейрак, не желая отставать от других, также называл себяпросто
Курфейраком.
На этом мы могли бы, пожалуй, прервать дальнейший рассказ о Курфейраке,
ограничившись ссылкой: Курфейрак - см. Толомьес.
Курфейрак и в самом деле был полон того молодого задора, который можно
было бы назвать пылом молодости. Позднее это исчезает, как грациозность
котенка;двуногоеочаровательноесозданиепревращаетсявбуржуа,
четвероногое - в кота.
Такого рода душевный склад сохраняется в студенческой средеиз
поколения в поколение, переходит от молодежи старого к молодежи нового
призыва, его передают из рук в руки, quasi cursores {Как состязающиеся в
беге (лат) - Лукреций, О природе вещей.}, почти без изменений. Вот почему,
как мы уже сказали, всякий, кому довелось бы услышать Курфейрака в 1828
году, мог бы подумать, что слышит Толомьеса в 1817-м. Но Курфейрак был
честным малым. Несмотря на кажущееся внешнее сходство их характеров, между
ним и Толомьесом было большое различие. То, что составляло их человеческую
сущность, было у каждого совсем иным. В Толомьесе сидел прокурор, в
Курфейраке таился рыцарь.
Если Анжольрас был вождем, Комбефер - вожаком, то Курфейрак представлял
собой центр притяжения. Другие давали больше света, он - больше тепла,
обладая действительно необходимым дляцентральнойфигурыкачеством:
открытым, приветливым нравом.
Баорель принимал участие в кровавых беспорядках, происходивших в июне
1822 года, в связи с похоронами юного Лалемана.
Баорель был хороший малый, славившийся дурным поведением, транжира,
мот, болтун и наглец, не лишенный, однако, щедрости, красноречия и смелости,
и добряк, каких мало. Он носил жилеты самыхнескромныхцветови
придерживался самых красных убеждений. Отчаянный буян, иными словами -
страстный любитель дебоша, предпочитавший его всему на свете, за исключением
мятежа, которому, в свою очередь, предпочитал революцию, он всегда был готов
для начала побить стекла, затем разворотитьмостовую,азакончить
низвержением правительства, подстрекаемый любопытством поглядеть, что же из
этого восполучится. Он одиннадцатый год числился студентом. но и не нюхал
юриспруденции, не обременяя себя учением. Он избрал себе девизом: "Адвокатом
не буду", а гербом - ночной столик с засунутым в него судейским беретом.
Всякий раз, когда ему случалось проходить мимозданияюридического
факультета, что бывало крайне редко, он наглухо застегивал свой редингот -
до пальто в ту пору еще не додумались - и принимал разные гигиенические меры
предосторожности. О портале здания факультета онговорил:"Красавец
старик!", а о декане факультета Дельвенкуре: "Монумент!" Лекции, которые он
посещал, служили ему темой для веселых песенок, профессора, которых слушал,
- сюжетом для карикатур. Он проживал, палец о палец не ударяя, довольно
порядочный пенсион, что-то около трех тысяч франков. Родители его были
крестьяне, и ему удалось внушить им почтение к собственному сыну.
Он говорил про них: "Они у меня деревенские, не городские, а потому
умные".
Человек непостоянный, Баорель слонялся поразнымкафе;другие
обзаводятся привычками, у него их не было. Он вечно фланировал. Желание
побродить свойственно всем людям, желание фланировать - только парижанам. А
в сущности, Баорель был гораздо более прозорливым и вдумчивым, чем казался с
первого взгляда.
Он служил связующим звеном между Друзьями азбуки и некоторыми другими,
к тому времени еще не совсем сложившимися кружками, которым предстояло,
однако, в дальнейшем получить более определенную форму.
В нашем конклаве был один лысый молодой человек.
Маркиз д'Аваре, которого Людовик XVIII пожаловал герцогом за то, что он
подсадил короля в наемный кабриолет в день, когда тот бежал из Франции,
рассказывал, что в 1814 году, по возвращении из эмиграции, не успел король
вступить на берег Кале, как какой-то неизвестный подал ему прошение. "О чем
вы просите?" - спросил король. - "О месте почтмейстера, ваше величество". -
"Как вас зовут?" - "Л'Эгль".
Король нахмурился, но, взглянув на подпись под прошением, увидел, что
фамилия писалась не л'Эгль, а Легль {Л'Эгль (l'aigl)-по-французски - орел.
Орел был эмблемой в наполеоновском гербе.}. Такое отнюдь не бонапартистское
правописание тронуло короля. Он улыбнулся. "Ваше величество! - продолжал
проситель. - Мой предок был псарь по прозвищу Легель, от этого прозвища
произошла наша фамилия. По-настоящему я зовусь Легель, сокращенно - Легль, а
искаженно - л'Эгль". Тут король перестал улыбаться. Впоследствии, намеренно
или по ошибке, он все же вручил просителю бразды правления в почтовой
конторе в Мо.
Лысый друг азбуки был сыном этого л'Эгля, или Легля, и подписывался
Легль (из Мо). Товарищи звали его для краткости Боссюэ.
Боссюэ былвеселым,нонезадачливымпарнем.Неудачникомпо
специальности. Зато он ничего и не принимал близко к сердцу. В двадцать пять
лет он успел облысеть. Отец его сумел в конце концов нажить и дом и
земельный участок, а сын, впутавшись в какую-то аферу, поторопился потерять
и землю и дом. У него не осталось никаких средств. Он был и учен и умен, но
ему не везло. Ничто ему не удавалось. Что бы он ни замыслил, что бы ни
затеял - все оказывалось обманом и оборачивалось против него. Если он колет
дрова, то непременно поранит палец. Если обзаведется подругой, то непременно
вскоре обнаружит, что обзавелся и дружком. Неприятности подкарауливали его
на каждом шагу, но он не унывал. Он говорил про себя, что ему "на голову со
всех крыш валится черепица". Спокойно, как должное, ибо привык к неудачам,
встречал он удары судьбы и посмеивался над вздорными ее выходками, как
человек, понимающий шутку. Денег у него не водилось, зато не переводилась
веселость. Ему частенько случалось терять все до последнего су, но ни при
каких обстоятельствах не терял он способности смеяться. Когда к нему
заявлялась беда, он дружески приветствовал ее как старую знакомую и
похлопывал невзгоды по плечу. Он так сжился с лихой своей долей, что,
обращаясь к ней, называл ее уменьшительным именем и говорил: "Добро
пожаловать, Горюшко!"
Преследования судьбы развили в нем изобретательность. Он был очень
находчив. И хотя постоянно сидел без гроша, тем не менее всегда изыскивал
способы, если приходила охота, производить "безумные траты". Водну
прекрасную ночь он дошел до того, что проел "целых сто франков", ужиная с
какой-то вертихвосткой. Это вдохновило его на следующие, произнесенные в
разгаре пиршества слова: "Эй ты, сотенная девица, стащи-ка с меня сапоги!"
Боссюэ не торопился овладеть профессией адвоката. Он изучал юридические
науки на манер Баореля. Постоянного жилища у него не было, а подчас не было
совсем никакого. Он жил то у одного, то у другого приятеля. Чаще всего у
Жоли. Жоли изучал медицину и был на два года моложе Боссюэ.
Жоли представлял собой законченный тип мнимого больного, но из молодых.
Он стал не столько врачом, сколько больным. В двадцать три года он находил у
себя всевозможные болезни и по целым дням рассматривал в зеркале свой язык.
Он утверждал, что человек может намагничиваться совершенно так же, как
магнитная стрелка, и ставил на ночь свою кровать изголовьем на юг, а
изножьем на север, чтобы, под влиянием магнитных сил земли, кровообращение
его не нарушалось во сне. Во время грозы он всегда щупал себе пульс. Тем не
менее это был самый веселый из всех друзей.Такие,казалосьбы,
несовместимые свойства, как молодость и доходящая до мании мнительность,
вялость и жизнерадостность, прекрасно уживались в нем, - в итоге получалось
эксцентричное, но премилое создание, которое его товарищи, щедрые на
крылатые созвучия, называли "Жолллли". "Смотри, не улети на своих четырех
"л"!" - шутил Жан Прувер {По-французски согласная "л" произносится "эль",
так же, как слово "эль" (aile) - крыло. Отсюда каламбур: "Не улети на своих
четырех "л", то есть: "Не улети на своих четырех крыльях".}.
Жоли имел привычку дотрагиваться набалдашником трости до кончика носа,
что всегда служит признаком проницательности.
Всех этих молодых людей, столь не похожих друг на друга, объединяла
общая вера в Прогресс; в конечном счете они заслуживали глубокого уважения.
Все они были родными сынами французской революции. Самый легкомысленный
из них становился серьезным, произнося: "Восемьдесят девятый год". Их отцы
по плоти могли в прошлом, и даже в настоящем, принадлежать к фельянам,
роялистам, доктринерам. Это не имело значения; молодежи не было никакого
дела до неразберихи, царившей до них; в их жилах текла чистейшая кровь,
облагороженная самыми высокими принципами, и они без колебаний и сомнений
исповедовали религию неподкупного права и непреклонного долга.
Организовав братство посвященных, они начали втайнеподготовлять
осуществление своих идеалов.
Между этими людьми пылкого сердца и убежденного разума был один
скептик. Как попал он в их среду? Он появился как нарост на ней. Скептика
этого звали Грантером; он имел обыкновение подписываться ребусом, ставя
вместо фамилии букву Р {Прописная буква Р по-французски - грант эр (grand
R).}. Это был человек, отказывавшийся во что-либо верить. Впрочем, он
принадлежал к числу студентов, приобретавших за время прохождения курса в
Париже обширнейшие познания. Так, он твердо усвоил, что кафе "Лемблен"
славится наилучшим кофе, кафе "Вольтер" - наилучшим бильярдом, "Эрмитаж" на
бульваре Мен - прекрасными оладьями и приятнейшими девицами, что у тетушки
Саге великолепно жарят цыплят, у Кюветной заставы подают чудесную рыбу
по-флотски, а у заставы Боев можно получить недурное белое винцо. Словом, он
знал все хорошие местечки. Кроме того, был тонким знатоком правил ножной
борьбы, опытным фехтовальщиком и умел немного танцевать, ко всему прочему
был не дурак выпить. Он был невероятно безобразен. Ирма Буаси, самая
хорошенькая из сапожных мастериц того времени, негодуя на его уродство,
изрекла следующую сентенцию: "Грантер, - заявила она, - естьнечто
недопустимое". Однако ничто не могло поколебать самовлюбленного Грантера. Ни
одна женщина не ускользала от его пристального и нежного взора; всем своим
видом он словно говорил: "Захоти я только!" - и всячески старался уверить
товарищей, что у женщин он просто нарасхват.
Такие слова, как: права народа, права человека, общественный договор,
французская революция, республика, демократия, человечество, цивилизация,
религия, прогресс - представлялись Грантеру чуть ли не бессмыслицей. Он
посмеивался над ними. Скептицизм, эта костоеда ума, не оставил ему ни одной
нетронутой мысли. Ко всему на свете он относился иронически. Любимый афоризм
его был: "В жизни достоверно одно - стакан вина". Он глумился над всякой
самоотверженностью, кто бы ни являл пример ее: брат или отец, Робеспьер ли
младший, или Луазероль. "Да ведь они на своей смерти немало выиграли?" -
восклицал он. Распятье на его языке называлось "виселицей, которой здорово
повезло". Бабник, игрок, гуляка, вечно пьяный, он напевал себе под нос:
"Люблю я красоток, люблю я вино" на мотив "Да здравствует Генрих IV", чем
очень досаждал нашим юным мечтателям.
Впрочем, и у этого скептика был предмет фанатического увлечения: не
идея, не догма, не наука, не искусство, но человек, а именно - Анжольрас.
Грантер восхищался им, любил его, благоговел перед ним. К кому же в этой
фаланге людей непреклонных убеждений примкнул этот во всем сомневающийся
анархист? К самому непреклонному из всех. Чем же покорил его Анжольрас?
Своими воззрениями? Нет. Своим характером. Подобные случаи наблюдаются
часто. Тяготение скептика к верующему так же в порядке вещей,как
существование закона взаимодополняемости цветов. Нас всегда влечет то, чего
недостает нам самим. Никто не любит дневной свет более слепца. Рослый
полковой барабанщик - кумир карлицы. У жабы глаза всегда подняты к небу.
Зачем? Затем, чтобы видеть, как летают птицы. Грантеру, в котором копошились
сомнения, доставляло радость видеть, как в Анжольрасе парит вера. Анжольрас
был ему необходим. Он не отдавал себе в этом ясного отчета и не доискивался
причин, но целомудренная, здоровая, стойкая, прямая, суровая, искренняя
натура Анжольраса пленяла его. Он инстинктивно восхищался им, как своей
противоположностью. Внравственнойсвоейдряблости,неустойчивости,
расхлябанности, болезненности, изломанности он цеплялся за Анжольраса, как
за человека с крепким душевным костяком. Лишенный морального стержня,
Грантер искал опоры в стойкости Анжольраса. Рядом с ним и он становился в
некотором роде личностью. К этому необходимо добавить, чтосамон
представлял собою сочетание двух, казалось бы, несовместимых, элементов. Он
был насмешлив и вместе с тем сердечен. При всем своем равнодушии он умел
любить. Ум его обходился без веры, но сердце не могло обойтись без
привязанности. Явление противоречивое, ибо привязанность - та же вера.
Такова была его натура. Есть люди, как бы рожденные служить изнанкой,
оборотной стороной другого. К ним принадлежат Поллуксы, Патроклы, Низусы,
Эвдамидасы, Гефестионы, Пехмейи. Они могут жить, лишь прислонившись к
кому-нибудь; их имена - только продолжение чужих имен и пишутся всегда с
союзом "и" впереди; у них нет своей жизни, их жизнь-изнанка чужой судьбы.
Грантер был один из таких людей. Он представлял собою оборотную сторону
Анжольраса.
Можно утверждать с известным основанием, что в самих буквах алфавита
заложено начало такой близости. В алфавите О и П неразрывны; сказать О и П -
это все равно что сказать Орест и Пилад.
Грантер, подлинный сателлит Анжольраса, дневал и ночевал в кружке
молодежи. Там он жил, только там чувствовал себя хорошо и не отставал от
молодых людей ни на шаг. Для него не было большей радости, чем следить, как
в винном тумане перед ним мелькают их силуэты. А еготерпелиза
покладистость.
Верующий, трезвенник, Анжольрас презирал этого скептика и пьяницу. Он
снисходительно уделял ему немного жалости. Грантер оставался на положении
непризнанного Пилада. ВечнотерпяотсуровостиАнжольраса,грубо
отталкиваемый и отвергаемый, он неизменно возвращался к Анжольрасу и говорил
про него: "Кремень, а не человек!"
Глава вторая. НАДГРОБНОЕ СЛОВО БОССЮЭ ПРОФЕССОРУ БЛОНДО
Однажды, в тот час, когда уже перевалило за полдень и, как увидят
читатели, почти одновременно с описанными выше событиями, Легль из Мо стоял
у кафе "Мюзен", с томным видом прислонившись к дверному косяку. Он напоминал
отдыхающую кариатиду и нес единственный груз - груз собственных мыслей. Взор
его был устремлен на площадь Сен-Мишель. Стоять прислонившись к чему-нибудь
- это один из способов, оставаясь на ногах, чувствовать себя развалившимся в
постели. Мечтатели этим не пренебрегают. Легль из Мо раздумывал, без всякой,
впрочем, грусти, над маленькой неприятностью, приключившейся с ним два дня
назад на юридическом факультете и спутавшей и без того достаточно неясные
его планы на будущее.
Наши мечты не могут помешать кабриолету ехать своим путем, а нам,
мечтателям, - обратить на него внимание. Легль из Мо, в полудремотном
состоянии рассеянно глядя по сторонам, вдруг заметил двуколку, еле-еле, как
бы нерешительно тащившуюся по площади. Зачем ее сюда занесло? И почему она
так медленно едет? Легль заглянул внутрь. Рядом с извозчиком сидел молодой
человек, а подле молодого человека лежал довольно большой дорожный мешок. К
мешку была пришита карточка, а на ней бросались в глаза написанные крупными
черными буквами имя и фамилия: Мариус Понмерси.
Это заставило Легля изменить позу. Он выпрямился и крикнул, обращаясь к
молодому человеку, сидевшему в двуколке:
- Господин Мариус Понмерси!
Двуколка остановилась.
Молодой человек, по-видимому тоже пребывавший в глубокой задумчивости,
вскинул глаза.
- Что? - сказал он.
- Вы господин Мариус Понмерси?
- Да, это я.
- Я вас разыскиваю, - объявил Легль из Мо.
- Вот как? - удивился Мариус; это был и в самом деле ехавший от деда
Мариус, а стоявшего перед ним человека он видел впервые в жизни. - Я вас не
знаю.
- И я вас не знаю, - молвил Легль.
Мариус решил, что напал на шутника, которому вздумалось морочить его
среди бела дня. А ему было совсем не до шуток. Он сдвинул брови. Но Легль из
Мо невозмутимо продолжал:
- Вас не было позавчера на лекциях.
- Возможно.
- Не возможно, а совершенно точно.
- Вы студент? - спросил Мариус.
- Как и вы, сударь. Позавчера я случайно забежал в университет. Иной
раз взбредет вдруг, понимаете, такая странная фантазия. Профессор только что
приступил к перекличке. Вид у него при этом, сами знаете, пренелепый. Если
вы на троекратный вызов не отзоветесь, вас вычеркивают из списка, и плакали
ваши шестьдесят франков.
Мариус стал слушать внимательнее. А Легль продолжал:
- Перекличку делал Блондо. У него, как вам известно, очень острый и
тонкий нюх. Блондо с наслаждением ищет отсутствующих. Он начал коварно с
буквы П. Я не слушал, ибо не имею отношения к этой букве. Перекличка шла
неплохо. Весь народ налицо, вычеркивать некого. Блондо сидел грустный, а я
думал про себя: "Видно, не придется тебе, голубчик Блондо, чинить нынче
расправу". Вдруг он вызывает: "Мариус Понмерси!" Никто не отзывается.
Блондо, окрыленный надеждой, повторяет громче: "Мариус Понмерси!" - и уже
берется за перо. Поверьте, сударь, я не бездушная скотина. Я тотчас сказал
себе: "Эх! Славного малого хотят вычеркнуть. Постойте! Кто неаккуратен, тот
и есть настоящий человек. Это вам не какой-нибудь первый ученик. Не зубрила,
просиживающий над книжками штаны, не желторотый мальчишка, напичканный
ученостью, задирающий нос, натасканный в науках, литературе, теологии и
всякой прочей премудрости, не безмозглый фат и бездарность. Это почтенный
лентяй и фланер, любитель загородных прогулок, друг-приятель гризеток,
волокита, быть может в этот самый миг посиживающий у моей же возлюбленной.
Его надо спасти. Смерть Блондо!" В эту минуту Блондо обмакивает в чернила
свое грязное от вымарок перо, окидывает хищным взором аудиторию и повторяет
в третий раз: "Мариус Понмерси!" - "Здесь!" - ответил я. Потому-то вас и не
вычеркнули.
- Позвольте, сударь... - начал было Мариус.
- А вычеркнули меня, - закончил Легль из Мо.
- Я вас не понимаю, - сказал Мариус.
,
,
1
,
,
,
,
2
.
3
-
.
.
4
,
.
5
,
.
,
6
!
,
,
7
,
8
;
,
,
.
9
-
,
10
;
,
-
11
;
.
,
12
,
;
,
13
,
,
-
14
.
-
:
15
,
,
,
,
,
16
.
17
,
,
18
.
.
19
,
,
.
,
,
20
,
,
,
21
,
,
,
,
22
:
"
!
"
23
.
,
24
,
,
,
,
25
,
,
,
,
-
26
,
,
,
27
,
28
.
29
,
.
30
.
31
,
32
,
33
,
,
,
,
34
,
.
,
35
,
,
,
-
36
,
,
37
,
.
,
38
;
-
39
;
,
40
.
,
41
,
,
.
42
,
;
,
43
.
,
44
.
45
,
,
46
-
.
.
47
-
,
.
48
,
49
.
,
,
,
50
,
-
,
:
51
.
.
52
.
.
53
,
.
54
,
,
,
55
,
.
56
,
.
,
57
,
.
58
.
,
,
.
59
.
60
.
61
,
,
62
,
63
,
64
,
,
65
,
:
66
.
67
,
68
.
69
,
.
70
:
71
,
,
72
,
73
.
,
,
74
.
,
75
.
76
.
77
,
78
,
.
,
79
.
80
,
,
,
-
-
81
,
,
,
82
,
.
83
.
84
,
,
.
85
.
86
.
,
87
,
,
,
.
.
88
,
,
:
"
!
89
"
.
90
.
91
-
?
-
.
,
92
,
,
93
,
94
.
.
,
,
95
,
,
.
,
96
.
97
-
,
,
,
-
.
98
,
,
,
-
99
,
.
100
101
102
103
.
-
104
105
106
107
.
108
,
109
,
.
110
.
111
,
"
"
,
-
112
,
.
-
113
,
.
114
.
,
,
,
115
,
,
116
.
,
117
.
118
-
119
.
120
-
,
,
121
.
"
!
"
-
,
,
122
,
:
"
"
.
123
,
124
:
"
!
"
,
:
"
125
?
"
,
-
126
,
,
,
,
127
.
-
128
,
,
129
.
130
.
131
,
,
132
.
133
134
,
135
,
136
,
137
.
,
.
138
,
.
139
;
,
140
,
.
.
141
,
,
,
-
142
,
.
143
-
,
!
-
.
144
-
,
.
145
-
!
146
-
!
-
.
147
.
148
-
,
-
?
149
-
,
.
150
-
!
151
-
.
152
-
,
,
,
!
153
-
"
"
,
-
"
"
.
.
154
.
,
.
155
.
:
"
-
156
"
.
157
-
.
158
.
159
-
,
,
.
160
,
,
161
.
162
-
,
?
-
.
163
-
,
.
.
164
.
,
.
,
165
,
.
166
-
?
167
-
-
?
168
-
?
-
;
169
.
170
-
,
171
.
172
-
?
173
-
,
174
.
.
175
-
?
176
-
.
177
-
!
-
.
-
,
178
,
.
,
-
179
!
180
-
.
181
-
,
.
182
-
!
-
.
183
-
.
,
,
184
,
.
185
-
?
-
.
186
-
.
-
,
.
187
-
,
?
188
-
-
,
-
.
189
-
?
190
-
.
191
-
,
?
192
-
,
,
-
.
193
,
.
194
.
195
-
!
!
!
196
,
,
-
!
197
-
,
,
-
.
198
-
,
!
199
-
,
.
200
-
!
201
-
.
202
-
,
?
203
-
.
204
-
,
.
205
-
-
-
!
206
-
-
.
207
-
!
208
-
.
209
-
!
210
-
,
.
211
-
-
,
-
212
,
,
213
:
-
.
214
-
!
-
;
,
215
;
"
"
,
216
,
217
,
.
218
-
,
,
-
.
-
219
,
.
,
220
.
.
.
221
,
222
,
223
.
:
"
,
"
,
,
224
:
"
"
.
225
.
226
-
-
,
,
.
227
,
,
,
228
-
.
229
,
,
230
.
231
,
,
232
,
,
.
,
233
,
.
234
-
!
!
?
-
235
.
236
.
237
-
,
-
,
-
.
238
239
,
,
240
.
.
241
"
,
,
,
-
,
242
.
-
,
,
243
,
,
244
.
,
,
245
-
-
.
-
,
,
!
,
246
,
?
"
247
248
.
249
"
?
"
-
.
250
.
251
,
252
,
.
253
-
!
-
.
254
.
255
"
!
-
,
256
.
-
,
,
257
?
.
258
"
.
259
,
,
,
260
,
,
261
.
262
.
263
,
.
,
264
.
265
"
!
"
-
.
266
.
267
"
,
-
.
-
!
.
268
,
,
-
!
269
"
.
270
,
,
271
.
272
"
,
,
,
-
.
-
273
-
,
"
.
274
,
.
275
,
.
276
,
,
277
.
.
,
278
,
,
279
:
280
.
.
281
.
282
283
284
285
.
286
287
288
289
-
,
.
290
,
,
,
"
"
.
291
,
292
.
,
293
,
294
.
,
,
295
.
296
,
,
.
297
,
,
.
,
298
,
,
299
,
,
,
,
300
,
,
301
.
302
303
.
,
,
304
,
305
,
,
306
,
.
307
,
,
,
308
,
,
,
309
,
,
310
,
,
311
.
312
,
,
313
,
.
314
,
.
315
,
316
.
317
-
,
-
,
318
-
,
.
319
.
320
,
,
321
:
322
-
!
!
,
323
,
!
.
324
!
325
,
,
326
.
327
,
,
328
,
,
329
,
,
,
,
330
.
331
-
,
.
?
332
.
!
,
333
-
,
!
334
!
335
-
,
,
-
.
336
.
,
337
.
338
-
,
-
.
-
339
,
.
!
340
-
!
-
.
341
:
342
"
.
343
.
,
344
,
.
345
,
"
.
346
,
.
347
.
.
348
,
,
:
349
-
.
350
,
,
351
.
352
353
,
.
354
.
355
.
,
356
:
.
357
.
.
,
358
,
,
:
359
-
.
360
.
361
,
,
,
,
362
.
:
363
-
!
364
.
.
365
,
366
,
,
,
,
367
,
.
368
-
,
,
!
-
.
-
,
.
,
369
.
?
370
-
,
-
,
,
-
371
.
372
:
373
-
-
.
374
-
,
-
,
,
-
375
,
,
,
376
,
377
,
,
,
378
,
,
,
379
,
,
,
380
-
!
381
,
.
"
"
382
,
,
,
.
,
383
,
,
384
.
385
,
-
,
-
.
386
-
!
!
-
.
-
,
387
!
!
!
388
,
!
,
,
389
,
!
,
!
!
!
,
390
!
,
!
391
!
-
-
-
-
!
,
392
,
,
,
!
!
393
,
!
.
394
,
,
-
395
.
.
.
,
,
!
396
,
-
397
.
;
,
,
.
398
,
,
399
,
,
400
.
,
401
?
?
402
,
.
?
.
,
403
?
,
.
404
-
,
-
.
405
,
,
,
406
.
,
407
:
408
-
!
!
409
,
410
.
411
.
412
-
413
.
,
,
414
,
,
415
,
.
416
,
,
,
417
,
,
,
:
418
-
,
,
,
419
,
.
420
,
,
,
,
,
421
,
:
422
-
!
423
.
424
:
425
-
426
.
427
,
,
,
428
"
"
.
429
,
.
430
.
431
.
,
432
.
,
,
"
"
433
.
,
,
434
.
,
435
.
,
"
"
-
436
-
"
"
.
437
,
,
-
,
438
.
,
,
439
.
?
440
,
,
,
,
.
441
,
-
.
442
,
,
.
443
?
444
445
446
447
*
.
*
448
449
450
451
452
.
,
453
454
455
456
,
,
457
.
458
.
,
-
!
-
459
.
,
460
.
,
,
.
461
.
,
462
-
.
463
,
;
464
;
;
465
.
466
,
.
467
.
,
468
469
.
470
.
471
,
.
472
,
;
473
,
474
.
475
,
,
476
,
.
.
477
.
478
,
"
"
,
479
.
480
.
,
,
481
.
482
.
483
,
484
;
,
485
,
.
486
,
,
,
487
"
"
.
488
?
,
489
.
490
.
491
,
,
492
,
-
493
"
"
(
)
,
-
,
.
.
494
.
,
.
495
:
496
(
.
)
.
,
;
497
(
.
)
.
,
498
-
;
-
499
(
.
)
.
;
.
.
.
,
500
.
.
.
(
,
,
)
.
-
501
-
-
.
.
.
.
.
502
.
503
,
-
,
504
.
505
:
,
"
"
,
,
506
,
-
,
"
"
,
507
.
,
-
508
.
509
510
"
"
.
511
,
,
512
,
513
.
,
,
,
.
514
,
.
-
515
,
516
,
-
.
517
,
518
.
-
519
:
,
,
,
,
,
520
,
'
,
,
.
521
,
,
522
.
,
,
.
523
.
,
.
524
,
,
,
525
,
,
526
.
527
,
,
-
,
528
,
-
.
529
,
,
,
530
.
,
,
,
531
.
,
532
.
533
.
534
.
,
535
.
,
536
,
,
537
-
.
538
,
,
539
,
.
-
540
,
.
541
,
,
542
,
,
,
543
.
,
.
544
,
-
.
,
545
,
,
,
.
546
-
-
547
.
,
548
-
-
.
,
,
549
,
.
550
,
.
,
,
551
,
.
552
.
,
553
.
,
,
.
554
.
555
.
556
.
-
-
-
,
557
,
558
,
,
559
,
,
,
560
,
,
561
,
562
563
.
564
,
,
,
565
.
566
,
,
567
.
568
.
,
569
.
.
"
570
,
-
,
-
"
;
571
.
572
.
573
,
,
.
574
,
-
.
575
,
-
.
576
,
,
.
577
,
578
,
-
.
,
-
579
.
(
.
)
.
,
-
580
.
,
581
,
.
582
"
"
,
"
"
,
,
583
,
,
.
,
,
584
,
,
,
585
,
-
586
,
-
,
-
587
,
,
,
588
"
-
,
,
,
589
,
,
590
,
591
,
,
592
,
,
593
.
,
-
594
,
.
,
595
596
,
,
597
,
.
598
,
,
599
,
-
600
,
,
601
602
.
,
,
603
,
,
604
,
"
"
.
:
605
,
,
606
-
,
607
,
.
608
,
,
609
.
,
,
610
.
611
,
-
.
,
612
-
.
,
613
.
,
,
614
.
,
615
,
,
,
616
.
617
,
,
618
.
,
,
619
?
,
620
.
,
,
621
.
,
,
,
622
,
.
623
,
,
624
.
:
625
.
,
626
,
-
,
-
627
.
,
,
.
628
629
,
630
,
,
,
631
,
,
,
632
,
.
633
,
634
635
.
"
,
636
"
,
-
.
,
637
,
,
638
,
,
,
639
,
-
640
:
,
,
,
641
,
,
642
.
643
,
.
644
,
,
645
,
646
.
,
647
,
,
;
648
,
,
,
649
650
-
.
651
.
,
,
652
,
,
-
653
,
,
654
,
-
.
,
655
,
,
,
656
:
,
,
.
657
,
'
.
658
,
;
659
,
,
.
,
660
,
-
,
661
.
662
;
,
,
,
,
,
,
663
,
,
,
,
664
,
,
-
665
.
,
666
,
667
.
,
668
.
,
,
,
669
,
,
,
670
,
.
671
-
,
.
672
,
-
.
,
673
-
,
674
.
675
.
,
676
.
,
677
.
,
.
678
,
.
679
,
680
"
"
.
,
681
,
.
,
682
,
683
.
,
,
,
684
.
,
,
685
,
.
686
,
-
,
-
-
687
.
688
,
.
-
689
;
.
690
,
,
691
,
,
692
,
,
693
,
,
694
,
-
695
,
-
.
696
.
697
-
,
-
.
698
,
699
,
,
,
700
(
.
)
.
.
701
.
702
,
.
703
,
-
.
704
.
-
,
705
.
.
706
,
-
.
707
-
.
,
708
,
.
709
,
-
.
710
.
.
711
.
,
712
.
713
,
.
714
,
715
,
716
"
"
.
,
,
717
.
"
"
718
"
"
,
.
-
719
-
,
-
-
-
,
-
720
-
,
-
-
-
.
721
,
,
722
.
723
,
,
,
724
:
-
.
.
725
,
726
.
,
727
;
,
728
-
.
729
730
,
731
,
,
732
(
)
-
,
.
,
.
,
733
,
,
734
,
,
-
.
735
.
,
736
.
,
737
,
.
,
738
.
739
,
-
,
740
.
,
-
,
741
:
742
,
.
743
,
744
,
.
745
,
,
,
746
,
,
,
,
,
,
747
,
.
748
.
,
-
749
,
,
750
,
,
,
,
751
,
,
752
,
,
753
.
.
754
,
.
:
"
755
"
,
-
.
756
,
757
,
,
-
758
-
759
.
:
"
760
!
"
,
:
"
!
"
,
761
,
,
,
,
762
-
.
,
,
763
,
-
.
764
,
.
765
:
"
,
,
766
"
.
767
,
;
768
,
.
.
769
,
-
.
770
,
,
771
.
772
,
773
,
,
774
,
.
775
.
776
'
,
,
777
,
,
778
,
,
,
779
,
-
.
"
780
?
"
-
.
-
"
,
"
.
-
781
"
?
"
-
"
'
"
.
782
,
,
,
,
783
'
,
'
(
'
)
-
-
-
.
784
.
.
785
.
.
"
!
-
786
.
-
,
787
.
-
,
-
,
788
-
'
"
.
.
,
789
,
790
.
791
'
,
,
792
(
)
.
.
793
,
.
794
.
.
795
.
796
,
,
-
,
797
.
.
,
798
.
.
,
799
-
.
800
,
.
,
801
,
.
802
,
.
,
"
803
"
.
,
,
,
804
,
805
,
.
,
806
.
,
807
.
808
,
809
.
,
,
810
,
:
"
811
,
!
"
812
.
813
.
,
814
,
,
"
"
.
815
,
"
"
,
816
-
.
,
817
:
"
,
,
-
!
"
818
.
819
.
,
820
.
,
.
821
.
.
822
,
.
823
,
.
824
.
825
,
,
826
,
,
827
,
,
,
828
.
.
829
.
,
,
830
,
,
831
,
,
-
832
,
,
,
833
,
"
"
.
"
,
834
"
"
!
"
-
-
"
"
"
"
,
835
,
"
"
(
)
-
.
:
"
836
"
"
,
:
"
"
.
.
837
,
838
.
839
,
,
840
;
.
841
.
842
,
:
"
"
.
843
,
,
,
844
,
.
;
845
,
;
,
846
,
847
.
848
,
849
.
850
851
.
?
.
852
;
,
853
-
-
(
854
)
.
.
,
-
.
,
855
,
856
.
,
,
"
"
857
,
"
"
-
,
"
"
858
-
,
859
,
860
-
,
.
,
861
.
,
862
,
,
863
.
.
,
864
,
,
865
:
"
,
-
,
-
866
"
.
.
867
;
868
:
"
!
"
-
869
,
.
870
,
:
,
,
,
871
,
,
,
,
,
872
,
-
.
873
.
,
,
874
.
.
875
:
"
-
"
.
876
,
:
,
877
,
.
"
?
"
-
878
.
"
,
879
"
.
,
,
,
,
:
880
"
,
"
"
"
,
881
.
882
,
:
883
,
,
,
,
,
-
.
884
,
,
.
885
886
?
.
?
887
?
.
.
888
.
,
889
.
,
890
.
.
891
-
.
.
892
?
,
,
.
,
893
,
,
.
894
.
895
,
,
,
,
,
,
896
.
,
897
.
,
,
898
,
,
,
899
.
,
900
.
901
.
,
902
,
,
,
.
903
.
904
.
,
905
.
,
-
.
906
.
,
,
907
.
,
,
,
908
,
,
.
,
909
-
;
-
910
"
"
;
,
-
.
911
.
912
.
913
,
914
.
;
-
915
.
916
,
,
917
.
,
918
.
,
,
919
.
920
.
921
,
,
.
922
.
923
.
,
924
,
925
:
"
,
!
"
926
927
928
929
.
930
931
932
933
,
,
,
934
,
,
935
"
"
,
.
936
-
.
937
-
.
-
938
-
,
,
939
.
.
,
,
940
,
,
,
941
942
.
943
,
,
944
,
-
.
,
945
,
,
-
,
946
.
?
947
?
.
948
,
.
949
,
950
:
.
951
.
,
952
,
:
953
-
!
954
.
955
,
-
,
956
.
957
-
?
-
.
958
-
?
959
-
,
.
960
-
,
-
.
961
-
?
-
;
962
,
.
-
963
.
964
-
,
-
.
965
,
,
966
.
.
.
967
:
968
-
.
969
-
.
970
-
,
.
971
-
?
-
.
972
-
,
.
.
973
,
,
.
974
.
,
,
.
975
,
,
976
.
977
.
:
978
-
.
,
,
979
.
.
980
.
,
.
981
.
,
.
,
982
:
"
,
,
,
983
"
.
:
"
!
"
.
984
,
,
:
"
!
"
-
985
.
,
,
.
986
:
"
!
.
!
,
987
.
-
.
,
988
,
,
989
,
,
,
,
990
,
.
991
,
,
-
,
992
,
.
993
.
!
"
994
,
995
:
"
!
"
-
"
!
"
-
.
-
996
.
997
-
,
.
.
.
-
.
998
-
,
-
.
999
-
,
-
.
1000