- Тетушка Гюшлу! Вы как будто жаловались, что полиция составила на вас
протокол, когда Жиблота вытряхнула постельный коврик в окно?
- Да, да, дорогой господин Курфейрак. Ах, боже мой, неужели вы
собираетесь втащить и столик на эту вашу ужасную штуку? А за коврик да за
горшок с цветами, который вывалился из чердачной каморки наулицу,
правительство взяло с меня сто франков штрафу. Подумайте, какая гнусность!
- Вот видите, тетушка Гюшлу, мы мстим за вас.
Но тетушка Гюшлу, кажется, не очень ясно понимала, какое благодеяние
оказывают ей подобным возмещением убытков. Ейпредлагалитакоеже
удовлетворение, как той арабской женщине, которая, получив пощечину от мужа,
пошла жаловаться своему отцу, требуя отмщения. "Отец! - сказала она. - Ты
должен воздать моему мужу оскорблением за оскорбление". Отец спросил: "В
какую щеку он ударил тебя?" - "В левую." Отец ударил ее в правую и сказал:
"Теперь ты можешь быть довольна. Поди скажи своему мужу, что если он дал
пощечину моей дочери, то я дал пощечину его жене".
Дождь прекратился. Желающие драться прибывали. Рабочие принесли под
блузами бочонок пороху, корзинку, наполненную бутылками с купоросом, два-три
карнавальных факела и плетенку с плошками, оставшимися отпраздника
"тезоименитства короля", каковой состоялся совсем недавно, 1 мая. Говорили.
что этими припасами снабдил их лавочник из Сент-Антуанского предместья,
некий Пепен. На улице Шанврери разбили единственный фонарь, затем стоявший
против него фонарь на улице Сен-Дени и все фонари на окрестных улицах -
Мондетур, Лебяжьей, Проповедников, Большой и Малой Бродяжной.
Анжольрас, Комбефер и Курфейрак руководили всем. Одновременно строились
две баррикады, опиравшиеся на "Коринф" и образовавшие прямой угол; большая
замыкала улицу Шанврери, а другая - улицу Мондетур со стороны Лебяжьей.
Меньшая баррикада, очень узкая, была построена из одних бочек и булыжника.
Здесь собралось около пятидесяти рабочих; тридцать были вооружены ружьями,
так как по дороге они сделали внушительный "заем" в лавке оружейника.
Трудно представить себе что-либо более причудливое и пестрое, чем это
сборище людей. Один был в куртке с кавалерийской саблей и двумя седельными
пистолетами, другой в жилете, в круглой шляпе, с пороховницей на боку,
третий был в нагруднике из девяти листов серой бумаги и вооружен шилом
шорника. Один кричал: "Истребим всех до последнего и умрем на острие наших
штыков!" Как раз у него-то и не было штыка. У других поверх сюртука
красовалась кожаная портупея и патронташ национальной гвардии, на покрышке
которого красной шерстью была вышита надпись: "Общественный порядок". Здесь
было много ружей с номерами легионов, мало шляп, полноеотсутствие
галстуков, много обнаженных рук, несколько пик. И при этом какая разница в
возрасте, какие разные лица у бледных подростков, у загорелых портовых
рабочих! Все торопились и, помогая друг другу, говорили о надежде на успех,
о том, что к трем часам утра подойдет помощь, что можно рассчитывать на один
из полков, что поднимется весь Париж. То были страшные слова, к которым
примешивалось сердечное веселье. Эти люди казались братьями, но они даже не
знали, как кого зовут. Великая опасность прекрасна тем, что выявляет
братство незнакомых.
На кухне развели огонь, в формочке для отливки пуль плавили жбаны,
ложки, вилки, все оловянное "серебро" кабачка. Тут же пили. На столах меж
стаканов вина были рассыпаны капсули и крупная дробь. В бильярдной тетушка
Гюшлу, Матлота и Жиблота, по-разному изменившись от страха: одна - отупев,
другая - избегавшись, третья - проснувшись, рвали старые полотенца и щипали
корпию; им помогали трое повстанцев, - трое волосатых, бородатых и усатых
молодцов, внушавших им ужас и раздиравших холст с ловкостью приказчиков из
бельевого магазина.
Человек высокогороста,замеченныйКурфейраком,Комбефероми
Анжольрасом в ту минуту, когда он пристал к отряду на углу Щепной улицы,
работал на малой баррикаде и оказался там полезным. Гаврош работал на
большой. А молодой человек, который поджидал Курфейрака у него на дому и
спрашивал про Мариуса, исчез незадолго до того, как опрокинули омнибус.
Гаврош, полный вдохновения, сияющий, взял на себя задачу наладить дело.
Он сновал взад и вперед, поднимался, спускался, снова поднимался, шумел,
сверкал радостью. Казалось, он явился сюдадлятого,чтобывсех
подбадривать. Была ли у него для этого какая-нибудь побудительная причина?
Да, конечно, - его нищета. Были ли у него крылья? Да, конечно, - его
веселость. Это был какой-то вихрь. Гавроша видели непрерывно, его слышали
непрестанно. Он как бы наполнял собою воздух, присутствуя одновременно
всюду. То была своего рода вездесущность, почти раздражающая; он никому не
давал передышки. Огромная баррикада чувствовала его на своем хребте. Он
приставал к бездельникам, подстегивал ленивых, оживлял усталых, досаждал
медлительным, веселил одних, вдохновлял других, сердил третьих,всех
расшевеливал,жалилстудента,язвилрабочего;оностанавливался,
присаживался, снова убегал, носился над всей этой суматохой и работой,
прыгал от одних к другим, жужжал, звенел и изводил всю упряжку, - настоящая
муха, суетившаяся возле исполинской колесницы Революции.
Его маленькие руки действовали без устали, а маленькое горло неустанно
исторгало крики:
- Смелей! Давай еще булыжника! Еще бочек! Еще какую-нибудь штуку! Где
бы ее взять? Вали сюда корзинку со щебнем, заткнем эту дыру. Она совсем
маленькая, ваша баррикада. Ей надо подрасти. Бросай в нее все, швыряй в нее
все, втыкай в нее все! Ломайте дом. Баррикада - это окрошка из всякой
крошки. Глянь-ка, вон застекленная дверь!
Один из работавших воскликнул:
- Застекленная дверь! На что она, по-твоему, нужна, пузырь?
- Подумаешь, сам богатырь! - отпарировал Гаврош. - Застекленная дверь
на баррикаде - превосходная вещь! Атаковать баррикаду она не мешает, а взять
помешает. Разве вам никогда не приходилось воровать яблоки и перелезать
через стену, где понатыкано донышек от бутылок? Стеклянная дверь! Да она
срежет все мозоли на ногах национальной гвардии, когда та полезет на
баррикаду! Черт побери, со стеклом не шутите! Эх, плохо вы соображаете,
приятели!
Гавроша бесил его пистолет без собачки. Он ходил от одного к другому и
требовал:
- Ружье, дайте ружье! Почему мне не дают ружья?
- Ружье, тебе? - удивился Комбефер.
- Вот те на! - возмутился Гаврош. - А почему бы нет? Было ведь у меня
ружье в тысяча восемьсот тридцатом году, когда поспорили с Карлом Десятым.
Анжольрас пожал плечами.
- Когда ружей хватит для мужчин, тогда их дадут детям.
Гаврош гордо повернулся к нему и объявил:
- Если тебя убьют раньше меня, я возьму твое.
- Мальчишка! - крикнул Анжольрас.
- Молокосос! - не остался в долгу Гаврош.
Заблудившийся щеголь, бродивший в конце улицы, отвлек его внимание.
Гаврош крикнул:
- Идите к нам, молодой человек! Как насчет нашей старушки-родины?
Неужели нет желания ей помочь?
Щеголь поспешил скрыться.
Глава пятая. ПОДГОТОВКА
Газеты того времени, сообщавшие, что баррикада на улице Шанврери,
"сооружение почти неодолимое", достигала уровня второго этажа, заблуждались.
Она была не выше шести-семи футов. Ее построили с таким расчетом, чтобы
сражавшиеся могли исчезать за нею или показываться над заграждением и даже
взбираться на верхушку при помощи четырех рядов камней, положенных один на
другой и образовывавших с внутренней стороны ступени. Сложенная из куч
булыжника, из бочек, укрепленных балками и досками, концы которых были
просунуты в колеса роспусков Ансо и опрокинутого омнибуса, баррикада словно
ощетинилась и снаружи, с фронта, казалась неприступной.
Между стеной дома и самым далеким от кабачка краем баррикады была
оставлена щель, достаточная для того, чтобы в нее мог пройти человек, -
таким образом, выход был возможен. Дышло омнибуса поставили стоймя и
привязали веревками; красное знамя, прикрепленное к этому дышлу, реяло над
баррикадой.
Малая баррикада Мондетур, скрытая за кабачком, была незаметна. Обе
соединенные баррикады представляли собой настоящий редут. Анжольрас и
Курфейрак не сочли нужным забаррикадировать другой конец улицы Мондетур,
открывавший через улицу Проповедников выход к Центральному рынку, без
сомнения, желая сохранить возможность сообщаться с внешним миром и не очень
боясь нападения со стороны опасной и труднопроходимой улицы Проповедников.
Таким образом, если не считать этого выхода, который Фолар на своем
военном языке назвал бы "коленом траншеи", а также узкой щели, оставленной
на улице Шанврери, внутренность баррикады, где кабачок образовывал резко
выступавший угол, представляла собой неправильный четырехугольник, закрытый
со всех сторон. Между большим заграждением и высокими домами, расположенными
в глубине улицы, имелся промежуток шагов в двадцать, такимобразом
баррикада, можно сказать, прикрывала свой тыл этими, хотя и населенными, но
запертыми сверху донизу домами.
Вся работа была произведена без помехи, меньше чем за час; перед
горсточкой этих смельчаков ни разу не появилась ни меховая шапка гвардейца,
ни штык. Изредка попадавшиеся буржуа, которые еще отваживались пройти по
улице Сен-Дени, ускоряли шаг, взглянув на улицу Шанврери изаметив
баррикаду.
Как только были закончены обе баррикады и водружено знамя, из кабачка
вытащили стол, на который тут же взобрался Курфейрак. Анжольрас принес
квадратный ящик, и Курфейрак открыл его. Ящик был набит патронами. Даже
самые храбрые, когда они увидели патроны, вздрогнули, и на мгновение
воцарилась тишина.
Курфейрак раздавал их улыбаясь.
Каждый получил тридцать патронов. У многих повстанцев был порох, и они
принялись изготовлять новые патроны, забивая в них отлитые пули. Бочонок
пороха стоял в сторонке на столе у дверей, и его не тронули, оставив про
запас.
Сигналы боевой тревоги, разносившиеся по всему Парижу, все не умолкали,
но, превратись в конце концов в однообразный шум, уже не привлекали
внимания. Этот шум то удалялся, то приближался с заунывными раскатами.
Все не спеша, с торжественной важностью, зарядили ружья и карабины.
Анжольрас расставил перед баррикадами трех часовых: одного наулице
Шанврери, другого на улице Проповедников, третьего на углу Малой Бродяжной.
А когда баррикады были построены, места определены, ружья заряжены,
дозоры поставлены, тогда, одни на этих страшных безлюдных улицах, одни,
среди безмолвных и словно мертвых домов, в которых не ощущалось признаков
жизни, окутанные сгущавшимися сумерками, оторванные от всего мира, в этом
мраке и тишине, в которой чудилось приближение чего-то трагического и
ужасного, повстанцы, полные решимости, вооруженные, спокойные, стали ждать.
Глава шестая. В ОЖИДАНИИ
Что делали они в часы ожидания?
Нам следует рассказать об этом, ибо это принадлежит истории.
Пока мужчины изготовляли патроны, а женщины корпию, пока широкая
кастрюля, предназначенная для отливки пуль, полная расплавленного олова и
свинца, дымилась на раскаленной жаровне, пока дозорные, с оружием в руках,
наблюдали за баррикадой, а Анжольрас, которого ничем нельзя было отвлечь,
наблюдал за дозорами, Комбефер, Курфейрак, Жан Прувер, Фейи, Боссюэ, Жоли,
Баорель и некоторые другие отыскали друг друга и собрались вместе, как в
самые мирные дни студенческой дружбы. В уголке кабачка, превращенного в
каземат, в двух шагах от воздвигнутого ими редута, прислонив заряженные и
приготовленные карабины к спинкам стульев, эти прекрасные молодые люди на
пороге смертного часа начали читать любовные стихи.
Какие стихи? Вот они:
Ты помнишь ту пленительную пору,
Когда клокочет молодостью кровь
И жизнь идет не под гору, а в гору, -
Костюм поношен, но свежа любовь.
Мы не могли начислить даже сорок,
К твоим годам прибавив возраст мой
А как нам был приют укромный дорог,
Где и зима казалась нам весной!
Наш Манюэль тогда был на вершине,
Париж святое правил торжество,
Фуа гремел, и я храню доныне
Булавку из корсажа твоего.
Ты всех пленяла Адвокат без дела,
Тебя водил я в Прадо на обед
И даже роза в цветниках бледнела,
Завистливо косясь тебе вослед.
Цветы шептались "Боже, как прелестна!
Какой румянец! А волос волна!
Иль это ангел низошел небесный,
Иль воплотилась в девушку весна?"
И мы, бывало, под руку гуляем,
И нам в лицо глядят с улыбкой все,
Как бы дивясь, что рядом с юным маем
Апрель явился в праздничной красе.
Все было нам так сладостно, так ново!
Любовь! любовь! Запретный плод и цвет!
Бывало, молвить не успею слово,
Уже мне сердцем ты даешь ответ.
В Сорбонне был приют мой безмятежный,
Где о тебе всечасно я мечтал,
Где пленным сердцем карту Страсти нежной
Я перенес в студенческий квартал.
И каждый день заря нас пробуждала
В душистом нашем, свежем уголке.
Надев чулки, ты ножками болтала,
Звезда любви - на нищем чердаке!
В те дни я был поклонником Платона,
Мальбранш и Ламенне владели мной.
Ты, приходя с букетом, как Мадонна,
Сияла мне небесной красотой.
О наш чердак! Мы, как жрецы, умели
Друг другу в жертву приносить сердца!
Как, по утрам, в сорочке встав с постели,
Ты в зеркальце гляделась без конца!
Забуду ли те клятвы, те объятья,
Восходом озаренный небосклон,
Цветы и ленты, газовое платье,
Речей любви пленительный жаргон!
Считали садом мы горшок с тюльпаном,
Окну служила юбка вместо штор,
Но я простым довольствуясь стаканом,
Тебе японский подносил фарфор.
И смехом все трагедии кончались:
Рукав сожженный иль пропавший плед!
Однажды мы с Шекспиром распрощались,
Продав портрет чтоб раздобыть обед.
И каждый день мы новым счастьем пьяны,
И поцелуям новый счет я вел.
Смеясь, уничтожали мы каштаны,
Огромный Данте заменял нам стол.
Когда впервые, уловив мгновенье,
Твой поцелуй ответный я сорвал,
И, раскрасневшись, ты ушла в смятенье, -
Как побледнев, я небо призывал!
Ты помнишь эти радости печали,
Разорванных косынок лоскуты,
Ты помнишь все, чем жили, чем дышали,
Весь этот мир, все счастье - помнишь ты?
Час, место, ожившие воспоминания юности, редкие звезды, загоравшиеся в
небе, кладбищенскаятишинапустынныхулиц,неизбежностьнеумолимо
надвигавшихся событий - все придавало волнующее очарование этим стихам,
прочитанным вполголоса в сумерках Жаном Прувером, который, - мы о нем
упоминали, - был чувствительным поэтом.
Тем временем зажгли плошку на малой баррикаде, а на большой - один из
тех восковых факелов, которые на масленице можно увидеть впереди колясок с
ряжеными, отправляющимися в Куртиль. Эти факелы, как мы знаем, доставили из
Сент-Антуанского предместья.
Факел был помещен в своего рода клетку из булыжника, закрытую с трех
сторон для защиты его от ветра и установлен таким образом, что весь свет
падал на знамя. Улица и баррикада оставались погруженными в тьму, и было
видно только красное знамя, грозно освещенное как бы огромным потайным
фонарем.
Этот свет придавал багрецу знамени зловещий кровавый отблеск.
Глава седьмая. ЧЕЛОВЕК, ЗАВЕРБОВАННЫЙ НА ЩЕПНОЙ УЛИЦЕ
Наступила ночь, а все оставалось по-прежнему. Слышался только смутный
гул, порой ружейная стрельба, но редкая, прерывистаяиотдаленная.
Затянувшаяся передышка свидетельствовала о том, что правительство стягивает
свои силы. На баррикаде пятьдесят человек ожидали шестидесяти тысяч.
Анжольрасом овладело нетерпение, испытываемое сильными душами на пороге
опасных событий. Он пошел за Гаврошем, - тот занялся изготовлением патронов
в нижней зале при неверном свете двух свечей, поставленных из
предосторожности на прилавок, так как на столах был рассыпан порох. На улицу
от этих двух свечей не проникало ни одного луча. Повстанцы позаботились
также о том, чтобы не зажигали огня в верхних этажах.
В эту минуту Гаврош был очень занят, и отнюдь не одними своими
патронами.
Только что в нижнюю залу вошел человек со Щепной улицы и сел за
наименее освещенный стол. При распределении оружия ему досталось солдатское
ружье крупного калибра, которое он поставил между колен. До сих пор Гаврош,
отвлеченный множеством "занятных" вещей, не замечал этого человека.
Когда он вошел, Гаврош, восхитившись его ружьем, машинально взглянул на
него, потом, когда человек сел, мальчишка опять вскочил. Тот, кто проследил
бы за ним до этого мгновения, заметил бы, что человек со Щепной улицы
внимательно наблюдал решительно за всем происходившим на баррикаде и в
отряде повстанцев; но, едва войдя в залу, он погрузился в сосредоточенную
задумчивость и, казалось, перестал замечать окружающее. Мальчик подошел к
задумавшемуся человеку и начал вертеться вокруг него на цыпочках, как это
делают, когда боятся кого-нибудь разбудить. В то же время на его детском
лице, дерзком и рассудительном, легкомысленном и серьезном, веселом и
скорбном, замелькали издавна известные гримасы, которые обозначают: "Вздор!
Не может быть! Мне померещилось! Разве это не... Нет, не он! Конечно, он! Да
нет же!" и т. д. Гаврош раскачивался па пятках, сжимал кулаки в карманах,
вытягивал шею, как птица, и выпячивал нижнюю губу - свидетельство того, что
он пустил в ход всю свою проницательность. Он был озадачен, нерешителен,
неуверен, убежден, поражен. Ужимками своими он напоминал начальника евнухов,
отыскавшего на невольничьем рынке среди дебелых бабищ Венеру, или знатока,
распознавшего среди бездарной мазни картину Рафаэля. Все в нем пришло в
движение: инстинкт его что-то учуял, ум его что-то сопоставлял. Было
очевидно, что Гаврош сделал важное открытие.
В самый разгар его усиленных размышлений к нему подошел Анжольрас.
- Ты маленький, - сказал Анжольрас, - тебя не заметят. Выйди за
баррикаду, прошмыгни вдоль домов, пошатайся немножко по улицам, потом
вернешься и расскажешь мне, что там происходит.
Гаврош выпрямился.
- Значит, и маленькие на что-нибудь годятся! Очень приятно! Иду. А
покамест доверяйте маленьким и не доверяйте большим...
Подняв голову и понизив голос, Гаврош прибавил, показав на человека со
Щепной улицы:
- Вы хорошо видите этого верзилу?
- Ну и что же?
- Это сыщик.
- Ты уверен?
- Не прошло и двух недель, как он стащил меня за ухо с карниза
Королевского моста, где я уселся подышать свежим воздухом.
Анжольрас быстро отошел от мальчика и тихо прошептал несколько слов
оказавшемуся здесь портовому рабочему. Тот вышел из залы и почти тотчас
вернулся обратно в сопровождении трех товарищей. Четверо мужчин, четыре
широкоплечих грузчика, незаметно встали за столом, на который облокотился
человек со Щепной улицы, явно готовые броситься на него.
Анжольрас подошел к нему и спросил:
- Кто вы такой?
При этом неожиданном вопросе человек вздрогнул. - Пристально взглянув в
ясные глаза Анжольраса, он в их глубине, казалось, прочел его мысль. Он
улыбнулся самой презрительной, самой смелой и решительной улыбкой, какую
только можно себе представить, и с высокомерным видом ответил:
- Я вижу, что... Ну да!
- Вы сыщик?
- Я представитель власти.
- Ваше имя?
- Жавер.
Анжольрас сделал знак четырем рабочим. В мгновение ока, прежде чем
Жавер успел обернуться, он был схвачен за шиворот, опрокинут на землю,
связан, обыскан.
У него нашли круглую карточку, вделанную между двух стекол, с гербом
Франции, с оттиснутой вокруг надписью "Надзор и Бдительность" на одной
стороне, а на другой - "ЖАВЕР, полицейский надзиратель, Пятидесяти двух лет"
и с подписью тогдашнего префекта полиции Жиске.
Кроме того, у него были обнаружены часы и кошелек с несколькими
золотыми монетами. Кошелек и часы ему оставили. Под часами, в глубине
жилетного кармана, нащупали и извлекли вложенный в конверт листок бумаги.
Развернув его, Анжольрас прочел пять строк, написанных рукой того же
префекта полиции:
"Выполнив свою политическую задачу, полицейский надзиратель Жавер
должен удостовериться путем особого розыска, действительно ли замечены следы
злоумышленников на откосе правого берега Сены, возле Иенского моста".
Окончив обыск, Жавера поставили на ноги и, скрутив ему руки за спиной,
привязали к тому знаменитому столбу, стоявшему посредине нижней залы,
который некогда дал название кабачку.
Гаврош, присутствовавший при этой сцене, вынес всему свое молчаливое
одобрение кивком головы, потом подошел к Жаверу и сказал:
- Вот мышь и поймала кота.
Рабочие действовали так проворно, что когда о поимке сыщика узнали
люди, толпившиеся возле кабачка, дело было кончено. Жавер ни разу не
крикнул. Услышав, что Жавер привязан к столбу, Курфейрак, Боссюэ, Жоли,
Комбефер и повстанцы с обеих баррикад сбежались в нижнюю залу.
Жавер, стоявший у столба и так опутанный веревками, что не мог
пошевельнуться, поднял голову с неустрашимым спокойствием никогдане
лгавшего человека.
- Это сыщик, - сказал Анжольрас.
И, обернувшись к Жаверу, добавил:
- Вас расстреляют за десять минут до того, как баррикада будет взята.
Жавер с высокомерным видом спросил:
- Почему же не сейчас?
- Мы бережем порох.
- В таком случае прикончите меня ударом ножа.
- Шпион! - сказал красавец Анжольрас. - Мы судьи, а не убийцы.
Затем он позвал Гавроша:
- Ну, а ты отправляйся по своим делам! Выполни, что я тебе сказал.
- Иду! - крикнул Гаврош.
Уже на пороге он сказал:
- Кстати, вы мне отдадите его ружье!
И прибавил:
- Я оставляю вам музыканта, но хочу получить кларнет.
Мальчик с сияющим лицом отдал честь по-военному и юркнул в проход
большой баррикады.
Глава восьмая. НЕСКОЛЬКО ВОПРОСИТЕЛЬНЫХ ЗНАКОВ ПО ПОВОДУ НЕКОЕГО КАБЮКА, КОТОРЫЙ, БЫТЬ МОЖЕТ, И НЕ ЗВАЛСЯ КАБЮКОМ
Наше трагическое повествование не было бы полным, и читатель не увидел
бы во всей их строгой и правдивой выразительности великие часы рождения
революции, часы наивысшего общественного напряжения,сопровождавшегося
мучительными судорогами, если бы мы опустили в начатом здесь наброске
исполненный эпического, чудовищного ужаса случай, происшедший тотчас после
ухода Гавроша.
Скопища людей, как известно, подобны снежному кому; катясь вперед, они
обрастают шумной человеческой массой, где не спрашивают, кто откуда пришел.
Среди прохожих, присоединившихся к сборищу, руководимомуАнжольрасом,
Комбефером и Курфейраком, находился некто, одетый в потертую на спине куртку
грузчика; он размахивал руками, кричал и был похож на человека, который
хватил лишнего. Этот человек, которого звали или который назвался Кабюком,
совершенно неизвестный тем, кто утверждал, будто знаетего,сильно
подвыпивший или притворявшийся пьяным, сидел с несколькими повстанцами за
столом; этот стол они вытащили из кабачка. Кабюк, приставая с угощением к
тем, кто отказывался пить, казалось, в то же время внимательно оглядывал
большой дом в глубине баррикады, пять этажей которого возвышались над всей
улицей и глядели в сторону Сен-Дени. Внезапно он вскричал:
- Товарищи, знаете что? Вон из какого дома нам следует стрелять. Если
мы там засядем за окнами, тогда - черта с два! -никто не пройдет по улице!
- Да, но дом заперт, - возразил один из его собутыльников.
- А мы постучимся.
- Не откроют.
- Высадим дверь!
Кабюк бежит к двери, возле которой висит увесистый молоток, и стучится.
Ему не открывают. Он стучит еще раз. Никто не отвечает. Третий раз. В ответ
ни звука.
- Есть тут кто-нибудь? - кричит Кабюк.
Никаких признаков жизни.
Тогда он хватает ружье и начинает бить в дверь прикладом. Дверь
старинная, сводчатая, низкая, узкая, крепкая, из цельного дуба, обитая
изнутри листовым железом, с железной оковкой, - настоящая потайная дверь
крепости. Дом задрожал от ударов, но дверь не поддалась.
Тем не менее жильцы дома, вероятно, встревожились: на третьем этаже
осветилось и открылось, наконец, слуховое квадратное оконце. В оконце
показалась свеча и благообразное испуганное лицо седовласогостарика
привратника.
Кабюк перестал стучать.
- Что вам угодно, господа? -спросил привратник.
- Отворяй! - потребовал Кабюк.
- Это невозможно, господа.
- Отворяй сейчас же!
- Нельзя, господа!
Кабюк взял ружье и прицелился в привратника, но так как он стоял внизу
и было очень темно, то привратник этого не видел.
- Ты отворишь? Да или нет?
- Нет, господа!
- Ты говоришь - нет?
- Я говорю, - нет, милостивые...
Привратник не договорил. Раздался выстрел; пуля ударила ему под
подбородок и вышла сквозь затылок, пронзив шейную вену. Старик свалился без
единого стона. Свеча упала и потухла, и ничего больше нельзя было различить,
кроме неподвижной головы, лежавшей на краю оконца, и беловатого дымка,
поднимавшегося к крыше.
- Так! - сказал Кабюк, опустив ружье прикладом на мостовую.
Едва он произнес это слово, как почувствовал чью-то руку, взявшую его
за плечо со всей мощью орлиной хватки, и услышал голос:
- На колени!
Убийца обернулся и увидел перед собой бледное и холодноелицо
Анжольраса. Анжольрас держал в руке пистолет.
Он пришел на звук выстрела.
Левой рукой он сгреб в кулак ворот блузы, рубаху и подтяжки Кабюка.
- На колени! - повторил он.
Властным движением согнув, как тростинку, коренастого, здоровенного
крючника, хрупкий двадцатилетний юноша поставил его на колени в грязь. Кабюк
пытался сопротивляться, но, казалось, его схватиларука,обладавшая
сверхчеловеческой силой.
Бледный, с голой шеей и разметавшимися волосами, Анжольрас женственным
своим лицом напоминал античную Фемиду. Раздувавшиеся ноздри и опущенные
глаза придавали его строгому греческому профилю выражение неумолимого гнева
и чистоты, которое, в представлении древнего мира, должно было быть у
правосудия.
Сбежавшиеся с баррикады люди стали поодаль; то, что им предстояло
увидеть, было так страшно, что никто из них не мог вымолвить ни слова.
Поверженный Кабюк не пытался отбиваться и дрожал всем телом. Анжольрас
отпустил его и вынул часы.
- Соберись с духом, - сказал он. - Молись или размышляй. У тебя
осталась одна минута.
- Пощадите! - пролепетал убийца и, опустив голову,пробормотал
несколько бранных слов.
Анжольрас не сводил глаз с часовой стрелки; выждав минуту, он сунул
часы в карман. Потом, схватив за волосы Кабюка, который, корчась и воя,
жался к его коленям, приблизил к его уху дуло пистолета. Многие из отважных
людей, спокойно отправившихся на рискованное и страшноепредприятие,
отвернулись.
Раздался выстрел, убийца упал ничком на мостовую, Анжольрас выпрямился
и оглядел всех уверенным и строгим взглядом.
Потом толкнул ногою труп и сказал:
- Выбросьте это вон.
Три человека подняли тело негодяя, еще дергавшееся впоследних
непроизвольных судорогах уходящей жизни, и перебросили через малую баррикаду
на улицу Мондетур.
Анжольрас стоял задумавшись. Выражение мрачного величиямедленно
проступало на его грозном и спокойном челе. Вдруг он заговорил. Все затихли.
- Граждане! - сказал Анжольрас. - То, что сделал этот человек, гнусно,
а то, что сделал я, - ужасно. Он убил - вот почему я убил его. Я обязан был
так поступить, ибо у восстания должна быть своя дисциплина. Убийство здесь -
большее преступление, чем где бы то ни было: на нас взирает революция, мы
жрецы Республики, мы священные жертвы долга, и не следует давать другим
повод клеветать на нашу борьбу. Поэтому я осудил этого человека и приговорил
его к смерти. Принужденный сделать то, что я сделал, хотя и чувствовал к
этому отвращение, я осудил и себя, и вы скоро увидите, к чему я себя
приговорил.
Слушавшие содрогнулись.
- Мы разделим твою участь, - крикнул Комбефер.
- Пусть так, - ответил Анжольрас. - Еще одно слово. Казнив этого
человека, я повиновался необходимости, но необходимость - чудовище старого
мира; там необходимость называлась Роком. Закон же прогресса в том, что
чудовища рассеиваются перед лицом ангелов и Рок исчезает перед лицом
Братства. Сейчас не время для слова "любовь". И все же я его произношу, и я
прославляю его. Любовь! За тобой - будущее! Смерть! Я прибегнул к тебе, но я
тебя ненавижу. Граждане! В будущем не будет ни мрака, ни неожиданных
потрясений, ни свирепого невежества, ни кровавого возмездия. Не будет больше
ни Сатаны, ни Михаила Архангела. В будущем никто не станет убивать, земля
будет сиять, род человеческий - любить. Граждане! Он придет, этот день,
когда все будет являть собой согласие, гармонию, свет, радость и жизнь, он
придет! И вот, для того чтобы он пришел, мы идем на смерть.
Анжольрас умолк. Его целомудренные уста сомкнулись; неподвижно, точно
мраморное изваяние, стоял он на том самом месте, где пролил кровь. Его
застывший взгляд принуждал окружавших говорить вполголоса.
Жан Прувер и Комбефер молча сжимали друг другу руки и, прислонившись
один к другому в углу баррикады, с восторгом, к которому примешивалось
сострадание, смотрели на строгое лицо этого юноши, палача и жреца, светлого,
как кристалл, и твердого, как скала.
Скажем тут же, что после боя, когда трупы были доставлены в морг и
обысканы, у Кабюка нашли карточку полицейского агента. Автор этой книги
располагал в 1848 году особым рапортом, представленным по этому поводу
префекту полиции в 1832 году.
Добавим также, что если верить странному, но, вероятно, обоснованному
полицейскому преданию, Кабюк был не кто иной, как Звенигрош. Во всяком
случае, после смерти Кабюка больше никто не слышал о Звенигроше. Исчезнув,
Звенигрош не оставил за собой никакого следа, казалось, он слился с
невидимым. Его жизнь была мраком, его конец - тьмою.
Весь повстанческий отряд был еще под впечатлением этого трагического
судебного дела, столь быстро расследованного и быстро законченного, когда
Курфейрак снова увидел на баррикаде невысокого молодого человека, который
утром спрашивал у него про Мариуса.
Этот юноша, смелый и беззаботный на вид, с наступлением ночи вернулся,
чтобы вновь присоединиться к повстанцам.
* Книга тринадцатая. МАРИУС СКРЫВАЕТСЯ ВО МРАКЕ *
Глава первая. ОТ УЛИЦЫ ПЛЮМЕ ДО КВАРТАЛА СЕН ДЕНИ
Голос в сумерках, позвавший Мариуса на баррикаду улицы Шанврери,
показался ему голосом рока. Он хотел умереть, и ему представился к этому
случай, он стучался в ворота гробницы, и рука во тьме протягивала ему ключ
от них. Зловещий выход, открывающийся во мраке отчаянью, всегда полон
соблазна. Мариус раздвинул прутья решетки, столько раз пропускавшей его,
вышел из сада и сказал себе. "Пойдем!".
Обезумев от горя, не в силах принять какое-либо твердое решение,
неспособный согласиться ни с чем, что предложила бы ему судьба после двух
месяцев упоения молодостью и любовью, одолеваемый самыми мрачными мыслями,
какие только может внушить отчаяние, он хотел одного - скорее покончить с
жизнью.
Он пошел быстрым шагом. У него были пистолеты Жавера, - он был
вооружен.
Молодой человек, которого он увидел мельком, скрылся из виду где-то на
повороте.
Мариус, перейдя с улицы Плюме на бульвар, прошел эспланаду и мост
Инвалидов, Елисейские поля, площадь Людовика XV и очутился на улице Риволи.
Здесь магазины были открыты, под аркадами горел газ, женщины что-то покупали
в лавках; в кафе "Летер" ели мороженое, в английской кондитерской - пирожки.
Несколько почтовых карет пронеслись галопом, выехав из гостиниц "Пренс" и
"Мерис".
Через пассаж Делорм Мариус вышел на улицу Сент-Оноре. Здесь лавки были
заперты, торговцы переговаривались у полуотворенных дверей, по тротуарам
сновали прохожие, фонари были зажжены, все окна, начиная со второго этажа,
были освещены, как обычно. На площади Пале-Рояль стояла кавалерия.
Мариус пошел по улице Сент-Оноре. По мере того, как он удалялся от
площади Пале-Рояль, освещенных окон попадалось все меньше, лавки были
наглухо закрыты, на порогах домов никтонепереговаривался,улица
становилась все темнее, а толпа все гуще, ибо прохожие теперь собирались
толпой. В толпе никто как будто не произносил ни слова, и, однако, оттуда
доносилось глухое гудение.
По дороге к фонтану Арбр-Сэк попадались "сборища" - неподвижные,
мрачные группы людей, которые среди прохожих напоминали камни в потоке воды.
У въезда на улицу Прувер толпа не двигалась. То была стойкая,
внушительная, крепкая, плотная, почти непроницаемая глыба из сгрудившихся
людей, которые тихонько переговаривались. Тут почти не было сюртуков или
круглых шляп, - всюду рабочие балахоны, блузы, фуражки, взъерошенные волосы
и землистые лица. Все это скопище смутно колыхалось в ночном тумане. В
глухом говоре толпы был хриплый отзвук закипающих страстей. Хотя никто
словно бы не двигался, слышно было, как переступают ноги в грязи. За этой
толщей на улицах Руль, Прувер и в конце улицы Сент-Оноре не было ни одного
окна, в котором горел бы огонек свечи. Виднелись только убегавшие вдаль и
меркнувшие в глубине улиц цепочки фонарей. Фонари того времени напоминали
подвешенные на веревках большие красные звезды, отбрасывавшие на мостовую
тень, похожую на громадного паука. Улицы не были пустынны. Там можно было
различить ружья в козлах, покачивавшиеся штыки и стоявшие биваком войска. Ни
один любопытный не переходил этот рубеж. Там движение прекращалось. Там
кончалась толпа и начиналась армия.
Мариус стремился туда с настойчивостью человека, потерявшего надежду.
Его позвали, значит, нужно было идти. Ему удалось пробиться сквозь толпу,
сквозь биваки отрядов, он ускользнул от патрулей и избежал часовых. Сделав
крюк, он вышел на улицу Бетизи и направился к рынку. На углу улицы Бурдоне
фонарей не было.
Миновав зону толпы, он перешел границу войск и очутился среди чего-то
страшного. Ни одного прохожего, ни одного солдата, ни проблеска света,
никого; безлюдие, молчание, ночь; непонятный, пронизывающий холод. Войти в
такую улицу все равно, что войти в погреб.
Он продвигался вперед.
Вот он сделал несколько шагов. Кто-то бегом промчался мимо. Кто это?
Мужчина? Женщина? Было ли их несколько? Он не мог бы на это ответить. Тень
мелькнула и исчезла.
Окольными путями он вышел в переулок, решив, что это Гончарная улица; в
середине улицы он натолкнулся на препятствие. Он протянул руки вперед. То
была опрокинутая тележка; он чувствовал подногамилужи,выбоины,
разбросанный и наваленный булыжник. Здесь была начата и покинута баррикада.
Перебравшись через кучи булыжника, он очутился по ту сторону заграждения. Он
шел у самых тумб и находил дорогу по стенам домов. Ему показалось, будто
немного поодаль от баррикады промелькнуло что-то белое. Он приблизился, и
это белое приняло определенную форму. То были две белые лошади, - те,
которых Боссюэ утром выпряг из омнибуса. Они брели весь день наугад по
улицам и в конце концов остановились здесь с тупым терпением животных,
которым в такой же мере понятны действия человека, в какой человеку - пути
провидения.
Мариус прошел мимо них. Когда он подходил к улице, показавшейся ему
улицей Общественного договора, откуда-то грянул ружейныйвыстрел,и
просвистевшая совсем близко от него пуля, наугад прорезая мрак, пробила над
его головой медный таз для бритья, висевший над дверью цирюльника. Еще в
1846 году на улице Общественного договора в углу рыночной колоннады можно
было увидеть этот продырявленный таз для бритья.
Ружейный выстрел был все же проявлением жизни. А потом уже ничего
больше не происходило.
Весь его путь походил на спуск по черным ступеням.
И все же Мариус шел вперед.
Глава вторая. ПАРИЖ - ГЛАЗАМИ СОВЫ
Существо, наделенное крыльями летучей мыши или совы, которое парило бы
в это время над Парижем, увидело бы мрачную картину.
Весь старый квартал Центрального рынка, пересеченный улицами Сен-Дени и
Сен-Мартен, образующий как бы город в городе, являющийся местом скрещения
тысячи переулков и превращенный повстанцами в свой оплот и укрепление,
предстал бы перед этим крылатым существом громадной темной ямой, вырытой в
самом сердце Парижа. Здесь взгляд погружался в пропасть. Разбитые фонари,
закрытые окна - это исчезновение всякого света, всякой жизни, всякого шума,
всякого движения. Невидимый дозор мятежа бодрствовал всюду и поддерживал
порядок, то есть ночной мрак. Погрузить малое количестволюдейво
всеобъемлющую тьму, так сказать, умножить число бойцов с помощью всех
средств, какими она располагает, - вот необходимая тактика восстания. На
исходе дня каждое окно, где зажигали свечу, разбивалось пулей. Свет потухал,
а иногда лишался жизни обитатель. Вот почему все замерло там. В домах царили
страх, печаль и оцепенение; на улицах - священный ужас. Нельзя было
различить ни длинных рядов окон и этажей, ни зубчатых выступов труб и крыш,
ни смутных бликов, которыми отсвечивает грязная и влажная мостовая. Око,
взиравшее с высоты на этот сгусток тьмы, быть может, уловило бы там и сям
мерцавший свет, подобный огонькам, блуждающим среди развалин; этот свет
выхватывал из мрака ломаные, причудливыелинии,очертаниястранных
сооружений: то были баррикады. Остальное представлялось озером темноты,
туманным, гнетущим, унылым. Над ним вставали неподвижные зловещие силуэты:
башня Сен-Жак, церковь Сен-Мерри и еще несколько громадных зданий, которые
человек создает в виде гигантов, а ночь превращает в призраки.
Всюду, вокруг этого пустынного и внушавшего тревогу лабиринта, в
кварталах, где парижская суматоха не стихла окончательно и где горели редкие
фонари, воздушный наблюдатель мог бы различить металлическое поблескивание
сабель и штыков, глухой грохот артиллерии и движение молчаливых батальонов,
усиливавшееся с каждой минутой; он увидел бы страшный пояс, который
стягивался и медленно смыкался вокруг восставших.
Обложенный войсками квартал был теперь чем-то вроде чудовищной пещеры;
там все казалось уснувшим или неподвижным, и, как мы видели, каждая улица, в
которую удавалось пробраться, встречала человека только мраком.
Мраком первобытным, полным ловушек, чреватым неведомыми и опасными
столкновениями, куда страшно было проникнуть и где жутко было остаться;
входящие трепетали перед теми, кто поджидал их, ожидавшие дрожали перед
теми, кто приближался. За каждым углом - невидимые бойцы в засадах, грозящие
смертью западни, скрытые в толщах мрака. Тут был конец всему. Никакой
надежды на иной свет, кроме вспышки ружейного выстрела, на иную встречу,
кроме внезапного и короткого знакомства со смертью. Где? Как? Когда? Этого
никто не мог бы сказать. Но это было бесспорно и неизбежно. Здесь, в этом
месте, избранном для борьбы, правительство и восстание, национальная гвардия
и народ, буржуазия и мятежники собирались схватиться врукопашную ощупью,
наугад. И для тех и для других это было одинаково необходимо. Отныне
оставался один исход - выйти отсюда победителями или сойти в могилу.
Положение было настолько напряженным, тьма настолько непроницаемой, что
самые робкие проникались решимостью, а самые смелые - ужасом.
Впрочем, обе стороны не уступали друг другу в ярости, ожесточении и
решимости. Для одних идти вперед значило умереть, и никто не думал
отступать, для других остаться значило умереть, но никто не думал бежать.
Необходимость требовала, чтобы завтра все закончилось, чтобы победу
одержала та или другая сторона, чтобы восстание переросло в революцию или
оказалось лишь неудавшимся дерзким предприятием. Правительство это понимало
так же, как и повстанцы; ничтожнейший буржуа чувствовал это. Отсюда
мучительное беспокойство, усугубляемое беспросветным мраком этого квартала,
где все должно было решиться, отсюда нарастающая тревога вокруг этого
молчания, которому предстояло разразиться катастрофой. Здесь был слышен
только один звук, раздиравший сердце, как хрипение, угрожающий,как
проклятиe набат Сен-Мерри. Нельзя было представить ничего более леденящего
душу, чем растерянный, полный отчаяния вопль этого колокола, жалобно
сетующего со мгле.
Как это часто бывает, природа, казалось, дала согласие на то, что люди
готовились делать. Ничто не нарушало горестной гармонии целого. Звезды
исчезли, тяжелые облака затянули весь горизонт своими угрюмыми складками.
Над мертвыми улицами распростерлось черное небо, точно исполинский саван над
исполинской могилой.
Пока битва, еще всецело политическая битва, подготовлялась на том самом
месте, которое уже видело столько революционных событий, пока юношество,
тайные общества, школы - во имя принципов, а средний класс - во имя корысти,
приближались друг к другу, чтобы столкнуться и повергнуть друг друга во
прах, пока все торопили и призывали последний и решительный час, - вдали и
вне рокового квартала, в бездонных глубинах того старого отверженного
Парижа, который теряется в блеске Парижа счастливого и пышущего изобилием,
слышалось глухое рокотанье сурового голоса народа.
Голоса, устрашающего и священного, который слагается из рычания зверя и
из слова божьего, который ужасает слабых и предостерегает мудрых, который
одновременно звучит снизу, как львиный рык, и с высоты, как глас громовый.
Глава третья. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ
Мариус дошел до Центрального рынка.
Здесь все было еще безмолвнее, еще мрачнее и неподвижнее, чем на
соседних улицах Казалось, леденящий покой гробницы изошел от земли и
распростерся под небом.
Какое-то красноватое зарево, однако, вырисовывало на этом черном фоне
высокие кровли домов, заграждавших улицу Шанврери со стороныцеркви
Сент-Эсташ. То был отблеск факела, горевшего на баррикаде "Коринфа". Мариус
двинулся по направлению к зареву. Оно привело его к Свекольному рынку, и
Мариус разглядел мрачное устье улицы Проповедников. Онвошелтуда.
Сторожевой пост повстанцев, карауливший на другом конце, не заметил его. Он
чувствовал близость того, что искал, и шел, легко и бесшумно ступая. Так он
добрался до крутого поворота улочки Мондетур, короткий отрезок которой, как
помнит читатель, служил единственным средством сообщения с внешним миром,
которое сохранил Анжольрас. Выглянув из-за угла последнего дома с левой
стороны, Мариус осмотрел отрезок Мондетур.
Немного дальше от черного угла этого переулка и улицы Шанврери,
отбрасывавшего широкое полотнище тени туда, где он схоронился, он увидел
тусклый блик на мостовой, с трудом различил кабачок, а за ним мигавшую
плошку, которая стояла на какой-то бесформенной стене, и людей, прикорнувших
с ружьями на коленях. Все это находилось туазах в десяти от него. То была
внутренная часть баррикады.
Дома, окаймлявшие улочку справа, скрывали от него остальную часть
кабачка, большую баррикаду и знамя.
Мариусу оставалось сделать всего один шаг.
Несчастный юноша присел на тумбу, скрестил руки и стал думать о своем
отце.
Он думал о героическом полковнике Понмерси, об отважном солдате,
который при Республике охранял границы Франции, а при императоре достиг
границ Азии, который видел Геную, Александрию, Милан, Турин, Мадрид, Вену,
Дрезден, Берлин, Москву, который проливал свою кровь на всех бранных полях
Европы, - ту же кровь, что текла в жилах Мариуса, - и поседел раньше
времени, подчиняясь сам и подчиняя других жесткой дисциплине; который прожил
жизнь в мундире, с застегнутой портупеей, с густой, свисавшей на грудь
бахромой эполет, с почерневшей от пороха кокардой, с каской, давившей на
лоб, в полевых бараках, в лагерях, на биваках, в госпиталях и который после
двадцати лет великих войн вернулся со шрамами на лице, улыбающийся, простой,
спокойный, ясный и чистый, как дитя, сделав для Франции все, а против нее, -
ничего.
Мариус говорил себе, что и его день настал, и его час, наконец, пробил,
что по примеру отца он тоже должен быть смелым, неустрашимым, отважным,
должен идти навстречу пулям, подставлять свою грудь под штыки, проливать
свою кровь, искать врага, искать смерти, что и он будет воевать и выйдет на
поле битвы, что это поле битвы - улица, а эта война - война гражданская.
Он увидел гражданскую войну, разверзшуюся перед ним, подобно пропасти,
и в эту пропасть ему предстояло ринуться.
И тут он содрогнулся.
Он вспомнил отцовскую шпагу, которую его дед продал старьевщику и
которую ему было так жаль. Он говорил себе, что она правильно поступила, эта
доблестная и незапятнанная шпага, ускользнув от него и гневно уйдя во мрак;
что, если она бежала, значит, она была одарена разумом и предвидела будущее,
значит, она предчувствовала мятеж, войну в сточных канавах, уличную войну,
стрельбу через отдушины погребов, удары, наносимые и получаемые в спину, что
она, эта шпага, вернувшаяся с полей Маренго и Фридланда, не хотела идти на
улицу Шанврери и, после подвигов, свершенных вместе с отцом, свершать вместе
с сыном иной подвиг не желала! Он говорил себе, что если бы эта шпага была с
ним, если бы, взяв ее с изголовья умершего отца, он осмелился бы принести ее
с собой на это ночное сражение французов с французаминауличном
перекрестке, она, наверное, обожгла бы ему руки и запылала перед ним, как
меч архангела! Какое счастье, говорил он себе, что она исчезла! Как это
хорошо, как справедливо! Какое счастье, что дед его оказался подлинным
хранителем славы отца: лучше шпаге полковника быть проданной с молотка,
достаться старьевщику, быть отданной в лом, чем обагрять кровью грудь
отечества.
Мариус горько заплакал.
Все это было ужасно. Но что же делать? Жить без Козетты он не мог. Раз
она уехала, остается только умереть. Ведь он поклялся ей, что умрет! Она
уехала, зная об этом, значит, она хочет, чтобы он умер. Ясно, что она его
больше не любит, если исчезла, даже не уведомив его, не сказав ни слова, не
послав письма, хотя знала его адрес! Ради чего и зачем теперь жить? И потом,
как же это? Прийти сюда и отступить! Приблизиться к опасности и бежать!
Увидеть баррикаду и улизнуть! Улизнуть, дрожа от страха и думая про себя:
"Довольно, с меня хватит, я видел, и этого достаточно; это гражданская
война, я ухожу!" Покинуть друзей, которые его ожидают, которые, быть может,
в нем нуждаются! Эту горсточку, противостоящую целой армии! Изменить всему
сразу: любви, дружбе, слову! Оправдать свою трусость патриотизмом! Это было
невозможно. Если бы призрак отца появился здесь, во мраке, и увидел, что сын
отступил, то отстегал бы его ножнами шпаги и крикнул бы ему: "Иди же, трус!"
Раздираемый противоречивыми мыслями, Мариус опустил голову.
Но вдруг он снова поднял ее. Нечто вроде торжественного просветления
свершилось в его уме. Близость могилы расширяет горизонт мысли; когда стоишь
перед лицом смерти, глазам открывается истина. Видение битвы, в которую он
чувствовал себя готовым вступить, предстало перед ним, но уже не жалким, а
величественным. Благодаря какой-то непонятной внутренней работе души уличная
война внезапно преобразилась перед его умственным взором. Все неразрешимые
вопросы, осаждавшие его во время раздумья, снова вернулиськнему
беспорядочной толпой, но не смущали его более. На каждый из них у него был
теперь готов ответ.
Поразмыслим: отчего отец мог возмутиться? Разве не бывает случаев,
когда восстание дышит таким же благородством, как исполняемый долг? В какой
же мере для сына полковника Понмерси могло быть унизительным завязывающееся
сражение? Это не Монмирайль, не Шампобер, это нечто другое. Борьба идет не
за священную землю отчизны, но за святую идею. Родина скорбит, пусть так;
зато человечество приветствует восстание. Впрочем, действительно ли родина
скорбит? Франция истекает кровью, но свобода радуется; а если свобода
радуется, Франция забывает о своей ране. И затем, если смотреть на вещи
шире, то что можно сказать о гражданской войне?
Гражданская война! Что это значит? Разве есть война с иноземцами? Разве
всякая война между людьми - не война между братьями? Война определяется ее
целью. Нет ни войн с иноземцами, ни войн гражданских; есть только война
несправедливая и война справедливая. До того дня, когда будет заключено
великое всечеловеческое соглашение, война, по крайней мере та, которая
является порывом спешащего будущего против мешкотного прошлого, может быть
необходимой. В чем могут упрекнуть такую войну? Война становится постыдной,
а шпага становится кинжалом убийцы только тогда, когда онананосит
смертельный удар праву, прогрессу, разуму, цивилизации, истине. В этом
случае война, - будь она гражданской или против иноземцев, - равно
несправедлива, иимяей-преступление.Присвященномусловии
справедливости, по какому праву одна форма войны будет презирать другую? По
какому праву шпага Вашингтона может служить отрицанием пикиКамилла
Демулена? Леонид против иноземца, Тимолеон против тирана, - который из них
более велик? Один - защитник, другой - освободитель. Можно ли клеймить
позором всякое вооруженное выступление внутри государства, не задаваясь
вопросом о его цели? В таком случае наложите печать бесчестья на Брута,
Марселя, Арну де Бланкенгейма, Колиньи. Партизанская война? Уличная война? А
что же тут такого? Ведь такова война Амбиорикса, Артивелде, Марникса,
Пелагия. Но Амбиорикс боролся против Рима, Артевелде против Франции, Марникс
против Испании, Пелагий против мавров; все - против внешнего врага. Так вот,
монархия - это и есть внешний враг; угнетение - внешний враг; "священное
право" - внешний враг. Деспотизм нарушает моральные границы, подобно тому
как вторжение врага нарушает границы географические. Изгнать тирана или
изгнать англичан в обоих случаях значит: освободить свою территорию.
Наступает час, когда недостаточно возражать; за философией должно следовать
действие; живая сила заканчивает то, что наметила идея. Скованный Прометей
начинает, Аристогитон заканчивает. Энциклопедия просвещает души, 10 августа
их воспламеняет. После Эсхила - Фразибул; после Дидро - Дантон. Народ
стремится найти руководителя. В массе он сбрасывает с себя апатию. Толпу
легко сплотить в повиновении. Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не
давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза
правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями. Нужно, чтобы они
сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет
пробуждает их. Отсюда необходимость набатов и битв. Нужно подняться великим
воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество,
над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы,
фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это
скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии.
Долой тирана! Как? О ком вы говорите? Вы считаете, что Луи-Филипп - тиран?
Такой же, как Людовик XVI. Оба они из тех, кого история обычно называет
"добрыми королями"; но принципы не дробятся, логика истины прямолинейна, а
свойство истины - не оказывать снисхождения; стало быть, никаких уступок;
всякое нарушение человеческих прав должно быть пресечено; Людовик XVI
воплощает "священное право", Луи-Филипп тоже, потому что он Бурбон; оба в
известной мере олицетворяют захват права, и, чтобы устранить всемирно
распространенную узурпацию права, должно с ними сразиться; так нужно, потому
что всегда начинала именно Франция. Когда во Франции ниспровергается
властелин, он ниспровергается всюду. Словом, вновь утвердить социальную
справедливость, вернуть свободе ее престол, вернуть народ народу, вернуть
человеку верховную власть, вновь возложить красный убор на голову Франции,
восстановить разум и справедливость во всей их полноте, подавить всякий
зародыш враждебности, возвратив каждого самому себе, уничтожить препятствие,
которое королевская власть ставит всеобщему величайшему согласию, вновь
поднять человечество вровень с правом, - какое дело может быть более правым
и, следовательно, какая война более великой? Такие войны созидают мир.
Огромная крепость предрассудков, привилегий, суеверий, лжи, лихоимства,
злоупотреблений, насилий, несправедливостей и мрака все еще возвышается над
миром со своими башнями ненависти. Нужно ее ниспровергнуть. Нужно обрушить
эту чудовищную громаду. Победить под Аустерлицем - великий подвиг; взять
Бастилию - величайший.
Нет человека, который не знал бы по опыту, что душа - и в этом чудо ее
единства, сопряженного с вездесущностью, - обладает странной способностью
рассуждать почти хладнокровно при самых крайних обстоятельствах, и нередко
безутешное горе любви, глубочайшее отчаяние в самых мучительных, в самых
мрачных своих монологах обсуждают и оспаривают те или иные положения. К буре
чувств примешивается логика; нить силлогизма вьется, не разрываясь, в
скорбном неистовстве мысли. В таком состоянии находился Мариус.
Одолеваемый этими мыслями, изнеможенный, то полный решимости, то
колеблющийся, трепещущий перед тем, на что он решался, Мариус окидывал
блуждающим взором внутреннюю часть баррикады. Там вполголоса разговаривали
не уходившие с постов люди, и в их голосах чувствовалось то обманчивое
спокойствие, которое знаменует собою последнюю фазу ожидания. Над ними, в
слуховом окне третьего этажа, Мариус различал не то зрителя, не то
наблюдателя, как-то особенно внимательного.ТобылубитыйКабюком
привратник. В отблесках факела, скрытого в груде булыжника, снизу едва можно
было разглядеть его голову. Нельзя себе представить более необычное зрелище,
чем это озаряемое колышущимся зловещим пламенем, словно из любопытства
наклонившееся над улицей иссиня-бледное, неподвижное, удивленное лицо,
вставшие дыбом волосы, открытые, остекленевшие глаза и разинутый рот. Можно
было подумать, что тот, кто умер, всматривается в тех, кому предстоит
умереть. От оконца красноватыми струйками спускалась длинная кровяная
дорожка и обрывалась на втором этаже.
* Книга четырнадцатая. ВЕЛИЧИЕ ОТЧАЯНИЯ *
Глава первая. ЗНАМЯ. ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Пока никто еще не появлялся. На Сен-Мерри пробило десять. Анжольрас и
Комбефер сели с карабинами в руках у прохода, оставленного в большой
баррикаде. Они сидели молча и прислушивались, стараясь уловить хотя бы
глухой, отдаленный шум шагов.
Внезапно в этой жуткой тишине раздался звонкий, молодой, веселый голос,
казалось, доносившийся с улицы Сен-Дени, и отчетливо, на мотив старой
народной песенки "При свете луны", зазвучали стишки, кончавшиеся возгласом,
подобным крику петуха:
Друг Бюго, не спишь ли?
Я от слез опух
Ты жандармов вышли
Поддержать мой дух.
В голубой шинели,
Кивер на боку
Пули засвистели!
Ку-кукурику!
Они сжали друг другу руки.
- Это Гаврош, - сказал Анжольрас.
- Он нас предупреждает, - добавил Комбефер.
Стремительный бег нарушил тишину пустынной улицы, какое-то существо,
более проворное, чем клоун, перелезло через омнибус, и запыхавшийся Гаврош
спрыгнул внутрь баррикады, воскликнув:
- Где мое ружье? Они идут! Электрический ток пробежал по всей
баррикаде, послышался шорох - это руки нащупывали ружья.
- Хочешь взять мой карабин? - спросил мальчика Анжольрас.
- Я хочу большое ружье, - ответил Гаврош и взял ружье Жавера.
Двое часовых оставили свои посты и вернулись на баррикаду почти
одновременно с Гаврошем. Один - стоявший на посту в конце улицы, другой -
дозорный с Малой Бродяжной. Дозорный из переулка Проповедников остался на
своем месте, - очевидно, со стороны мостов и рынков никто не появлялся.
Пролет улицы Шанврери, где при отблесках света, падавшего на знамя,
лишь кое-где с трудом можно было различить булыжник мостовой, казался
повстанцам какими-то огромными черными воротами, смутно зиявшими в тумане.
Каждый занял свой боевой пост.
Сорок три повстанца, среди них Анжольрас, Комбефер, Курфейрак, Боссюэ,
Жоли, Баорель и Гаврош, стояли на коленях внутри большой баррикады, держа
головы на уровне ее гребня, с ружьями и карабинами, наведенными на мостовую
словно из бойниц, настороженные, безмолвные, готовые открыть огонь. Шесть
повстанцев под командой Фейи, с ружьями на прицел, стояли в окнах обоих
этажей "Коринфа".
Прошло еще несколько мгновений, затем гул размеренных, грузных шагов
ясно послышался со стороны Сен-Ле. Этот гул, сначала слабый, затем более
отчетливый, затем тяжелый и звучный, медленноприближался,нарастая
безостановочно, беспрерывно, с каким-то грозным спокойствием. Ничего, кроме
этого шума, не было слышно. То было и молчание и гул движущейся статуи
Командора, но этот каменный шаг заключал в себе что-то огромноеи
множественное, вызывающее представление о толпе и в то же время о призраке.
Можно было подумать, что это шаг страшной статуи, чье имя Легион. Шаги
приближались; они приблизились еще и остановились. Казалось, с конца улицы
доносится дыхание большого скопища людей. Однако там ничего нельзя было
рассмотреть, только в самой глубине этой густой тьмы мерцало множество
металлических нитей, тонких, как иглы, и почти незаметных, мелькавших
наподобие тех фосфорических, не поддающихся описанию сетчатых сплетений,
которые возникают в дремоте, под сомкнутыми веками, в первом тумане сна. То
были стволы и штыки ружей, неясно освещенные далеким отблеском факела.
Опять наступило молчание, точно обе стороны чего-то выжидали. Внезапно
из глубины мрака чей-то голос, особенно зловещий потому, что никого не было
видно, - казалось, заговорила сама тьма, - крикнул:
- Кто идет?
В то же время послышалось звяканье опускаемых ружей.
- Французская революция! - взволнованно и гордо ответил Анжольрас.
- Огонь! - скомандовал голос.
Вспышка молнии озарила багровым светом все фасады домов, как если бы
вдруг растворилась и сразу захлопнулась дверца пылавшей печи.
Ужасающий грохот пронесся над баррикадой. Красное знамя упало. Залп был
такой неистовый и такой плотный, что срезал древко, то есть верхушку
поставленного стоймя дышла омнибуса. Пули, отскочившие от карнизов домов,
попали внутрь баррикады и ранили нескольких человек. Этот первый залп
произвел жуткое впечатление. Атака оказалась жестокой и заставила задуматься
самых бесстрашных. Было ясно, что повстанцы имеют дело по меньшей мере с
целым полком.
- Товарищи! - крикнул Курфейрак. - Не будем зря тратить порох.
Подождем, пока они не продвинутся.
- И, прежде всего, поднимем снова знамя! - добавил Анжольрас.
Он подобрал знамя, упавшее прямо к его ногам. За баррикадой слышался
стук шомполов; отряд перезаряжал ружья.
- У кого из вас хватит отваги? - продолжал Анжольрас. - Кто водрузит
знамя над баррикадой?
Никто не ответил. Взойти на баррикаду, когда вся она, без сомнения,
опять взята на прицел, - попросту значило умереть. Самому мужественному
человеку трудно решиться вынести себе смертный приговор. Даже Анжольрас
-
!
,
1
,
?
2
-
,
,
.
,
,
3
?
4
,
,
5
.
,
!
6
-
,
,
.
7
,
,
,
8
.
9
,
,
,
,
10
,
.
"
!
-
.
-
11
"
.
:
"
12
?
"
-
"
.
"
:
13
"
.
,
14
,
"
.
15
.
.
16
,
,
,
-
17
,
18
"
"
,
,
.
.
19
-
,
20
.
,
21
-
-
22
,
,
,
.
23
,
.
24
,
"
"
;
25
,
-
.
26
,
,
.
27
;
,
28
"
"
.
29
-
,
30
.
31
,
,
,
,
32
33
.
:
"
34
!
"
-
.
35
,
36
:
"
"
.
37
,
,
38
,
,
.
39
,
,
40
!
,
,
,
41
,
,
42
,
.
,
43
.
,
44
,
.
,
45
.
46
,
,
47
,
,
"
"
.
.
48
.
49
,
,
-
:
-
,
50
-
,
-
,
51
;
,
-
,
52
,
53
.
54
,
,
55
,
,
56
.
57
.
,
58
,
,
.
59
,
,
,
.
60
,
,
,
,
,
61
.
,
,
62
.
-
?
63
,
,
-
.
?
,
,
-
64
.
-
.
,
65
.
,
66
.
,
;
67
.
.
68
,
,
,
69
,
,
,
,
70
,
,
;
,
71
,
,
,
72
,
,
,
-
73
,
.
74
,
75
:
76
-
!
!
!
-
!
77
?
,
.
78
,
.
.
,
79
,
!
.
-
80
.
-
,
!
81
:
82
-
!
,
-
,
,
?
83
-
,
!
-
.
-
84
-
!
,
85
.
86
,
?
!
87
,
88
!
,
!
,
,
89
!
90
.
91
:
92
-
,
!
?
93
-
,
?
-
.
94
-
!
-
.
-
?
95
,
.
96
.
97
-
,
.
98
:
99
-
,
.
100
-
!
-
.
101
-
!
-
.
102
,
,
.
103
:
104
-
,
!
-
?
105
?
106
.
107
108
109
110
.
111
112
113
114
,
,
,
115
"
"
,
,
.
116
-
.
,
117
118
,
119
.
120
,
,
,
121
,
122
,
,
.
123
124
,
,
,
-
125
,
.
126
;
,
,
127
.
128
,
,
.
129
.
130
,
131
,
132
,
133
.
134
,
,
135
"
"
,
,
136
,
,
137
,
,
138
.
,
139
,
,
140
,
,
,
,
141
.
142
,
;
143
,
144
.
,
145
-
,
,
146
.
147
,
148
,
.
149
,
.
.
150
,
,
,
151
.
152
.
153
.
,
154
,
.
155
,
,
156
.
157
,
,
,
158
,
,
159
.
,
.
160
,
,
.
161
:
162
,
,
.
163
,
,
,
164
,
,
,
,
165
,
166
,
,
,
167
,
-
168
,
,
,
,
,
.
169
170
171
172
.
173
174
175
176
?
177
,
.
178
,
,
179
,
,
180
,
,
,
,
181
,
,
,
182
,
,
,
,
,
,
,
183
,
184
.
,
185
,
,
186
,
187
.
188
?
:
189
190
,
191
192
,
,
-
193
,
.
194
,
195
196
,
197
!
198
,
199
,
200
,
201
.
202
,
203
204
,
205
.
206
"
,
!
207
!
!
208
,
209
?
"
210
,
,
,
211
,
212
,
213
.
214
,
!
215
!
!
!
216
,
,
217
.
218
,
219
,
220
221
.
222
223
,
.
224
,
,
225
-
!
226
,
227
.
228
,
,
,
229
.
230
!
,
,
231
!
232
,
,
,
233
!
234
,
,
235
,
236
,
,
237
!
238
,
239
,
240
,
241
.
242
:
243
!
244
,
245
.
246
,
247
.
248
,
,
249
.
250
,
,
251
,
252
,
,
,
-
253
,
!
254
,
255
,
256
,
,
,
257
,
-
?
258
259
,
,
,
,
260
,
,
261
-
,
262
,
,
-
263
,
-
.
264
,
-
265
,
266
,
.
,
,
267
-
.
268
,
269
,
270
.
,
271
,
272
.
273
.
274
275
276
277
.
,
278
279
280
281
,
-
.
282
,
,
,
.
283
,
284
.
.
285
,
286
.
,
-
287
,
288
,
.
289
.
290
,
.
291
,
292
.
293
294
.
295
,
.
,
296
"
"
,
.
297
,
,
,
298
,
,
,
.
,
299
,
,
300
301
;
,
,
302
,
,
.
303
,
304
,
-
.
305
,
,
,
306
,
,
:
"
!
307
!
!
.
.
.
,
!
,
!
308
!
"
.
.
,
,
309
,
,
-
,
310
.
,
,
311
,
,
.
,
312
,
,
313
.
314
:
-
,
-
.
315
,
.
316
.
317
-
,
-
,
-
.
318
,
,
,
319
,
.
320
.
321
-
,
-
!
!
.
322
.
.
.
323
,
,
324
:
325
-
?
326
-
?
327
-
.
328
-
?
329
-
,
330
,
.
331
332
.
333
.
,
334
,
,
335
,
.
336
:
337
-
?
338
.
-
339
,
,
,
.
340
,
,
341
,
:
342
-
,
.
.
.
!
343
-
?
344
-
.
345
-
?
346
-
.
347
.
,
348
,
,
,
349
,
.
350
,
,
351
,
"
"
352
,
-
"
,
,
"
353
.
354
,
355
.
.
,
356
,
.
357
,
,
358
:
359
"
,
360
,
361
,
"
.
362
,
,
,
363
,
,
364
.
365
,
,
366
,
:
367
-
.
368
,
369
,
,
.
370
.
,
,
,
,
,
371
.
372
,
,
373
,
374
.
375
-
,
-
.
376
,
,
:
377
-
,
.
378
:
379
-
?
380
-
.
381
-
.
382
-
!
-
.
-
,
.
383
:
384
-
,
!
,
.
385
-
!
-
.
386
:
387
-
,
!
388
:
389
-
,
.
390
-
391
.
392
393
394
395
.
,
,
,
396
397
398
399
,
400
401
,
,
402
,
403
,
,
404
.
405
,
,
;
,
406
,
,
.
407
,
,
,
408
,
,
409
;
,
,
410
.
,
,
411
,
,
,
412
,
413
;
.
,
414
,
,
,
415
,
416
-
.
:
417
-
,
?
.
418
,
-
!
-
!
419
-
,
,
-
.
420
-
.
421
-
.
422
-
!
423
,
,
.
424
.
.
.
.
425
.
426
-
-
?
-
.
427
.
428
.
429
,
,
,
,
,
,
430
,
,
-
431
.
,
.
432
,
,
:
433
,
,
.
434
435
.
436
.
437
-
,
?
-
.
438
-
!
-
.
439
-
,
.
440
-
!
441
-
,
!
442
,
443
,
.
444
-
?
?
445
-
,
!
446
-
-
?
447
-
,
-
,
.
.
.
448
.
;
449
,
.
450
.
,
,
451
,
,
,
452
.
453
-
!
-
,
.
454
,
-
,
455
,
:
456
-
!
457
458
.
.
459
.
460
,
.
461
-
!
-
.
462
,
,
,
463
,
.
464
,
,
,
,
465
.
466
,
,
467
.
468
469
,
,
,
470
.
471
;
,
472
,
,
.
473
.
474
.
475
-
,
-
.
-
.
476
.
477
-
!
-
,
,
478
.
479
;
,
480
.
,
,
,
,
481
,
.
482
,
,
483
.
484
,
,
485
.
486
:
487
-
.
488
,
489
,
490
.
491
.
492
.
.
.
493
-
!
-
.
-
,
,
,
494
,
,
-
.
-
.
495
,
.
-
496
,
:
,
497
,
,
498
.
499
.
,
,
500
,
,
,
501
.
502
.
503
-
,
-
.
504
-
,
-
.
-
.
505
,
,
-
506
;
.
,
507
508
.
"
"
.
,
509
.
!
-
!
!
,
510
.
!
,
511
,
,
.
512
,
.
,
513
,
-
.
!
,
,
514
,
,
,
,
515
!
,
,
.
516
.
;
,
517
,
,
.
518
.
519
,
520
,
,
521
,
,
,
,
522
,
,
.
523
,
,
524
,
.
525
,
526
.
527
,
,
,
,
528
,
,
.
529
,
.
,
530
,
,
531
.
,
-
.
532
533
,
,
534
,
535
.
536
,
,
,
537
.
538
539
540
541
*
.
*
542
543
544
545
546
547
.
548
549
550
551
,
,
552
.
,
553
,
,
554
.
,
,
555
.
,
,
556
.
"
!
"
.
557
,
-
,
558
,
559
,
,
560
,
-
561
.
562
.
,
-
563
.
564
,
,
-
565
.
566
,
,
567
,
,
.
568
,
,
-
569
;
"
"
,
-
.
570
,
"
"
571
"
"
.
572
-
.
573
,
,
574
,
,
,
,
575
,
.
-
.
576
-
.
,
577
-
,
,
578
,
,
579
,
,
580
.
,
,
,
581
.
582
-
"
"
-
,
583
,
.
584
.
,
585
,
,
,
586
,
.
587
,
-
,
,
,
588
.
.
589
.
590
,
,
.
591
,
-
592
,
.
593
.
594
,
595
,
.
.
596
,
.
597
.
.
598
.
599
,
.
600
,
,
.
,
601
,
.
602
,
.
603
.
604
,
-
605
.
,
,
,
606
;
,
,
;
,
.
607
,
.
608
.
609
.
-
.
?
610
?
?
?
.
611
.
612
,
,
;
613
.
.
614
;
,
,
615
.
.
616
,
.
617
.
,
618
-
.
,
619
.
,
-
,
620
.
621
,
622
,
-
623
.
624
.
,
625
,
-
,
626
,
,
627
,
.
628
629
.
630
.
631
.
632
.
633
.
634
635
636
637
.
-
638
639
640
641
,
,
642
,
.
643
,
-
644
-
,
,
645
,
646
,
647
.
.
,
648
-
,
,
,
649
.
650
,
.
651
,
,
652
,
,
-
.
653
,
,
.
,
654
.
.
655
,
;
-
.
656
,
,
657
,
.
,
658
,
,
659
,
,
;
660
,
,
661
:
.
,
662
,
,
.
:
663
-
,
-
,
664
,
.
665
,
,
666
,
667
,
668
,
,
669
;
,
670
.
671
-
;
672
,
,
,
,
673
,
.
674
,
,
675
,
;
676
,
,
677
,
.
-
,
678
,
.
.
679
,
,
,
680
.
?
?
?
681
.
.
,
682
,
,
,
683
,
,
684
.
.
685
-
.
686
,
,
687
,
-
.
688
,
,
689
.
,
690
,
,
.
691
,
,
692
,
693
.
694
,
;
.
695
,
,
696
,
697
,
.
698
,
,
,
,
699
-
.
700
,
,
,
701
.
702
,
,
,
,
703
.
.
704
,
.
705
,
706
.
707
,
,
708
,
,
,
709
,
-
,
-
,
710
,
711
,
,
-
712
,
713
,
,
714
.
715
,
,
716
,
,
717
,
,
,
.
718
719
720
721
.
722
723
724
725
.
726
,
,
727
,
728
.
729
-
,
,
730
,
731
-
.
,
"
"
.
732
.
,
733
.
.
734
,
,
.
735
,
,
,
.
736
,
,
737
,
,
738
.
-
739
,
.
740
,
741
,
,
742
,
,
743
,
-
,
,
744
.
.
745
.
746
,
,
747
,
.
748
.
749
,
750
.
751
,
,
752
,
753
,
,
,
,
,
,
,
754
,
,
,
755
,
-
,
,
-
756
,
;
757
,
,
,
758
,
,
,
759
,
,
,
,
760
,
,
,
761
,
,
,
,
,
-
762
.
763
,
,
,
,
,
764
,
,
,
765
,
,
766
,
,
,
767
,
-
,
-
.
768
,
,
,
769
.
770
.
771
,
772
.
,
,
773
,
;
774
,
,
,
,
775
,
,
,
,
776
,
,
,
777
,
,
,
778
,
,
,
779
!
,
780
,
,
,
781
782
,
,
,
,
783
!
,
,
!
784
,
!
,
785
:
,
786
,
,
787
.
788
.
789
.
?
.
790
,
.
,
!
791
,
,
,
,
.
,
792
,
,
,
,
793
,
!
?
,
794
?
!
!
795
!
,
:
796
"
,
,
,
;
797
,
!
"
,
,
,
,
798
!
,
!
799
:
,
,
!
!
800
.
,
,
,
801
,
:
"
,
!
"
802
,
.
803
.
804
.
;
805
,
.
,
806
,
,
,
807
.
-
808
.
809
,
,
810
,
.
811
.
812
:
?
,
813
,
?
814
815
?
,
,
.
816
,
.
,
;
817
.
,
818
?
,
;
819
,
.
,
820
,
?
821
!
?
?
822
-
?
823
.
,
;
824
.
,
825
,
,
,
826
,
827
.
?
,
828
,
829
,
,
,
,
.
830
,
-
,
-
831
,
-
.
832
,
?
833
834
?
,
,
-
835
?
-
,
-
.
836
,
837
?
,
838
,
,
.
?
?
839
?
,
,
,
840
.
,
,
841
,
;
-
.
,
842
-
;
-
;
"
843
"
-
.
,
844
.
845
:
.
846
,
;
847
;
,
.
848
,
.
,
849
.
-
;
-
.
850
.
.
851
.
,
,
852
,
853
,
.
,
854
;
855
.
.
856
,
,
857
,
,
,
858
,
;
859
,
.
860
!
?
?
,
-
-
?
861
,
.
,
862
"
"
;
,
,
863
-
;
,
;
864
;
865
"
"
,
-
,
;
866
,
,
867
,
;
,
868
.
869
,
.
,
870
,
,
,
871
,
,
872
,
873
,
,
,
874
,
875
,
-
876
,
,
?
.
877
,
,
,
,
,
878
,
,
879
.
.
880
.
-
;
881
-
.
882
,
,
-
883
,
,
-
884
,
885
,
,
886
.
887
;
,
,
888
.
.
889
,
,
,
890
,
,
,
891
.
892
,
893
,
.
,
894
,
,
895
,
-
.
896
.
,
,
897
.
,
898
,
899
-
,
,
,
900
,
,
.
901
,
,
,
,
902
.
903
.
904
905
906
907
*
.
*
908
909
910
911
912
913
.
.
914
915
916
917
.
-
.
918
,
919
.
,
920
,
.
921
,
,
,
922
,
-
,
,
923
"
"
,
,
,
924
:
925
926
,
?
927
928
929
.
930
,
931
932
!
933
-
!
934
935
.
936
-
,
-
.
937
-
,
-
.
938
,
-
,
939
,
,
,
940
,
:
941
-
?
!
942
,
-
.
943
-
?
-
.
944
-
,
-
.
945
946
.
-
,
-
947
.
948
,
-
,
.
949
,
,
,
950
-
,
951
-
,
.
952
.
953
,
,
,
,
,
954
,
,
,
955
,
,
956
,
,
,
.
957
,
,
958
"
"
.
959
,
,
960
-
.
,
,
961
,
,
,
962
,
,
-
.
,
963
,
.
964
,
-
965
,
.
966
,
,
.
967
;
.
,
968
.
969
,
970
,
,
,
,
971
,
,
972
,
,
.
973
,
.
974
,
-
.
975
-
,
,
976
,
-
,
,
-
:
977
-
?
978
.
979
-
!
-
.
980
-
!
-
.
981
,
982
.
983
.
.
984
,
,
985
.
,
,
986
.
987
.
988
.
,
989
.
990
-
!
-
.
-
.
991
,
.
992
-
,
,
!
-
.
993
,
.
994
;
.
995
-
?
-
.
-
996
?
997
.
,
,
,
998
,
-
.
999
.
1000