Козетта сначала ничего не поняла. В глубокой задумчивости вернулась она в
дом на Западной улице, куда, по своему обыкновению, перебрался на полтора
месяца Жан Вальжан. На следующий день, проснувшись, она подумала о молодом
незнакомце, который так долго был равнодушен и холоден, а теперь как будто
обратил на нее внимание, однако ей показалось, что это внимание нисколько не
льстит ей. Скорее она сердилась на красивого гордеца. Что-то протестующее
шевельнулось в ней. Ей казалось, что она наконец отомстит за себя, и при
мысли об этом Козетта испытывала какую-то еще почти ребяческую радость.
Сознавая себя красивой, она чувствовала, хотя и смутно, что обладает
оружием. Женщины играют своей красотой, как дети ножом. Им случается самих
себя поранить.
Читатель помнит колебания Мариуса, его трепет, его страхи. Он продолжал
сидеть на скамье и не подходил к Козетте. Это вызывало в ней досаду. Однажды
она сказала Жану Вальжану: "Пойдем, отец, погуляем по этой стороне". Видя,
что Мариус не идет к ней, она направилась к нему. В таких случаях каждая
женщина похожа на Магомета. И затем, как это ни странно, первый признак
истинной любви у молодого человека - робость, у молодой девушки - смелость.
Это удивительно и в то же время очень просто. Два пола, стремясь сблизиться,
заимствуют недостающие им свойства друг у друга.
В этот день взгляд Козетты свел Мариуса с ума, взгляд Мариуса заставил
затрепетать Козетту. Мариус ушел с надеждой в душе,Козетта-с
беспокойством. С этого дня они стали обожать друг друга.
Первое, что испытала Козетта, была смутная и глубокая грусть. Ей
казалось, что за один день ее душа потемнела. Она не узнавала себя. Чистота
девичьей души, слагающаяся из холодности и веселости, похожа на снег. Она
тает под солнцем любви.
Козетта не знала, что такое любовь. Она никогда не слышала этого слова
в земном его значении. В тетрадях светской музыки, попадавших в монастырь,
слово "любовь" было заменено словами "морковь" или "свекровь". Это порождало
загадки, подстрекавшие воображения старших пансионерок: "Ах, как приятна
морковь!" или "Жалость - не свекровь". Но Козетта вышла из монастыря слишком
юной, чтобы особенно интересоваться "свекровью". И она не знала, как назвать
то, что испытывала теперь. Но разве в меньшей степени болен человек оттого,
что не ведает названия своей болезни?
Она любила с тем большей страстью, что любила в неведении. Она не
знала, хорошо это или плохо, полезно или опасно, благотворно или смертельно,
вечно или преходяще, дозволено или запрещено, она любила. Она бы очень
удивилась, если бы ей сказали: "Вы не спите? Но ведь это непозволительно! Вы
перестали есть? Но это очень дурно! У вас тяжесть в груди и сердцебиение? Но
это никуда не годится! Вы то краснеете, то бледнеете, когда известное лицо в
черном костюме появляется в конце известной зеленой аллеи? Но ведь это
ужасно!" Она не поняла бы и ответила: "Как же я могу быть виновата в том, в
чем я не вольна и чего не понимаю?"
Случаю было угодно, чтобы посетившая ее любовь была именно той, которая
лучше всего соответствовала ее душевному состоянию. То было своего рода
обожание издали, безмолвное созерцание, обоготворение незнакомца. То было
явление юности - другой такой же юности, ночная греза, превратившаяся в
роман и оставшаяся грезой, желанное видение, наконец воплотившееся, но еще
не имеющее ни имени, ни вины за собой, ни пятна, ни требований, ни
недостатков, - словом, далекий возлюбленный, обитающий в идеальном мире,
мечта, принявшая четкий облик. Всякая встреча, более определенная и на более
близком расстоянии, в это первое время вспугнула бы Козетту, еще наполовину
погруженную в сумрак монастырской жизни, который преувеличивал опасности
мирской жизни. Все детские и монашеские страхи перемешивались в ней.
Монастырский дух, которым она прониклась за пять лет и которым до сих пор
веяло от нее, показывал ей все окружающее в неверном свете. И сейчас ей
нужен был не возлюбленный, даже не влюбленный: ей нужно было только видение.
Она начала обожать Мариуса как нечто восхитительное,светозарноеи
недосягаемое.
Крайнее простодушие граничит с крайним кокетством, поэтому она ему
улыбалась без всякого стеснения.
Каждый день она нетерпеливо ожидала часа прогулки, встречала Мариуса,
чувствовала себя невыразимо счастливой и думала, что вполне чистосердечно
выражает все свои мысли, говоря Жану Вальжану: "Какая прелесть этот
Люксембургский сад!"
Мариус и Козетта пребывали друг для другавотьме.Онине
разговаривали, не здоровались, они не были знакомы; они виделись, подобно
небесным светилам, разделенным миллионами миль, и жили созерцанием друг
друга.
Так, мало-помалу Козетта становилась женщиной, прекрасной и влюбленной,
сознающей свою красоту и неведающей о своей любви. Сверх всего - кокетливой
в силу своей невинности.
Глава седьмая. ЗА ОДНОЙ ПЕЧАЛЬЮ ПЕЧАЛЬ ЕЩЕ БОЛЬШАЯ
При всех обстоятельствах в человеке бодрствует особый инстинкт. Старая
и вечная мать-природа глухо предупреждала Жана Вальжана о присутствии
Мариуса. И Жан Вальжан содрогался в самых темных глубинах своей души. Он
ничего не видел, ничего не знал, но всматривался с настойчивым вниманием в
окружавший его мрак, словно чувствуя, что в то время как нечто созидается,
нечто другое разрушается. Мариус, предупрежденный той же матерью-природой, -
и в этом мудрость божественного закона, - делал все возможное, чтобы "отец"
девушки его не видел. Иногда Жан Вальжан его замечал. Поведение Мариуса было
не совсем естественным. Его осторожность была подозрительной, а смелость
неловкой. Он уж не подходил так близко, как раньше; он садился поодаль и
словно погружался в экстаз; он приносил с собой книгу и притворялся, будто
читает. Зачем он притворялся? Раньше он приходил в старом фраке, теперь
всегда в новом; нельзя было утверждать с уверенностью, что он не завивался,
у него были какие-то странные глаза, он стал носить перчатки. Короче говоря,
Жан Вальжан от всей души ненавидел этого молодого человека.
Козетта не давала поводов для подозрений. Не понимая в точности, что с
ней происходит, она тем не менее чувствовала в себе нечто новое, что нужно
скрывать.
Между желанием наряжаться, возникшим у Козетты, и обыкновением надевать
новый фрак, появившимся у незнакомца, существовала какая-то взаимосвязь,
мысль о которой была несносна для Жана Вальжана. Быть может, вполне
вероятно, даже несомненно, то была случайность, но случайность опасная.
Он не говорил с Козеттой о незнакомце. Все же как-то раз он не мог
удержаться и, полный того смутного отчаяния, которое побуждает человека
внезапно погрузить зонд в собственную рану, сказал ей:
- Как важничает этот молодой человек!
Годом раньше Козетта, с безразличием девочки, ответила бы ему: "Вовсе
нет, он очень милый". Десятью годами позже, с любовью к Мариусу в сердце,
она бы сказала: "Вы правы, просто противно смотреть, как он важничает!" Но
теперь, в этот период своей жизни и своей любви, она ограничилась тем, что с
невозмутимым спокойствием ответила:
- Кто? Ах, этот молодой человек!
Можно было подумать, что она видит его первый раз в жизни.
"Как я глуп! - подумал Жан Вальжан. - Она его и не заметила. Я сам
обратил ее внимание на него".
О простота старцев! О мудрость детей!
Таков уж закон этих ранних лет страданий и забот, этого жаркого
поединка первой любви с первыми препятствиями: девушка не попадается ни в
одну ловушку, юноша попадает в каждую. Жан Вальжан начал тайную борьбу с
Мариусом, а Мариус в святой простоте, свойственной его возрасту и его
страсти, даже не догадывался об этом. Жан Вальжан строил ему множество
козней: он менял часы прогулок, пересаживался на другую скамью, забывал там
свой платок, приходил в сад один; Мариус опрометчиво попадался во все тенета
и на все вопросительные знаки, расставленные Жаном Вальжаном на его пути,
простодушно отвечал: "Да!" Однако Козетта была настолько замкнута в своей
кажущейся беззаботности и непроницаемом спокойствии, что Жан Вальжан пришел
к выведу: "Этот дурачина без памяти влюблен в Козетту, а она даже не
подозревает о его существовании".
И все же сердце его мучительно сжималось. Мгновение, когда Козетта
полюбит, могло вот-вот наступить. Не начинается ли все с равнодушия?
Один раз Козетта допустила ошибку и испугала его. "Когда, просидев три
часа, он поднялся со скамьи, она воскликнула:
- Уже?
Жан Вальжан не прекратил прогулок в Люксембургском саду, не желая
прибегать к исключительным мерам и опасаясь возбудить подозрение Козетты; но
в эти столь сладкие для влюбленных часы, когда Козетта улыбалась Мариусу, а
он, опьяненный этой улыбкой, только и видел обожаемое лучезарное лицо, Жан
Вальжан не сводил с него сверкающих страшных глаз. Он не считал себя
способным на какое-либо недоброе чувство, однако порой при виде Мариуса ему
казалось, что он снова становится диким, свирепым зверем, что вновь
раскрываются и восстают против этого юноши те глубины его души, где некогда
было заключено столько злобы. Ему чудилось, что в нем оживают неведомые,
давно потухшие вулканы.
"Как! Он здесь, этот малый? Зачем он пришел? Он пришел повертеться,
поразнюхать, поразведать, попытаться! Он думает: "Гм, почему бы и нет?" Он
бродит вокруг моего счастья, чтобы схватить его и унести?"
"Да, - продолжал думать Жан Вальжан, - это так! Чего он ищет?
Приключения! Чего он хочет? Любовной интрижки! Да, любовной интрижки! А я?
Как! Стоило ли тогда быть самым презренным из всех людей, потом самым
несчастным, шестьдесят лет стоять на коленях, выстрадать все, что только
можно выстрадать, состариться, никогда не быв молодым, жить без семьи, без
родных, без друзей, без жены, без детей, оставить свою кровь на всех камнях,
на всех терниях, на всех дорогах, вдоль всех стен, быть мягким, хотя ко мне
были жестоки, и добрым, хотя мне делали зло, и, несмотря на все, стать
честным человеком, раскаяться в том, что сделал дурного, простить зло, мне
причиненное, чтобы теперь, когда я вознагражден, когда все кончено, когда я
достиг цели, когда получил все, чего хотел, - а это справедливо, это хорошо,
я за это заплатил, я это заслужил, - чтобы теперь все пропало, все исчезло!
И я потеряю Козетту и лишусь жизни, радости, души только потому, что
какому-то долговязому бездельнику вздумалось таскаться в Люксембургский
сад!"
И тогда его глаза загорались необыкновенным зловещим светом. Это был
уже не человек, взирающий на другого человека; это был не враг, взирающий на
своего врага. То был сторожевой пес, увидевший вора.
Остальное известно. Мариус продолжал безумствовать. Однажды он проводил
Козетту до Западной улицы. В другой раз он заговорил с привратником. Тот
заговорил с Жаном Вальжаном. "Сударь, что это за любопытный молодой человек
спрашивал о вас?" - осведомился он. На следующий день Жан Вальжан бросил на
Мариуса взгляд, который тот, наконец, понял. Неделю спустя Жан Вальжан
переехал. Он дал себе слово, что ноги его больше не будетнив
Люксембургском саду, ни на Западной улице. Он вернулся на улицу Плюме.
Козетта не жаловалась, ничего не говорила, не задавала вопросов, нe
добивалась ответов: она уже достигла возраста, когда боятся быть понятыми и
выдать себя. Жану Вальжану были неведомы такого рода тревоги, он не знал,
что только они таят в себе очарование, и только их ему не довелось испытать;
вот почему он не постиг всего значения молчаливости Козетты. Он только
заметил, что она стала печальной, и сам стал мрачен. Это свидетельствовало о
неопытности в борьбе обеих сторон.
Однажды, желая испытать ее, он спросил:
- Хочешь пойти в Люксембургский сад?
Луч света озарил бледное личико Козетты.
- Да, - ответила она.
Они отправились туда. Уже прошло три месяца с тех пор, как они
перестали его посещать. Мариус больше туда не ходил. Мариуса там не было.
На следующий день Жан Вальжан снова спросил Козетту:
- Хочешь пойти в Люксембургский сад?
- Нет, - печально и кротко ответила она.
Жан Вальжан был оскорблен этой печалью и огорчен этой кротостью. Что
происходило в этом уме, столь юном и уже столь непроницаемом? Какие решения
там созревали? Что делалось в душе Козетты? Иногда Жан Вальжан не ложился
спать; он просиживал целые ночи около своего жалкого ложа, обхватив руками
голову и спрашивая себя: "Что же такое на уме у Козетты?"; он старался
понять, о чем она думает.
О, какие скорбные взоры обращал он в эти минуты к монастырю, этой
белоснежной вершине, этому жилищу ангелов, этому недоступному глетчеру
добродетели! С каким безнадежным восхищением взирал он на монастырский сад,
полный неведомых цветов и заточенных в нем девственниц, где все ароматы и
все души возносятся к небу! Как он любил этот навсегда закрывшийся для него
рай, откуда он ушел по доброй воле, безрассудно покинув эти высоты! Как он
сожалел о своем самоотречении и своем безумии, толкнувшем его на мысль
вернуть Козетту в мир - бедная жертва преданности, ею же повергнутая в прах!
Сколько раз он повторял себе: "Что я наделал!"
Впрочем, он ничем не выдал себя Козетте. Ни дурным настроением, ни
резкостью. При ней у него всегда было ясное и доброе лицо. Обращение его с
нею было еще более нежным и более отцовским, чем когда-либо. Если что-нибудь
и позволяло догадываться о его грусти, то лишь еще большая мягкость.
Томилась и Козетта. Она страдала, не видя Мариуса, так же сильно, не
давая себе в том ясного отчета, как радовалась его присутствию. Когда Жан
Вальжан перестал брать ее с собой на прогулки, женское чутье невнятно
прошептало ей, что не следует выказывать интерес к Люксембургскому саду и
что если бы она была к нему равнодушна, отец снова повел бы ее туда. Но
проходили дни, недели и месяцы. Жан Вальжан молча принял молчаливое согласие
Козетты. Она пожалела об этом. Но было слишком поздно. Когда она снова
пришла в Люксембургский сад, Мариуса там уже не было. Стало быть, Мариус
исчез; все кончено, что делать? Найдет ли она его когда-нибудь? Она
почувствовала стеснение в груди; оно не проходило, а усиливалось с каждым
днем. Она уже не знала, зима теперь или лето, солнце или дождь, поют ли
птицы, цветут георгины или маргаритки, приятнее ли Люксембургский сад, чем
Тюильри, слишком или недостаточно накрахмалено белье, принесенное прачкой,
дешево или дорого Тусен купила провизию; она пребывала угнетенной, ушедшей в
себя, сосредоточенной на одной мысли и глядела на все пустым и пристальным
взглядом человека, всматривающегося ночью в черную глубину, где исчезло
видение.
Впрочем, она тоже ничем, кроме бледности, не выдавала себя Жану
Вальжану. Он видел то же обращенное к нему кроткое личико.
Этой бледности было более чем достаточно, чтобы встревожить его. Иногда
он спрашивал ее:
- Что с тобой?
Она отвечала:
- Ничего.
И так как она понимала, что и он грустит, то, помолчав немного,
добавляла:
- А вы, отец? Что с вами?
- Со мною? Ничего, - говорил он.
Эти два существа, связанные такой редкостной и такой трогательной
любовью, столь долго жившие друг для друга, теперь страдали друг возле
друга, друг из-за друга, молча, не сетуя, улыбаясь.
Глава восьмая. КАНДАЛЬНИКИ
Жан Вальжан был несчастней Козетты. Юность даже в горести сохраняет в
себе свет.
В иные минуты Жан Вальжан горевал так сильно,что,казалось,
превращался в ребенка. Страданию свойственно пробуждать во взрослом человеке
что-то детское. Им владело непреодолимое чувство; ему казалось, что Козетта
ускользает от него. И в нем родилось желание бороться, удержать ее, вызвать
у нее восхищение чем-нибудь внешним и блестящим. Эти мысли, как мы уже
говорили, ребяческие и в то же время старческие, в силу их наивности, навели
его на другие: он поверил, и не без основания, в действие мишуры на
воображение молодых девушек. Как-то он увидел на улице проезжавшего верхом
генерала в полной парадной форме, - то был граф Кутар, комендант Парижа. Он
позавидовал этому раззолоченному человеку, подумав, какое было бы счастье
надеть такой мундир, представлявший собой нечто неотразимое; если бы Козетта
увидела его в нем, она была бы ослеплена, и если бы он под руку с ней прошел
мимо ворот Тюильри, а караул отдал бы ему честь, этого было бы довольно,
чтобы у Козетты пропало желание заглядываться на молодых людей.
А тут еще неожиданное потрясение!
В уединенной жизни, какую они вели с тех пор, как переехали на улицу
Плюме, у них появилась новая привычка. Время от времени они отправлялись
посмотреть на восход солнца, - тихая отрада тех, кто вступает в жизнь, и
тех, кто уходит из нее!
Утренняя прогулка для любящего одиночество - все равно, что ночная
прогулка, с тем лишь преимуществом, что утром природа веселее. Улицы
пустынны, поют птицы. Козетта, сама точно птичка, охотно вставала рано. Эти
утренние путешествия подготовлялись накануне. Он предлагал, она соглашалась.
Устраивалось нечто вроде заговора, выходили еще до рассвета - то были ее
скромные утехи. Такие невинные чудачества нравятся юности.
Как известно, у Жана Вальжана была склонность отправляться в местности,
мало посещаемые, в уединенные уголки, в заброшенные места. В те времена
вблизи парижских застав тянулись унылые, почти сливавшиеся с городом поля,
на которых летом росла тощая пшеница и которые осенью, после сбора урожая,
казались не скошенными, а выщипанными. Жан Вальжан отдавал им предпочтение.
Козетта там не скучала. Для него это было уединение, для нее - свобода. Там
она опять превращалась в маленькую девочку, могла бегать и почти веселиться,
снимала шляпку, клала ее на колени Жану Вальжану и рвала цветы. Она
рассматривала бабочек на цветах, но не ловила их; вместе с любовью рождаются
доброта и мягкость: девушка, живущая хрупкой и трепетной мечтой, жалеет
крылышко бабочки. Она плела венки из маков, надевала их на голову, и алые
цветы, пронизанные и насыщенные солнцем, пылавшие, как пламя, венчали
огненной короной ее свежее розовое личико.
Даже после того, как их жизнь омрачилась, они сохранили обычай утренних
прогулок.
Однажды, октябрьским утром, соблазненные безмятежной ясностью осени
1831 года, они вышли из дому и к тому времени, когда начало светать,
оказались возле Менской заставы. Была не заря, а рассвет - восхитительный и
суровый час. Мерцавшие в бледной и глубокой лазури созвездия, совсем черная
земля, побелевшее небо, вздрагивающие стебельки, таинственное трепетание
сумерек. Жаворонок, словно затерявшийся среди звезд, пел где-то на огромной
высоте, и казалось, будто этот гимн бесконечно малого бесконечно великому
умиротворяет беспредельность. На востоке церковь Валь-де-Грас вырисовывалась
темной громадой на чистом, стального цвета горизонте; ослепительная Венера
восходила за ее куполом, словно душа, ускользающая из мрачной темницы.
Всюду были мир и тишина; на дороге ни души; кое-где в низинах едва
различимые фигуры рабочих, шедших на работу.
Жан Вальжан уселся в боковой аллейке на бревнах, сваленных у ворот
дровяного склада. Он сидел лицом к дороге, спиной к свету; он забыл о
восходившем солнце; им овладело то глубокое раздумье, которое поглощает все
мысли, делает невидящим взгляд и словно заключает человека в четырех стенах.
Есть мысли, которые можно было бы назвать вертикальными, - они заводят в
такую глубь, что требуется время для того, чтобы вернуться на землю. Жан
Вальжан погрузился в одно из таких размышлений. Он думал о Козетте, о
возможном счастье, если бы ничто не вставало между ними, о свете, которые
она наполняла его жизнь, о том свете, которым дышала его душа. Он был почти
счастлив, отдавшись этой мечте. Козетта, стоя возле него, смотрела на
розовеющие облака.
Вдруг она воскликнула:
- Отец! Оттуда кто-то едет.
Жан Вальжан поднял голову.
Она была права.
Дорога, ведущая к прежней Менской заставе, как известно, составляет
продолжение Севрской улицы, и ее перерезает под прямым углом бульвар. У
поворота с бульвара на дорогу, в том месте, где они пересекаются, слышался
трудно объяснимый в такое время шум и виднелась неясная громоздкая масса.
Что-то бесформенное, появившееся со стороны бульвара, выбиралось на дорогу.
Все это вырастало и спокойно двигалось вперед, и в то же время это было
что-то вздыбленное и колышущееся; это походило на повозку, но нельзя было
понять, с каким она грузом. Смутно были видны лошади, колеса, слышались
крики, хлопали бичи. Постепенно очертания этой массы обрисовывались, хотя
еще тонули во мгле. Действительно, то была повозка, свернувшая с бульвара на
дорогу и направлявшаяся к заставе, у которой сидел Жан Вальжан; другая такая
же повозка следовала за ней, потом третья, четвертая; семь телег появились
одна за другой, голова каждой лошади упиралась в задок ехавшей впереди
повозки. Какие-то силуэты шевелились на этих телегах, поблескивало в
сумерках что-то похожее на обнаженные шашки, слышался лязг, напоминавший
звон цепей, голоса звучали громче, все это двигалось вперед и было таким же
страшным, как то, что возникает лишь в пещере сновидений.
Приближаясь, все приняло определенную форму и выступило из-за деревьев
с призрачностью видения; вся эта масса словно побелела;мало-помалу
разгоравшийся день заливалтусклымбрезжущимсветомэтоскопище,
одновременно потустороннее и живое, головы силуэтов превратились в лица
мертвецов. А было это вот что.
По дороге цепочкой тянулись семь повозок. Первые шесть имели особое
устройство. Они походили на дроги бочаров; то было нечто вроде длинных
лестниц, положенных на два колеса и переходивших на переднем конце в
оглобли. Каждые дроги или, вернее, каждую лестницу тащили четыре лошади,
запряженные цугом. Лестницы были усеяны странными гроздьями людей. При
слабом свете дня различить этих людей было еще невозможно, но их присутствие
угадывалось. По двадцать четыре человека на каждой повозке, по двенадцати с
каждой стороны, спиной друг к другу, лицом к прохожим, со свесившимися вниз
ногами, - так эти люди совершали свой путь. За спинами у них что-то
позвякивало: то была цепь; на шеях что-то поблескивало: то были железные
ошейники. У каждого отдельный ошейник, но цепь общая; таким образом эти
двадцать четыре человека, если бы им пришлось спуститься с дрог и пойти,
неминуемо составили бы единое членистоногое существо, с цепью вместо
позвоночника, извивающееся по земле почти так же, как сороконожка. На
передке и на задке каждой повозки стояло два человека с ружьями; каждый
придерживал ногами конец цепи. Ошейники были квадратные. Седьмая повозка,
четырехколесная поместительная фура с дощатыми стенками, но без верха, была
запряжена шестью лошадьми; в ней гремела куча железных котелков, чугунов,
жаровен и цепей, и лежали, вытянувшись во весь рост, связанные люди, с виду
больные. Эта фура, сквозная со всех сторон, была снабжена разбитыми
решетками, которые казались отслужившими свой срок орудиями старинного
позорного наказания.
Повозки держались середины дороги. С обеих сторон шли в два ряда
гнусного вида конвойные в складывающихся треуголках,какусолдат
Директории, грязные, рваные, омерзительные, наряженные в серо-голубые и
изодранные в клочья мундиры инвалидов и панталоны факельщиков, с красными
эполетами, желтыми перевязями, с тесаками, ружьями и палками, - настоящие
обозные солдаты. В этих сбирах приниженность попрошаек сочеталасьс
властностью палачей. Тот, кто, по видимому, был их начальником, держал в
руке бич почтаря. Эти подробности, стушеванные сумерками, всеяснее
вырисовывались в свете наступавшего дня. В голове и в хвосте шествия
торжественно выступали конные жандармы, с саблями наголо.
Процессия была такой длинной, что, когда первая повозка достигла
заставы, последняя только еще съезжала с бульвара.
По обеим сторонам дороги теснилась толпазрителей,появившаяся
неизвестно откуда и собравшаяся в мгновение ока, как это часто бывает в
Париже. В ближних улочках слышались голоса людей, окликающих друг друга, и
стук сабо огородников, бежавших взглянуть на зрелище.
Скученные на дрогах люди молча переносили тряску. Они посинели от
утреннего холода. Все были в холщовых штанах и в деревянных башмаках на босу
ногу. А в остальном их одежда являла собой причуды нищеты. Она была
отвратительно несуразна; нет ничего более мрачного, чем шутовское рубище.
Шляпы с проломанным дном, клеенчатые фуражки, ужасные шерстяные колпаки и,
рядом с блузой, черный фрак с продранными локтями; на некоторых были женские
шляпы, на других - плетушки; виднелись волосатые груди; сквозь прорехи в
одежде можно было различить татуировку: храмы любви, пылающие сердца, амуры,
а рядом лишаи и нездоровые красные пятна. Двое или трое привязали к
перекладинам дрог свисавший наподобие стремени соломенный жгут, который
служил опорой их ногам. Один из них держал в руке нечто похожее на черный
камень и, поднося его ко рту, казалось, вгрызался в него: это был хлеб.
Глаза у всех были сухие, потухшие или светившиеся недобрым светом. Конвойные
ругались; люди в цепях не издавали ни звука; время от времени слышался удар
палкой по голове или по спине; некоторые зевали; их лохмотья внушали ужас;
ноги болтались, плечи колыхались; головы сталкивались, цепи звенели, глаза
дико сверкали, руки сжимались в кулаки или неподвижно висели, как у
мертвецов; позади обоза заливались смехом ребятишки.
Эта вереница повозок, какова она ни была, наводила на мрачные мысли.
Можно было ожидать что не сегодня-завтра разразится ливень, потом еще и
еще, что рваная одежонка промокнет насквозь, что, вымокнув, эти люди не
обсохнут, озябнув, не согреются, что их мокрые холщовые штаны прилипнут к
телу, в башмаки нальется вода, что удары бича не помешают их зубам стучать,
цепь по-прежнему будет держать их за шею, ноги по-прежнему будут висеть; и
нельзя было не содрогнуться, глядя на этих людей, связанных, беспомощных,
под холодными осенними тучами и, подобно деревьям и камням, отданных на волю
дождя, студеного ветра, всех неистовств непогоды.
Палочные удары не миновали даже связанных веревками больных, неподвижно
лежавших на седьмой телеге, точно мешки с мусором.
Внезапно взошло солнце; с востока брызнул огромный луч и как будто
воспламенил все эти страшные головы. Языки развязались, полился бурный поток
насмешек, проклятий и песенок. Широкая горизонтальная струя света разрезала
надвое всю эту вереницу повозок, озарив головы и туловища, оставив ноги и
колеса в темноте. На лицах проступили мысли; это мгновение было ужасно - то
демоны глянули из-под упавших масок, то обнажили себя свирепые души. Даже
освещенное, это сборище оставалось темным. Некоторые,развеселившись,
вставили в рот трубочки от перьев и выдували на толпу насекомых, стараясь
попасть в женщин. Заря, наводя черные тени, подчеркивала жалкие профили; все
были изуродованы нищетой; это было настолько чудовищно, что, казалось,
солнечный свет потускнел, превратившись в мерцающий отблеск молнии. Повозка,
открывавшая поезд, затянула во всю мочь и загнусавила с дикой игривостью
попурри из пользовавшейся в то время известностью Весталки Дезожье; деревья
уныло шелестели листьями; в боковой аллее буржуа слушали с идиотским
блаженством эти шуточки, исполняемые призраками.
В этой процессии, как в первозданном хаосе, смешались все человеческие
бедствия. Там можно было увидеть лицевой угол всех животных; там были
старики, юноши, голые черепа, седые бороды, чудовищная циничность, угрюмая
покорность, дикие оскалы, нелепые позы, свиные рыла под фуражками, подобия
девичьих головок с выпущенными на виски завитками, детские и потому страшные
лица, тощие лики скелетов, которым не хватало только смерти. На первой
телеге сидел негр, в прошлом, быть может, невольник, который мог сравнить
свои прежние цепи с настоящими. Страшный уравнитель низов, позор, тронул все
лица; на этой ступени падения, в последних глубинах общественного дна,
испытали они последнее свое превращение: невежество, перешедшее в тупость, и
разумение, перешедшее в отчаяние. Тут не из кого было выбирать: эти люди
представляли собой как бы самые сливки грязи. Было ясно, что случайный
распорядитель гнусной процессии не распределял их по группам. Эти существа
были связаны и соединены наудачу, вероятно, по произволу алфавита, и, как
попало, погружены на повозки. Однако ужасы, собранные вместе, в конце концов
выявляют свою равнодействующую; всякое объединение несчастных дает некий
итог; каждая цепь имела общую душу, каждая телега - свое лицо. Рядом с той,
которая пела, была другая, на которой вопили; на третьей выпрашивали
милостыню; на одной скрежетали зубами; на следующей стращали прохожих; на
шестой богохульствовали; последняя была нема, как могила. Данте решил бы,
что он видит семь кругов ада в движении.
Это был зловещий марш осужденных к месту наказания, но совершался он не
на ужасной огненной колеснице Апокалипсиса, а, что еще страшнее, на позорных
тюремных повозках.
Один из конвойных, державший палку с крючком на конце, время от времени
обнаруживал намерение поворошить ею эту кучу человеческого отребья. Какая-то
старуха в толпе показывала на них пальцем мальчику лет пяти и приговаривала:
"Это тебе урок, негодник!"
Пение и брань все усиливались; наконец тот, кто казался командиром
охраны, щелкнул бичом, и по этому знаку ужасающие палочные удары, глухие и
слепые, подобно граду, обрушились на семь повозок; люди рычали, бесновались,
и это удвоило веселье уличных мальчишек, налетевших на этот гнойник, подобно
рою мух.
Взгляд Жана Вальжана стал страшен. То были уже не глаза; то было
непроницаемое стекло, заменяющее зрачок унекоторыхнесчастных,не
отражающее действительности, но словно горящее отсветами ужасов и катастроф.
Он не замечал открывшегося перед ним зрелища; его взору предстало страшное
видение. Он хотел встать, бежать, исчезнуть, - и не мог двинуть пальцем.
Иногда увиденное овладевает вами и как бы вцепляется в вас. Он застыл,
пригвожденный к месту, окаменевший, остолбенелый,спрашиваясебяв
невыразимой смутной тревоге, что означает это зловещее преследование, откуда
взялось это скопище демонов, обратившееся против него. Внезапно он поднял
руку ко лбу, - обычное движение, тех, к кому внезапно возвращается память, -
он вспомнил, что таков был постоянный маршрут, что сюда обычно сворачивали,
чтобы избежать встречи с королем, всегда возможной по дороге в Фонтенебло, и
что тридцать пять лет тому назад он сам проезжал через эту заставу.
Козетта была испугана по-другому, но не меньше. Она ничего не понимала;
у нее перехватило дыхание; то, что она видела, казалось ей невозможным.
Наконец она воскликнула:
- Отец! Что такое в этих повозках?
Жан Вальжан ответил:
- Каторжники.
- Куда же они едут?
- На каторгу.
В это время палочные удары посыпались особенно щедро и часто, к ним
прибавились удары саблей плашмя, - то было какое-то неистовство бичей и
палок;каторжникискорчились,наказаниепривелоихвсостояние
отвратительной покорности, все замолчали, бросая по сторонамвзгляды
затравленных волков.
Козетта дрожала с головы до ног.
- Отец! И все это - люди? - снова спросила она.
- Некоторые из них, - ответил несчастный.
Это был этап, выступивший до рассвета из Бисетра и направлявшийся по
дороге в Мен, чтобы обогнуть Фонтенебло, где тогда пребывал король. Этот
объезд должен был продлить ужасный путь на три или четыре дня, но, чтобы
уберечь августейшую особу от неприятного зрелища, можно,разумеется,
продолжить пытку.
Жан Вальжан вернулся домой совершенно подавленный. Такая встреча
равносильна удару; она оставляет по себе грозную память.
Однако Жан Вальжан, возвратившись с Козеттой на Вавилонскую улицу, не
заметил, чтобы она задавала еще вопросы по поводу того, что им довелось
увидеть; возможно, он был слишком погружен в себя и угнетен, чтобы
воспринять ее слова и ответить на них. Только вечером, когда Козетта уходила
спать, он услышал, как она вполголоса, словно разговаривая сама с собой,
сказала:
- О господи! Мне кажется, если бы я встретилась с кем-нибудь из этих
людей, я умерла бы только оттого, что увидела его вблизи!
К счастью, на следующий день после этой трагической встречи, в Париже,
по случаю какого-то официального торжества, состоялись празднества: парад на
Марсовом поле, фехтование шестами лодочников на Сене, представление на
Елисейских полях, фейерверки на площади Звезды, иллюминация всюду. Жан
Вальжан, изменив своим привычкам, повел Козетту на праздник, чтобы рассеять
воспоминания о вчерашнем дне и заслонить веселой суматохой, поднявшейся в
Париже, отвратительную картину, промелькнувшую перед ней накануне.
Парад, бывший приправой к празднеству, естественно вызвал круговращение
мундиров; Жан Вальжан надел форму национального гвардейца, испытывая нечто
похожее на чувство укрывшегося от опасности человека. Так или иначе цель
прогулки была, казалось, достигнута. Козетта, считавшая для себя законом
угождать отцу, согласилась на это развлечение с легкой и непритязательной
радостью, свойственной юности; впрочем, для нее всякое зрелище было внове, и
она не отнеслась слишком пренебрежительно к этому общему котлу веселья,
именуемому "народным гуляньем"; Жан Вальжан имел право думать, что он
добился своего и что в памяти Козетты не осталось и следа от мерзкого
видения.
Несколько дней спустя, утром, когда ярко светило солнце, они оба вышли
в сад - это было новым нарушением правил, установленных для себя Жаном
Вальжаном, и привычки сидеть в своей комнате, которую привила Козетте ее
печаль; Козетта, в пеньюаре, восхитительно окутанная этим небрежным утренним
нарядом, подобно звезде, прикрытой облачком, вся розовая после сна и
озаренная светом, стоя возле старика, молча ее созерцавшего растроганным
взглядом, обрывала лепестки маргаритки. Она не знала прелестного гадания:
"любит - не любит"; да и кто мог ее этому научить? Она ощипывала цветок
инстинктивно, невинно, не подозревая, что обрывать маргаритку - значит
обнажать свое сердце. Если бы существовала четвертая Грация, именуемая
Меланхолией и при этом улыбавшаяся, то она походила бы на эту Грацию. Жан
Вальжан был заворожен созерцанием беленьких пальчиков, обрывавших цветок; он
забыл обо всем, растворившись в сиянии, окружавшем девушку. Рядом, в кустах,
щебетала малиновка. Белые облачка так весело неслись по небу, словно только
что вырвались на свободу. Козетта продолжала сосредоточенно обрывать цветок;
казалось, она мечтала о чем-то, и ее мечта должна была быть очаровательной.
Внезапно, с изящной медлительностью лебедя, она повернула голову и спросила:
- Отец, а что это такое - каторга?
* Книга четвертая. ПОМОЩЬ СНИЗУ МОЖЕТ БЫТЬ ПОМОЩЬЮ СВЫШЕ *
Глава первая. РАНА СНАРУЖИ, ИСЦЕЛЕНИЕ ВНУТРИ
Так, день за днем, омрачалась их жизнь.
У них осталось только одно развлечение, некогда бывшее счастьем, -
оделять хлебом голодных и одеждой страдавших от холода. Навещая бедняков,
Жан Вальжан и Козетта, которая часто сопровождала его, чувствовали, как
вновь оживает в них что-то от былой задушевной их близости; иногда, если
случался хороший день и удавалось помочь многим страдальцам, согреть и
порадовать многих малышей, Козетта вечером была несколько веселее. Именно в
эту пору их жизни они и посетили конуру Жондрета.
На следующее же утро после этого посещения Жан Вальжан появился в доме
спокойный, как всегда, но с широкой раной на левой руке, воспалившейся,
злокачественной и похожей на ожог; о причине ее он сказал уклончиво. Из-за
этой раны его целый месяц лихорадило, и он сидел дома. Обращаться к врачу он
не хотел. Когда Козетта настаивала, он отвечал: "Позови ветеринара".
Козетта перевязывала рану утром и вечером с такойбожественной
кротостью, с таким выражением ангельского счастья быть ему полезной, что Жан
Вальжан чувствовал, как к немувозвращаетсяпрежняярадость,как
рассеиваются его опасения и тревоги. Глядя на Козетту, он твердил: "О
целебная рана! О целебная болезнь!"
Пока отец был болен, Козетта покинула особняк: она снова полюбила
флигелек и дворик. Почти весь день она проводила с Жаном Вальжаном и читала
ему книги по его выбору, главным образом путешествия. Жан Вальжан воскресал;
его счастье вновь расцветало, сияя неизъяснимым светом; Люксембургский сад,
молодой неизвестный бродяга, охлаждение Козетты - все эти тучи не застилали
больше его души. Он даже сказал себе: "Я все это выдумал. Я старый
сумасброд".
Его счастье было так велико, что страшная и столь неожиданная встреча с
семейством Тенардье в конуре Жондрета почти не затронула его. Он успел
ускользнуть, его след был потерян. Что ему до остального! Если он и
вспоминал о ней, то лишь с чувством жалости к этим несчастным. "Теперь они в
тюрьме, - думал он, - и уже не в состоянии мне вредить, но какая жалкая,
несчастная семья!"
Об отвратительном видении на Менской заставе Козетта большене
заговаривала.
В монастыре сестра Мехтильда преподавала Козетте музыку. У Козетты был
голос малиновки, наделенной душой, и порой, вечерами, в скромном жилище
раненого, она пела печальные песенки, радовавшие Жана Вальжана.
Наступила весна; сад в это время года был так прекрасен, что Жан
Вальжан сказал Козетте: "Ты никогда не гуляешь в саду, поди прогуляйся". -
"Хорошо, отец", - сказала Козетта.
Исполняя его желание, она снова начала гулять в саду, большею частью
одна, потому что, как мы уже упоминали, Жан Вальжан, по всей вероятности
боясь быть замеченным через решетку, почти никогда не ходил в сад.
Его рана дала другое направление мыслям обоих.
Козетта, увидев, что отцу стало легче, что он выздоравливает и кажется
счастливым, испытывала удовлетворение, которого она даже не приметила сама,
настолько естественно и незаметно оно пришло. Кроме того, был март, дни
становились длиннее, зима проходила, а она всегда уносит с собой что-то от
наших горестей; потом наступил апрель - этот рассвет лета, свежий, как заря,
веселый, как детство, иногда плаксивый, как новорожденный. Природа в этом
месяце полна пленительного мерцающего света, льющегося с неба, из облаков,
от деревьев, лугов и цветов в человеческое сердце.
Козетта была еще слишком молода, чтобы не проникнуться этой радостью
апреля, который был сам похож на нее. Нечувствительно и незаметно для нее
мрачные мысли исчезали. Весной в опечаленной душе становится светлее, как в
ясный полдень в подвале. Да Козетта особенно и не печалилась уж так сильно.
Это было очевидно, хотя она и не отдавала себе в том отчета. Утром, часов
около десяти, после завтрака, когда ей удавалось увлечь отца на четверть
часа в сад и погулять с ним на солнышке возле крылечка, поддерживая его
больную руку, она сама не замечала, что то и дело смеялась и была счастлива.
Жан Вальжан с радостью убеждался, что она снова становится свежей и
румяной.
- О целебная рана! - тихонько повторял он.
И он был благодарен Тенардье.
Как только рана зажила, он возобновил свои одинокие вечерние прогулки.
Но было бы заблуждением думать, что можно без всяких приключений гулять
одному вечерами по малонаселенным окраинам Парижа.
Глава вторая. ТЕТУШКА ПЛУТАРХ БЕЗ ТРУДА ОБЪЯСНЯЕТ НЕКОЕ ЯВЛЕНИЕ
Как-то вечером маленькому Гаврошу нечего было есть; он вспомнил, что не
обедал и накануне; это становилось скучным. Он решил попытаться поужинать и
отправился побродить в пустынных местах за Сальпетриер; именно там и можно
было рассчитывать на удачу. Где нет никого, что-нибудь да найдется. Он
добрался до какого-то поселка; ему показалось, что это деревня Аустерлиц.
Однажды, разгуливая там, он заметил старый сад, где появлялись старик и
старуха, а в этом саду - довольно сносную яблоню. Возле яблони находилось
нечто вроде неплотно прикрытого ларя для хранения плодов, откуда можно было
стащить яблоко. Яблоко - это ужин; яблоко - это жизнь. Яблоко погубило
Адама, но могло спасти Гавроша. За садом была пустынная немощеная улочка, за
отсутствием домов окаймленная кустарником; сад от улицы отделяла изгородь.
Гаврош направился к этому саду, нашел улочку, узнал яблоню, убедился,
что ларь для плодов на месте, и внимательно обследовал изгородь; а что такое
изгородь? - раз-два, и перескочил. Вечерело, на улице не было ни души, время
казалось подходящим. Гаврош собрался уже идти на приступ, новдруг
остановился. В саду разговаривали. Гаврош посмотрел сквозь щель в изгороди.
В двух шагах от него, по ту сторону изгороди, как раз против места,
которое он наметил, чтобы проникнуть внутрь, лежал камень, служивший
скамьей; на этой скамье сидел старик, хозяин сада, а перед ним стояла
старуха. Старуха брюзжала. Гаврош, не отличавшийся скромностью, прислушался.
- Господин Мабеф! - сказала старуха.
"Мабеф! - подумал Гаврош. - Вот потеха!"
Старик не шевельнулся. Старуха повторила:
- Господин Мабеф!
Старик, не поднимая глаз, наконец отозвался:
- Что скажете, тетушка Плутарх?
"Тетушка Плутарх! - подумал Гаврош. - Да это прямо умора!"
Тетушка Плутарх заговорила, и старик вынужден был вступить с ней в
беседу.
- Хозяин недоволен.
- Почему?
- Мы должны за девять месяцев.
- Через три месяца мы ему будем должны за двенадцать.
- Он говорит, что выставит нас.
- Что ж, я пойду.
- Зеленщица просит денег. И нет больше ни одной охапки поленьев. Чем вы
будете отапливаться зимой? У нас нет дров.
- Зато есть солнце.
- Мясник больше не дает в долг и не хочет отпускать говядину.
- Это очень кстати. Я плохо переношу мясо. Это для меня слишком тяжелая
пища.
- Что же подавать на обед?
- Хлеб.
- Булочник требует по счету и говорит, что раз нет денег, не будет и
хлеба.
- Хорошо!
- Что же вы будете есть?
- У нас есть яблоки.
- Но, сударь, ведь нельзя жить просто так, без денег.
- У меня их нет.
Старуха ушла, старик остался один. Он погрузился в размышления. Гаврош
тоже размышлял. Почти совсем стемнело.
Вместо того чтобы перебраться через изгородь, Гаврош уселся под ней -
таково было первое следствие его размышлений. Внизу ветки кустарника были
немного реже.
"Смотри-ка, - воскликнул про себя Гаврош, - да тут настоящая спальня!"
Забравшись поглубже, он свернулся в комочек. Спиной он почти касался скамьи
дедушки Мабефа. Он слышал дыхание старика.
Вместо того чтобы пообедать, он попытался заснуть.
Сон кошки - сон вполглаза. Гаврош и сквозь дремоту караулил.
Бледное сумеречное небо отбрасывало белый отсвет на землю, и улица
обозначалась сизой полосой между двумя рядами темных кустов.
Внезапно на этой белесоватой ленте возникли два силуэта. Один шел
впереди, другой - на некотором расстоянии сзади.
- А вон и еще двое, - пробормотал Гаврош.
Первый силуэт напоминал старого, согбенного, задумчивогобуржуа,
одетого более чем просто, вышедшего побродить вечерком под звездным небом и
ступавшего медленно, по-стариковски.
Другой был тонкий, стройный, подтянутый. Он соразмерял свои шаги с
шагом первого, но в преднамеренной медлительности его походки чувствовались
гибкость и проворство. В нем было что-то хищное и внушавшее беспокойство;
вместе с тем весь его облик выдавал "модника", по выражению того времени. У
него была отличная шляпа, черный сюртук в талию, хорошо сшитый и, вероятно,
из прекрасного сукна. В том, как он держал голову, сквозила сила и
изящество, а под шляпой, в сумерках, можно было различить бледный юношеский
профиль и розу во рту. Этот второй силуэт был хорошо знаком Гаврошу: то был
Монпарнас.
Что же касается первого, то о нем нельзя было ничего сказать, кроме
того, что это добродушный на вид старик.
Гаврош уставился на них.
Один из этих двух прохожих, по-видимому, имел какие-то виды на другого.
Гаврош мог наблюдать, что произойдет дальше. Его спальня очень кстати
оказалась удобным укрытием.
Монпарнас на охоте, в такой час, в таком месте - это не обещало ничего
хорошего. Гаврош почувствовал, как его мальчишеская душа прониклась жалостью
к старику.
Что делать? Вмешаться? Это будет помощью одного слабосильного другому!
Монпарнас бы только посмеялся. Гаврош был уверен, что этот страшный
восемнадцатилетний бандит справится со стариком и ребенком в два счета.
Пока Гаврош раздумывал, нападение былосовершено,внезапноеи
отвратительное. Нападение тигра на оленя, паука на муху.Монпарнас,
неожиданно бросив розу, прыгнул на старика, схватил его за ворот, стиснул
руками и повис на нем. Гаврош едва удержался от крика. Мгновение спустя один
из прохожих лежал под другим, придавленный, хрипящий, бьющийся; каменное
колено упиралось ему в грудь. Но только произошло не совсем то, чего ожидал
Гаврош. Лежавший на земле был Монпарнас; победителем был старик. Все это
произошло в нескольких шагах от Гавроша.
Старик устоял на ногах и на удар ответил ударом такой страшной силы,
что нападающий и его жертва мгновенно поменялись ролями.
"Ай да старик!" - подумал Гаврош и, не удержавшись, захлопал в ладоши.
Но его рукоплескания не были услышаны. Они не донеслись до слуха занятых
борьбой и прерывисто дышавших противников, оглушенных друг другом.
Воцарилась тишина. Монпарнас перестал отбиваться. Гаврош подумал: "Уж
не прикончил ли он его?"
Старик не произнес ни слова, ни разу не крикнул. Потом он выпрямился, и
Гаврош услышал, как он сказал Монпарнасу:
- Вставай.
Монпарнас поднялся, но старик все еще держал его. У Монпарнаса был
униженный и разъяренный вид волка, пойманного овцой.
Гаврош смотрел во все глаза и слушал во все уши. Он забавлялся от души.
Он был вознагражден за свое добросовестное беспокойство зрителя. До
него долетел разговор, приобретавший в ночной тьме трагический оттенок.
Старик спрашивал, Монпарнас отвечал:
- Сколько тебе лет?
- Девятнадцать.
- Ты силен и здоров. Почему ты не работаешь?
- Ну, это скучно.
- Чем же ты занимаешься?
- Бездельничаю.
- Говори серьезно. Можно ли сделать что-нибудь для тебя? Кем бы ты
хотел быть?
- Вором.
Воцарилось молчание. Казалось, старик глубоко задумался. Он стоял
неподвижно, не выпуская, однако, Монпарнаса.
Время от времени молодой бандит, сильный и ловкий, делал внезапные
движения животного, пойманного в капкан. Он вырывался, пыталсядать
подножку, бешено извивался всем телом, стараясь ускользнуть.Старик,
казалось, этого не замечал, держа обе его руки в одной своей с властным
спокойствием беспредельной силы.
Задумчивость старика длилась несколько минут,потом,пристально
взглянув на Монпарнаса, он слегка повысил голос и среди обступившей их тьмы
обратился к нему с чем-то вроде торжественной речи, которую Гаврош выслушал,
не проронив ни звука.
- Дитя мое, из-за своей лени ты начинаешь влачить самое тяжкое
существование. Ты объявляешь себя бездельником? Так готовься же работать! Ты
видел одну страшную машину? Она называется прокатным станом. Следует ее
остерегаться - она кровожадна и коварна; стоит ей только схватить человека
за полу, как он весь будет втянут в нее. Праздность подобна этой машине.
Остановись, пока еще есть время, и спасайся! Иначе конец; не успеешь
оглянуться, как попадешь в шестерню. И раз ты пойман, не надейся больше ни
на что. За работу, лентяй! Отдых кончился. Железная рука неумолимого труда
схватила тебя. Зарабатывать на жизнь, делать свое дело, выполнять свой долг
- ты этого не хочешь? Жить как другие тебе скучно? Ну так вот! Ты будешь
жить иначе. Работа - закон; кто отказывается от нее, видя в ней скуку,
узнает ее как мучительное наказание. Раз ты не хочешь быть тружеником, то
станешь рабом. Труд если и отпускает нас, то только для того, чтобы снова
схватить, но уже по-иному; раз ты не хочешь быть его другом, то будешь его
невольником. Ты не хотел честной человеческой усталости?Тыбудешь
обливаться потом грешника в преисподней! Когда другие будут петь, ты будешь
хрипеть. Ты увидишь издали, снизу, как другие работают, и тебе покажется,
что они отдыхают. Пахарь, жнец, матрос, кузнец явятся тебе, залитые светом,
подобно блаженным в раю. Что за свет излучает наковальня! Вести плуг, вязать
снопы - какое наслаждение! Варка на свободе под ветром, - ведь это праздник!
А ты, лентяй, работай киркой, таскай, ворочай, двигайся! Плетись в своем
ярме, ты уже стал вьючным животным в адской запряжке! Ничего не делать - это
твоя цель? Ну так вот! Ни одной недели, ни одного дня, ни одного часа без
изнеможения. Поднять что-нибудь станет для тебя мукой. Каждая минута
заставит трещать твои мускулы. Что для других будет легким, как перышко, то
для тебя будет каменной глыбой. Вещи, самые простые, покажутся тебе
непреодолимой крутизной. Жизнь станет чудовищнойдлятебя.Ходить,
двигаться, дышать - какая тяжелая работа! Твои легкие будут казаться тебе
стофунтовой тяжестью. Здесь пройти или там - станет для тебя трудно
разрешимой задачей. Любой человек, желающий выйти из дому, отворяет дверь, и
готово - он на улице. Для тебя же выйти из дому - значит пробуравить стену.
Чтобы очутиться на улице, что обычно делают? Спускаются по лестнице; ты же
разорвешь простыни, совьешь веревку, потом вылезешь в окно и на этой нити
повиснешь над пропастью, - и это будет ночью, в дождь, в бурю, в ураган;
если же веревка окажется слишком короткой, у тебя останется только один
способ спуститься - упасть. Упасть, как придется. Или же тебе придется
карабкаться в дымоходе, рискуя сгореть, или ползти по стокам отхожих мест,
рискуя утонуть. Я уж не говорю о дырах, которые нужно прикрывать, о камнях,
которые нужно вынимать и снова вставлять двадцать раз в день, о штукатурке,
которую нужно прятать в тифяке. Допустим, перед тобой замок; у горожанина в
кармане есть ключ, изготовленный слесарем. А ты, если захочешь обойтись без
ключа, будешь обречен на изготовление страшной, диковинной вещи. Ты возьмешь
монету в два су и разрежешь ее на две пластинки. При помощи каких
инструментов? Ты их изобретешь. Это уж твоя забота. Потом ты выскоблишь
внутри эти две пластинки, стараясь не попортить их поверхности, и нарежешь
их винтом так, чтобы они плотно скреплялись друг с другом, как дно и крышка.
Свинченные таким образом, они ничем себя не выдадут. Для надзирателей, -
ведь за тобой будут следить, - это просто монета в два су, для тебя -
ящичек. Что же ты спрячешь в него? Маленький кусочек стали. Часовую
пружинку, на которой ты сделаешь зубцы и которая превратится в пилочку. Этой
пилочкой, длиной с булавку, спрятанной в твою монету, ты должен будешь
перепилить замочный язычок и задвижку, дужку висячего замка, перекладину в
твоем окне и железное кольцо на твоей ноге. Изготовив этот изумительный,
дивный инструмент, свершив все эти чудеса искусства, ловкости, сноровки,
терпенья, что ты получишь в награду, если обнаружат твое изобретение?
Карцер. Вот твое будущее. Лень, праздность - да ведь это омут! Ничего не
делать - печальное решение, знаешь ли ты это? Жить за счет общества? Быть
бесполезным, то есть вредным! Это ведет прямо в глубь нищеты. Горе тому, кто
хочет быть тунеядцем! Он станет отвратительным червем. А, тебе не нравится
работать? У тебя только одна мысль - хорошо попить, хорошо поесть, хорошо
поспать? Так ты будешь пить воду, ты будешь есть черный хлеб, ты будешь
спать на досках, в железных цепях, сковывающих твое тело, и ночью будешь
ощущать их холод. Ты разобьешь эти цепи, ты убежишь? Отлично. Ты поползешь
на животе в кусты, и ты будешь есть траву, как зверь. И тебя поймают. И ты
проведешь целые годы в подземной тюрьме, прикованный к стене, нащупывая
кружку, чтобы напиться, будешь грызть ужасный тюремный хлеб, от которого
отказались бы собаки, будешь есть бобы, изъеденные до тебя червями. Ты
станешь мокрицей, живущей в погребе. Пожалей же себя, невластное дитя, ведь
ты еще так молод, не прошло и двадцати лет с тех пор, как ты лежал у груди
кормилицы; наверно, и мать у тебя еще жива! Заклинаю тебя, послушайся меня.
Ты хочешь платья из тонкого черного сукна, лакированных туфель, завитых
волос, ты хочешь умащать свои кудри душистым маслом, нравиться женщинам,
быть красивым? Ты будешь обрит наголо, одет в красную куртку и деревянные
башмаки. Ты хочешь носить перстни - на тебя наденут ошейник. Если ты
взглянешь на женщину - получишь удар палкой. Ты войдешьвтюрьму
двадцатилетним юношей, а выйдешь пятидесятилетним стариком! Ты войдешь туда
молодой, румяный, свежий, у тебя сверкающие глаза, прекрасныезубы,
великолепные волосы, а выйдешь согнувшийся, разбитый, морщинистый, беззубый,
страшный, седой! О бедное мое дитя, ты на ложном пути, безделье подает тебе
дурной совет! Воровство - самая тяжелая работа! Поверь мне, не бери на себя
этот мучительный труд - лень. Быть мошенником не легко. Гораздо легче быть
честным человеком. А теперь иди и подумай о том, что я тебе сказал. Кстати,
чего ты хотел от меня? Тебе нужен мой кошелек? На, бери.
Отпустив Монпарнаса, старик положил ему в руку кошелек. Монпарнас
взвесил его на руке и, с привычной осторожностью, как если бы он украл его,
тихонько опустил в задний карман сюртука.
Затем старик повернулся и спокойно продолжал прогулку.
- Дуралей! - пробормотал Монпарнас.
Кто был этот добрый старик? Читатель, без сомнения, догадался.
Озадаченный Монпарнас смотрел, как он исчезает в сумерках. Эти минуты
созерцания были для него розовыми.
В то время как старик удалялся, Гаврош приближался.
Бросив искоса взгляд на изгородь, Гаврош убедился, что папаша Мабеф,
по-видимому, задремавший, все еще сидит на скамье. Мальчишка вылез из кустов
и тихонько пополз к Монпарнасу, который стоял к нему спиной. Невидимый во
тьме, он неслышно подкрался к нему, осторожно засунул руку в задний карман
его черного изящного сюртука, схватил кошелек, вытащил руку и пополз
обратно, как уж, ускользающий в темноте. Монпарнас, не имевший никаких
оснований остерегаться и задумавшийся первый раз в жизни, ничего не заметил.
Гаврош, вернувшись к тому месту, где сидел папаша Мабеф, перекинул кошелек
через изгородь и пустился бежать со всех ног.
Кошелек упал на ногу папаши Мабефа. Это его разбудило. Он наклонился и
поднял кошелек. Ничего не понимая, он открыл его. То был кошелек с двумя
отделениями; в одном лежало немного мелочи, в другом - шесть золотых монет.
ГосподинМабефвполнойрастерянностиотнеснаходкусвоей
домоправительнице.
- Это упало с неба, - сказала тетушка Плутарх.
* Книга пятая, КОНЕЦ КОТОРОЙ НЕ ПОХОЖ НА НАЧАЛО *
Глава первая. УЕДИНЕННОСТЬ В СОЧЕТАНИИ С КАЗАРМОЙ
Горе Козетты, такое острое, такое тяжкое четыре или пять месяцев тому
назад, незаметно для нее начало утихать. Природа, весна, молодость, любовь к
отцу, ликование птиц и цветов заставили мало-помалу, день за днем, капля за
каплей, просочиться в эту столь юную, девственную душу нечто походившее на
забвение. Действительно ли огонь в ней погасал или же только покрывался
слоем пепла? Во всяком случае, она почти не ощущала того, что прежде жгло ее
и мучило.
Однажды она вдруг вспомнила Мариуса: "Как странно! - сказала она себе.
- Я больше о нем не думаю".
На той же неделе, проходя мимо садовой решетки, она заметила блестящего
уланского офицера, в восхитительном мундире, с осиной талией, девичьими
щечками, с саблей на боку, нафабренными усами, блестящим кивером и сигарой в
зубах. У него были белокурые волосы, голубые глаза навыкате, красивое
круглое лицо с пустыми глазамиинахальнымвыражением-полная
противоположность Мариусу. Козетта подумала, что этот офицер, наверное, из
полка, размещенного в казармах на Вавилонской улице.
На следующий день она увидела его снова. Она запомнила час.
Была ли это простая случайность, но только теперь она видела его почти
каждый день.
Приятели офицера заметили, что в этом "запущенном" саду, за этой ржавой
решеткой в стиле рококо, почти всегда обретается довольно миловидное
создание в те часы, когда мимо проходит красавец-лейтенант, небезызвестный
читателю Теодюль Жильнорман.
- Послушай, - говорили они ему, - тут есть малютка, которая умильно на
тебя поглядывает, обрати на нее внимание!
- Вот еще! Стану я обращать внимание на всех девчонок, которые на меня
поглядывают! - отвечал улан.
Это было как раз в то время, когда Мариус был уже близок к агонии и
повторял: "Только бы снова увидеть ее перед смертью!" Если бы его желание
осуществилось и он увидел Козетту, поглядывавшую на улана, он, не произнеся
ни слова, умер бы с горя.
Кто был бы в этом виноват? Никто.
Мариус принадлежал к числу людей, которые, погрузившись в печаль, в ней
и пребывают; Козетта - к числу тех, которые, окунувшись в нее, выплывают.
Кроме того, Козетта переживала то опасное время, то роковое состояние
предоставленной самой себе мечтательной женской души, когда сердце молодой
одинокой девушки походит на усики виноградной лозы, цепляющейся по прихоти
случая за капитель мраморной колонны или за стойку кабачка. Это быстролетное
и решающее время опасно для всякой сироты, бедна она или богата, потому что
богатство не защищает от дурного выбора: вступают в неравный брак и в высшем
обществе, подлинное неравенство в браке - это неравенство душ. Молодой
человек, безвестный, без имени, без состояния, может оказаться мраморной
колонной, поддерживающей храм великих чувств и великих идей, а какой-нибудь
светский человек, богатый и самодовольный, щеголяющий начищенными сапогами и
лакированными словами, если его рассмотреть не извне, а изнутри, что
доступно только его жене, оказывается полным ничтожеством, подверженным
свирепым, гнусным и пьяным страстям, - настоящей кабацкой стойкой.
Что же таилось в душе Козетты? Утихшая или заснувшая страсть; витавшая
ли там любовь, нечто прозрачное, сверкающее, но замутненное на некоторой
глубине и темное на дне? Образ красивого офицера отражался на поверхности
этой души. Было ли там, в глубине, какое-то воспоминание? В самой глубине?
Быть может, Козетта и не знала об этом. Вдруг произошел странный случай.
Глава вторая. СТРАХИ КОЗЕТТЫ
В первой половине апреля Жан Вальжан куда-то уехал. Как известно, ему
случалось уезжать иногда, хотя и редко. Уезжал он на день, на два. Куда?
Никто этого не знал, даже Козетта. Только раз она провожала его в фиакре до
глухого переулка, на углу которого можно было прочитать: "Дровяной тупик".
Там он сошел, и фиакр отвез Козетту обратно на Вавилонскую улицу. Обычно Жан
Вальжан предпринимал эти маленькие путешествия, когда в доме не было денег.
Итак, Жан Вальжан был в отсутствии. Уезжая, он сказал: "Я вернусь через
три дня".
Вечером Козетта была одна в гостиной. Чтобы развлечься, она открыла
фисгармонию и начала петь, аккомпанируя себе. "В лесу заблудились охотники!"
- хор из Эврианты, быть может, самое прекрасное из всех музыкальных
произведений. Окончив, она задумалась.
Внезапно в саду послышались шаги.
Это не мог быть ее отец, он отсутствовал. Это не могла быть Тусен, она
спала. Было десять часов вечера.
Она подошла к окну гостиной, закрытому внутренней ставней, и приникла к
ней ухом.
Ей показалось, что это мужские шаги и что ходят очень осторожно.
Она быстро поднялась на второй этаж, в своюкомнату,открыла
прорезанную в ставне форточку и выглянула в сад. На небе сияла полная луна.
Было светло, как днем.
В саду никого не оказалось.
Она открыла окно. В саду было спокойно, а на улице, насколько удавалось
разглядеть, - пустынно, как всегда.
Козетта подумала, что ошиблась; очевидно, ей только показалось, что она
слышала шум. Это была галлюцинация, вызванная чудесным, мрачным хором
Вебера, который открывает духу пугающие неведомые глубины и трепещет перед
вами, подобно дремучему лесу, - хором, где слышится потрескивание сухих
веток под торопливыми шагами скрывающихся в сумраке охотников. Она перестала
об этом думать.
Козетта была не из робких. В ее жилах текла кровь простолюдинки,
босоногой искательницы приключений. Припомним, что она более походила на
жаворонка, чем на голубку. В основе ее характера лежали нелюдимость и
смелость.
На другой день вечером, но раньше, когда еще только стало темнеть, она
гуляла в саду. От неясных мыслей, кружившихся у нее в голове, ее отвлекал
шум, подобный вчерашнему; ей начинало казаться, что она ясно слышит, как
кто-то ходит в темноте под деревьями, не очень далеко от нее. Она подумала,
что ничто так не напоминает шаги человека в траве, как шорох двух качающихся
веток, задевающих одна другую, и не встревожилась. Впрочем, она ничего и не
видела.
Она вышла из "зарослей"; ей оставалось лишь пересечь зеленую лужайку,
чтобы дойти до крыльца. Когда Козетта направилась к дому, луна отбросила ее
- тень на эту лужайку.
Козетта остановилась в испуге.
Рядом с ее тенью луна отчетливо вырисовывала на траве другую тень,
внушившую ей страх и ужас, - тень в круглой шляпе.
Казалось, это была тень человека, стоявшего у самых зарослей, в
двух-трех шагах от Козетты.
Она не могла ни заговорить, ни крикнуть, ни позвать, ни пошевельнуться,
ни повернуть голову.
Наконец собралась с духом и оглянулась.
Никого не было.
Она посмотрела на землю. Тень исчезла. Она вернулась в заросли, смело
обыскала все углы, дошла до решетки и ничего не обнаружила.
Она вся похолодела. Неужели это новая галлюцинация? Может ли это быть?
Два дня подряд! Одна галлюцинация - это еще куда ни шло, но две? Особенно
тревожило ее то, что тень безусловно не была привидением. Привидения не
носят круглых шляп.
На следующий день Жан Вальжан возвратился. Козетта рассказала ему все,
что ей послышалось и привиделось. Она ожидала, что отец ее успокоит и, пожав
плечами, скажет: "Ты глупышка".
Но Жан Вальжан задумался:
- Тут что-нибудь есть, - сказал он.
Под каким-то предлогом он оставил ее и отправился в сад, и она
заметила, что он очень внимательно осматривал решетку.
Ночью она проснулась, на этот раз она ясно услышала, что кто-то ходит
возле крыльца под ее окном. Она подбежала к форточке и открыла ее. В саду
был человек с большой палкой в руке. Она уже собралась крикнуть, как вдруг
луна осветила профиль этого человека. То был ее отец.
Она снова улеглась, подумав: "Значит, он очень встревожен!"
Жан Вальжан провел в саду эту ночь и две следующих. Козетта видела его
в щель ставни.
На третью ночь убывающая луна начала подниматься позже, и, возможно,
.
1
,
,
,
2
.
,
,
3
,
,
4
,
,
5
.
.
-
6
.
,
,
7
-
.
8
,
,
,
9
.
,
.
10
.
11
,
,
.
12
.
.
13
:
"
,
,
"
.
,
14
,
.
15
.
,
,
16
-
,
-
.
17
.
,
,
18
.
19
,
20
.
,
-
21
.
.
22
,
,
.
23
,
.
.
24
,
,
.
25
.
26
,
.
27
.
,
,
28
"
"
"
"
"
"
.
29
,
:
"
,
30
!
"
"
-
"
.
31
,
"
"
.
,
32
,
.
,
33
?
34
,
.
35
,
,
,
,
36
,
,
.
37
,
:
"
?
!
38
?
!
?
39
!
,
,
40
?
41
!
"
:
"
,
42
?
"
43
,
,
44
.
45
,
,
.
46
-
,
,
47
,
,
,
48
,
,
,
,
49
,
-
,
,
,
50
,
.
,
51
,
,
52
,
53
.
.
54
,
55
,
.
56
,
:
.
57
,
58
.
59
,
60
.
61
,
,
62
,
63
,
:
"
64
!
"
65
.
66
,
,
;
,
67
,
,
68
.
69
,
-
,
,
70
.
-
71
.
72
73
74
75
.
76
77
78
79
.
80
-
81
.
.
82
,
,
83
,
,
,
84
.
,
-
,
-
85
,
-
,
"
"
86
.
.
87
.
,
88
.
,
;
89
;
,
90
.
?
,
91
;
,
,
92
-
,
.
,
93
.
94
.
,
95
,
,
96
.
97
,
,
98
,
,
-
,
99
.
,
100
,
,
,
.
101
.
-
102
,
,
103
,
:
104
-
!
105
,
,
:
"
106
,
"
.
,
,
107
:
"
,
,
!
"
108
,
,
,
109
:
110
-
?
,
!
111
,
.
112
"
!
-
.
-
.
113
"
.
114
!
!
115
,
116
:
117
,
.
118
,
,
119
,
.
120
:
,
,
121
,
;
122
,
,
123
:
"
!
"
124
,
125
:
"
,
126
"
.
127
.
,
128
,
-
.
?
129
.
"
,
130
,
,
:
131
-
?
132
,
133
;
134
,
,
135
,
,
,
136
.
137
-
,
138
,
,
,
139
,
140
.
,
,
141
.
142
"
!
,
?
?
,
143
,
,
!
:
"
,
?
"
144
,
?
"
145
"
,
-
,
-
!
?
146
!
?
!
,
!
?
147
!
,
148
,
,
,
149
,
,
,
,
150
,
,
,
,
,
151
,
,
,
,
152
,
,
,
,
,
153
,
,
,
,
154
,
,
,
,
155
,
,
,
-
,
,
156
,
,
-
,
!
157
,
,
,
158
-
159
!
"
160
.
161
,
;
,
162
.
,
.
163
.
.
164
.
.
165
.
"
,
166
?
"
-
.
167
,
,
,
.
168
.
,
169
,
.
.
170
,
,
,
171
:
,
172
.
,
,
173
,
;
174
.
175
,
,
.
176
.
177
,
,
:
178
-
?
179
.
180
-
,
-
.
181
.
,
182
.
.
.
183
:
184
-
?
185
-
,
-
.
186
.
187
,
?
188
?
?
189
;
,
190
:
"
?
"
;
191
,
.
192
,
,
193
,
,
194
!
,
195
,
196
!
197
,
,
!
198
,
199
-
,
!
200
:
"
!
"
201
,
.
,
202
.
.
203
,
-
.
-
204
,
.
205
.
,
,
,
206
,
.
207
,
208
,
209
,
.
210
,
.
211
.
.
.
212
,
.
,
213
;
,
?
-
?
214
;
,
215
.
,
,
,
216
,
,
,
217
,
,
,
218
;
,
219
,
220
,
,
221
.
222
,
,
,
223
.
.
224
,
.
225
:
226
-
?
227
:
228
-
.
229
,
,
,
,
230
:
231
-
,
?
?
232
-
?
,
-
.
233
,
234
,
,
235
,
-
,
,
,
.
236
237
238
239
.
240
241
242
243
.
244
.
245
,
,
,
246
.
247
-
.
;
,
248
.
,
,
249
-
.
,
250
,
,
,
251
:
,
,
252
.
-
253
,
-
,
.
254
,
,
255
,
;
256
,
,
257
,
,
,
258
.
259
!
260
,
,
261
,
.
262
,
-
,
,
263
,
!
264
-
,
265
,
,
.
266
,
.
,
,
.
267
.
,
.
268
,
-
269
.
.
270
,
,
271
,
,
.
272
,
,
273
,
,
274
,
.
.
275
.
,
-
.
276
,
,
277
,
.
278
,
;
279
:
,
,
280
.
,
,
281
,
,
,
,
282
.
283
,
,
284
.
285
,
,
286
,
,
,
287
.
,
-
288
.
,
289
,
,
,
290
.
,
,
-
291
,
,
292
.
-
-
293
,
;
294
,
,
.
295
;
;
-
296
,
.
297
,
298
.
,
;
299
;
,
300
,
.
301
,
,
-
302
,
,
.
303
.
,
304
,
,
,
305
,
,
.
306
,
.
,
,
307
.
308
:
309
-
!
-
.
310
.
311
.
312
,
,
,
313
,
.
314
,
,
,
315
.
316
-
,
,
.
317
,
318
-
;
,
319
,
.
,
,
320
,
.
,
321
.
,
,
322
,
;
323
,
,
;
324
,
325
.
-
,
326
-
,
,
327
,
,
328
,
,
.
329
,
-
330
;
;
-
331
,
332
,
333
.
.
334
.
335
.
;
336
,
337
.
,
,
,
338
.
.
339
,
340
.
,
341
,
,
,
342
,
-
.
-
343
:
;
-
:
344
.
,
;
345
,
,
346
,
347
,
,
.
348
;
349
.
.
,
350
,
,
351
;
,
,
352
,
,
,
,
353
.
,
,
354
,
355
.
356
.
357
,
358
,
,
,
,
-
359
,
360
,
,
,
,
-
361
.
362
.
,
,
,
,
363
.
,
,
364
.
365
,
.
366
,
,
367
,
.
368
,
369
,
370
.
,
,
371
,
.
372
.
373
.
374
.
.
375
;
,
.
376
,
,
,
377
,
;
378
,
-
;
;
379
:
,
,
,
380
.
381
,
382
.
383
,
,
,
:
.
384
,
.
385
;
;
386
;
;
;
387
,
;
,
,
388
,
,
389
;
.
390
,
,
.
391
-
,
392
,
,
,
,
393
,
,
,
394
,
,
,
395
-
,
-
;
396
,
,
,
,
397
,
,
398
,
,
.
399
,
400
,
.
401
;
402
.
,
403
,
.
404
,
,
405
.
;
-
406
-
,
.
407
,
.
,
,
408
,
409
.
,
,
;
410
;
,
,
,
411
,
.
,
412
,
413
;
414
;
415
,
.
416
,
,
417
.
;
418
,
,
,
,
,
419
,
,
,
,
420
,
421
,
,
.
422
,
,
,
,
423
.
,
,
424
;
,
,
425
:
,
,
426
,
.
:
427
.
,
428
.
429
,
,
,
,
430
,
.
,
,
431
;
432
;
,
-
.
,
433
,
,
;
434
;
;
;
435
;
,
.
,
436
.
437
,
438
,
,
,
439
.
440
,
,
441
.
-
442
:
443
"
,
!
"
444
;
,
445
,
,
,
446
,
,
;
,
,
447
,
,
448
.
449
.
;
450
,
,
451
,
.
452
;
453
.
,
,
,
-
.
454
.
,
455
,
,
,
456
,
,
457
,
.
458
,
-
,
,
,
-
459
,
,
,
460
,
,
461
.
462
-
,
.
;
463
;
,
,
.
464
:
465
-
!
?
466
:
467
-
.
468
-
?
469
-
.
470
,
471
,
-
-
472
;
,
473
,
,
474
.
475
.
476
-
!
-
?
-
.
477
-
,
-
.
478
,
479
,
,
.
480
,
,
481
,
,
,
482
.
483
.
484
;
.
485
,
,
486
,
,
487
;
,
,
488
.
,
489
,
,
,
,
490
:
491
-
!
,
-
492
,
,
!
493
,
,
,
494
-
,
:
495
,
,
496
,
,
.
497
,
,
,
498
,
499
,
,
.
500
,
,
501
;
,
502
.
503
,
,
.
,
504
,
505
,
;
,
,
506
,
507
"
"
;
,
508
509
.
510
,
,
,
511
-
,
512
,
,
513
;
,
,
514
,
,
,
515
,
,
516
,
.
:
517
"
-
"
;
?
518
,
,
,
-
519
.
,
520
,
.
521
,
;
522
,
,
.
,
,
523
.
,
524
.
;
525
,
-
,
.
526
,
,
:
527
-
,
-
?
528
529
530
531
*
.
*
532
533
534
535
536
537
.
,
538
539
540
541
,
,
.
542
,
,
-
543
.
,
544
,
,
,
545
-
;
,
546
,
547
,
.
548
.
549
550
,
,
,
,
551
;
.
-
552
,
.
553
.
,
:
"
"
.
554
555
,
,
556
,
,
557
.
,
:
"
558
!
!
"
559
,
:
560
.
561
,
.
;
562
,
;
,
563
,
-
564
.
:
"
.
565
"
.
566
,
567
.
568
,
.
!
569
,
.
"
570
,
-
,
-
,
,
571
!
"
572
573
.
574
.
575
,
,
,
,
576
,
,
.
577
;
,
578
:
"
,
"
.
-
579
"
,
"
,
-
.
580
,
,
581
,
,
,
,
582
,
.
583
.
584
,
,
,
585
,
,
,
586
.
,
,
587
,
,
-
588
;
-
,
,
,
589
,
,
,
.
590
,
,
,
591
,
.
592
,
593
,
.
594
.
,
595
.
.
596
,
.
,
597
,
,
598
,
599
,
,
.
600
,
601
.
602
-
!
-
.
603
.
604
,
.
605
,
606
.
607
608
609
610
.
611
612
613
614
-
;
,
615
;
.
616
;
617
.
,
-
.
618
-
;
,
.
619
,
,
,
620
,
-
.
621
,
622
.
-
;
-
.
623
,
.
,
624
;
.
625
,
,
,
,
626
,
;
627
?
-
-
,
.
,
,
628
.
,
629
.
.
.
630
,
,
,
631
,
,
,
632
;
,
,
633
.
.
,
,
.
634
-
!
-
.
635
"
!
-
.
-
!
"
636
.
:
637
-
!
638
,
,
:
639
-
,
?
640
"
!
-
.
-
!
"
641
,
642
.
643
-
.
644
-
?
645
-
.
646
-
.
647
-
,
.
648
-
,
.
649
-
.
.
650
?
.
651
-
.
652
-
.
653
-
.
.
654
.
655
-
?
656
-
.
657
-
,
,
658
.
659
-
!
660
-
?
661
-
.
662
-
,
,
,
.
663
-
.
664
,
.
.
665
.
.
666
,
-
667
.
668
.
669
"
-
,
-
,
-
!
"
670
,
.
671
.
.
672
,
.
673
-
.
.
674
,
675
.
676
.
677
,
-
.
678
-
,
-
.
679
,
,
,
680
,
681
,
-
.
682
,
,
.
683
,
684
.
-
;
685
"
"
,
.
686
,
,
,
,
687
.
,
,
688
,
,
,
689
.
:
690
.
691
,
,
692
,
.
693
.
694
,
-
,
-
.
695
,
.
696
.
697
,
,
-
698
.
,
699
.
700
?
?
!
701
.
,
702
.
703
,
,
704
.
,
.
,
705
,
,
,
706
.
.
707
,
,
,
;
708
.
,
709
.
;
.
710
.
711
,
712
.
713
"
!
"
-
,
,
.
714
.
715
,
.
716
.
.
:
"
717
?
"
718
,
.
,
719
,
:
720
-
.
721
,
.
722
,
.
723
.
.
724
.
725
,
.
726
,
:
727
-
?
728
-
.
729
-
.
?
730
-
,
.
731
-
?
732
-
.
733
-
.
-
?
734
?
735
-
.
736
.
,
.
737
,
,
,
.
738
,
,
739
,
.
,
740
,
,
.
,
741
,
,
742
.
743
,
,
744
,
745
-
,
,
746
.
747
-
,
-
748
.
?
!
749
?
.
750
-
;
751
,
.
.
752
,
,
!
;
753
,
.
,
754
.
,
!
.
755
.
,
,
756
-
?
?
!
757
.
-
;
,
,
758
.
,
759
.
,
,
760
,
-
;
,
761
.
?
762
!
,
763
.
,
,
,
,
764
.
,
,
,
,
,
765
.
!
,
766
-
!
,
-
!
767
,
,
,
,
,
!
768
,
!
-
769
?
!
,
,
770
.
-
.
771
.
,
,
772
.
,
,
773
.
.
,
774
,
-
!
775
.
-
776
.
,
,
,
777
-
.
-
.
778
,
?
;
779
,
,
780
,
-
,
,
,
;
781
,
782
-
.
,
.
783
,
,
,
784
.
,
,
,
785
,
,
786
.
,
;
787
,
.
,
788
,
,
.
789
.
790
?
.
.
791
,
,
792
,
,
.
793
,
.
,
-
794
,
-
,
-
795
.
?
.
796
,
.
797
,
,
,
798
,
,
799
.
,
800
,
,
,
,
801
,
,
?
802
.
.
,
-
!
803
-
,
?
?
804
,
!
.
,
805
!
.
,
806
?
-
,
,
807
?
,
,
808
,
,
,
809
.
,
?
.
810
,
,
.
.
811
,
,
812
,
,
,
813
,
,
.
814
,
.
,
,
815
,
,
816
;
,
!
,
.
817
,
,
818
,
,
,
819
?
,
820
.
-
.
821
-
.
822
,
!
823
,
,
,
,
,
824
,
,
,
,
,
825
,
!
,
,
826
!
-
!
,
827
-
.
.
828
.
,
.
,
829
?
?
,
.
830
,
.
831
,
,
,
832
.
833
.
834
-
!
-
.
835
?
,
,
.
836
,
.
837
.
838
,
.
839
,
,
,
840
-
,
,
.
841
,
.
842
,
,
843
,
,
844
,
,
.
,
845
,
.
846
,
,
,
847
.
848
.
.
849
.
,
.
850
;
,
-
.
851
852
.
853
-
,
-
.
854
855
856
857
*
,
*
858
859
860
861
862
863
.
864
865
866
867
,
,
868
,
.
,
,
,
869
,
-
,
,
870
,
,
871
.
872
?
,
,
873
.
874
:
"
!
-
.
875
-
"
.
876
,
,
877
,
,
,
878
,
,
,
879
.
,
,
880
-
881
.
,
,
,
882
,
.
883
.
.
884
,
885
.
886
,
"
"
,
887
,
888
,
-
,
889
.
890
-
,
-
,
-
,
891
,
!
892
-
!
,
893
!
-
.
894
,
895
:
"
!
"
896
,
,
,
897
,
.
898
?
.
899
,
,
,
900
;
-
,
,
,
.
901
,
,
902
,
903
,
904
.
905
,
,
906
:
907
,
-
.
908
,
,
,
,
909
,
,
-
910
,
,
911
,
,
,
912
,
,
913
,
,
-
.
914
?
;
915
,
,
,
916
?
917
.
,
,
-
?
?
918
,
.
.
919
920
921
922
.
923
924
925
926
-
.
,
927
,
.
,
.
?
928
,
.
929
,
:
"
"
.
930
,
.
931
,
.
932
,
.
,
:
"
933
"
.
934
.
,
935
,
.
"
!
"
936
-
,
,
937
.
,
.
938
.
939
,
.
,
940
.
.
941
,
,
942
.
943
,
.
944
,
,
945
.
.
946
,
.
947
.
948
.
,
,
949
,
-
,
.
950
,
;
,
,
951
.
,
,
952
,
953
,
,
-
,
954
.
955
.
956
.
,
957
.
,
958
,
.
959
.
960
,
,
,
961
.
,
,
962
,
;
,
,
963
-
,
.
,
964
,
965
,
,
.
,
966
.
967
"
"
;
,
968
.
,
969
-
.
970
.
971
,
972
,
-
.
973
,
,
,
974
-
.
975
,
,
,
,
976
.
977
.
978
.
979
.
.
,
980
,
.
981
.
?
?
982
!
-
,
?
983
,
.
984
.
985
.
,
986
.
,
,
987
,
:
"
"
.
988
:
989
-
-
,
-
.
990
-
,
991
,
.
992
,
,
-
993
.
.
994
.
,
995
.
.
996
,
:
"
,
!
"
997
.
998
.
999
,
,
,
1000