уже собираясь опустить в ящик свой жетон, - таким способом проверяют, все ли
надсмотрщики точно выполнили свои обязанности, ибо каждый час в ящики,
прибитые к дверям спален, опускается жетон, - через глазок в дверях спальни
увидел Брюжона: тот, сидя на койке, что-то писал при свете ночника. Сторож
вошел, Брюжона посадили на месяц в карцер, но не могли найти того, что он
писал. Полиции также ничего не удалось узнать.
Достоверно одно: на следующийденьчерезпятиэтажноездание,
разделяющее два тюремных двора, из Шарлеманя в Львиный ров был переброшен
"почтальон".
Заключенные называют "почтальоном" артистически скатанныйхлебный
шарик, который посылается "в Ирландию", иными словами, через крыши тюрьмы с
одного двора на другой. Смысл этого выражения: через Англию, с одного берега
на другой, то есть в Ирландию. Шарик падает во двор. Поднявший раскатывает
его и находит записку, адресованную кому-либо из заключенных в этом дворе.
Если находка попадает в руки арестанта, то он вручает записку по назначению;
если же ее поднимает сторож или один из тайно оплачиваемых заключенных,
которых в тюрьмах называют "наседками", а на каторге "лисами", то записка
относится в канцелярию и вручается полиции.
На этот раз "почтальон" был доставлен по адресу, хотя тот, кому он
предназначался, был в это время в одиночке. Адресатом оказался не кто иной,
как Бабет, один из четырех главарей шайки Петушиного часа.
"Почтальон" заключал в себе свернутую бумажку, содержавшую всего две
строки:
- "Бабету. Можно оборудовать дельце на улице Плюме. Сад за решеткой".
Это и писал Брюжон ночью.
Обманув бдительность надзирателей и надзирательниц, Бабет нашел способ
переправить записку из Форс в Сальпетриер, к одной своей "подружке", которая
отбывала там заключение. Эта девица в свою очередь передала записку близкой
своей знакомой, некоей Маньон, находившейся под наблюдением полиции, но пока
еще не арестованной. Маньон, чье имя читатель уже встречал, состояла с
супругами Тенардье в близких отношениях, о которых будет точнее сказано в
дальнейшем, и могла, встретившись с Эпониной, послужить мостом между
Сальпетриер и Мадлонет.
Как раз в это время, за недостатком улик против дочерей Тенардье,
Эпонина и Азельма были освобождены.
Когда Эпонина вышла из тюрьмы, Маньон, караулившая ее у ворот Мадлонет,
вручила ей записку Брюжона к Бабету, поручив ей осветить дельце.
Эпонина отправилась на улицу Плюме, нашла решетку и сад, осмотрела дом,
последила, покараулила и несколько дней спустя отнесла к Маньон, жившей на
улице Клошперс, сухарь, а Маньон передала его любовнице Бабета в Салпетриер.
Сухарь на темном символическом языке тюрем означает - нечего делать.
Таким образом, не прошло и недели, как Бабет и Брюжон столкнулись на
дорожке в дозорных тюрьмы Форс - один, идя "допрашиваться", а другой,
возвращаясь с допроса. "Ну, что улица П.?" - спросил Брюжон. "Сухарь", -
ответил Бабет.
Так преступление, зачатое Брюжоном в тюрьме Форс, окончилось выкидышем.
Однако это привело к некоторым последствиям, правда, не входившим в
планы Брюжона. Читатель узнает о них в свое время.
Нередко, думая связать одни нити, человек связывает другие.
Глава третья. ВИДЕНИЕ ПАПАШИ МАБЕФА
Мариус никого больше не навещал, и только изредка ему случалось
встретить Мабефа.
В то время, когда Мариус медленно спускался по мрачным ступеням,
которые можно назвать лестницей подземелья, ведущей в беспросветную тьму,
где слышишь над собой шаги счастливцев, спускался туда и Мабеф.
"Флора Котере" больше не находила покупателей. Опыты с индиго в
маленьком, плохо расположенном Аустерлицком саду окончились неудачей. Мабефу
удалось вырастить лишь несколько редких растений, любящих сырость и тень.
Однако он не отчаивался. Он добился хорошего уголка земли в Ботаническом
саду, чтобы произвести там "на свой счет" опыты с индиго. Для этого он
заложил в ломбарде медные клише "Флоры". Он ограничил завтрак парой яиц,
причем одно из них оставлял своей служанке, которой не платил жалованья уже
пятнадцать месяцев. Часто этот завтрак являлся единственной его трапезой за
весь день. Он уже не смеялся своим детским смехом, стал угрюм и не принимал
гостей. Мариус правильно делал, что не посещал его. Но когда Мабеф
отправлялся в Ботанический сад, старик и юноша встречались на Госпитальном
бульваре. Они не вступали в разговор - они только грустно обменивались
поклоном. Страшно подумать, что приходит минута, когда нищета разъединяет.
Были приятелями, а стали друг для друга прохожими.
Книготорговец Руайоль умер. Мабеф знался теперь только со своими
книгами, своим садом и своим индиго; в эти три формы облеклись для него
счастье, удовольствие и надежды. Этого ему было достаточно, чтобы жить. Он
говорил себе: "Когда я изготовлю синие шарики, я разбогатею, выкуплю из
ломбарда медные клише, потом при помощи шумной рекламы и газетных объявлений
создам новый успех моей "Флоре" и куплю, - уж я-то знаю где! - Искусство
навигации Пьера де Медина, с гравюрами на дереве, изданное в 1559 году".
А пока же он проводил целые дни возле грядки с индиго, вечером
возвращался к себе, поливал садик и читал книги. Ему было без малого
восемьдесят лет.
Однажды вечером ему представилось странное видение.
Он вернулся к себе еще совсем засветло. Тетушка Плутарх, здоровье
которой пошатнулось, была больна и лежала в постели. Обглодав вместо обеда
косточку, на которой оставалось немного мяса, и съев кусок хлеба, найденный
на кухонном столе, он уселся на опрокинутую каменную тумбу, служившую
скамьей в его саду.
Возле этой скамьи стояло, как водилось прежде в садах, нечто вроде
большого, сколоченного из брусьев и теса ветхого ларя, нижнее отделение
которого служило кроличьим садком, а верхнее - кладовой для фруктов. В садке
не было больше кроликов, но в кладовой еще лежало несколько яблок. Это были
остатки зимнего запаса.
Мабеф, надев очки, стал перелистывать и просматривать две книги, очень
его волновавшие и даже, что еще удивительнее в его возрасте, занимавшие до
крайности. Врожденная робостьспособствовалаеговосприимчивостик
суевериям. Первой из этих книг был знаменитый трактат президента Деланкра О
личинах демонов, вторая, in quarto, О воверских бесах и бьеврских кобольдах
Мотор де ла Рюбодьера. Последняя книжица интересовала его тем более, что сад
его в старину посещали кобольды. Наступавшие сумерки окрасили в бледные тона
небо, а землю - в темные. Читая, Мабеф поглядывал поверх книги на растения,
в частности - на великолепный рододендрон, служивший ему утешением. Вот уже
четыре дня стояла жара, дул ветер, палило солнце и не выпало ни капли дождя;
стебли согнулись, бутоны поникли, листья повисли, - все нуждалось в поливке.
Вид рододендрона был особенно печален. Папаша Мабеф принадлежал к числу
людей, которые и в растениях чувствуют душу. Старик целый день проработал
над грядкой индиго и выбился из сил; все же он встал, положил книги на
скамью и неверными шагами, сгорбившись, пошел к колодцу; но, ухватившись за
цепь, он не мог даже дернуть ее, чтобы снять с крюка. Он обернулся и поднял
взгляд, полный мучительной тоски, к загоравшемуся звездами небу.
В вечернем воздухе была разлита спокойная ясность, которая смягчает
боль души скорбной и вечной радостью. Ночь обещала быть столь же знойной,
как и день.
"Все небо в звездах! - думал старик. - Нигде ни облачка! Ни одной
дождинки!"
И снова опустил голову.
Затем, опять взглянув на небо, прошептал:
- Хоть бы одна росинка! Хоть бы капля жалости!
Он попытался еще раз снять цепь с крюка на колодце и не мог.
И тут он услышал голос:
- Папаша Мабеф! Хотите, я полью сад?
Послышался треск, словно через изгородь пробирался дикий зверь; из-за
кустов вышла высокая худая девушка и остановилась против него, смело глядя
ему в глаза. Казалось, это было не человеческое существо, а видение,
порожденное сумерками.
Прежде чем папаша Мабеф, которого, как мы уже отмечали, легко можно
было привести в смущение и напугать, нашел в себе силы произнести что-то
членораздельное, девушка, чьи движения в темнотеприобрелистранную
порывистость, сняла с крюка цепь, спустила в колодец ведро и, вытащив его,
наполнила лейку, а затем старик увидел, как это босоногое, одетое в драную
юбчонку привидение стало носиться среди грядок, одаряя все вокруг себя
жизнью. Шум воды, льющейся по листьям, наполнял душу Мабефа восхищением. Ему
казалось, что теперь рододендрон счастлив.
Вылив одно ведро, девушка вытащила второе, затем третье. Она полила
весь сад.
Когда она в развевающейся изорванной косынке, размахивая длинными
костлявыми руками, бегала по аллеям, черный ее силуэт чем-то напоминал
летучую мышь.
Как только она кончила свое дело, Мабеф со слезами на глазах подошел к
ней и положил ей руку на голову.
- Да благословит вас господь! - сказал он. - Вы ангел, потому что вы
заботитесь о цветах.
- Ну нет, - ответила она, - я дьявол, а впрочем, мне все равно.
Старик, не ожидая ее ответа и не слыша его, воскликнул:
- Как жаль, что я так несчастен и так беден и не могу ничего сделать
для вас!
- Кое-что вы можете сделать, - ответила она.
- Что же?
- Сказать мне, где живет господин Мариус.
Старик сначала не понял.
- Какой господин Мариус?
Его тусклый взгляд, казалось, всматривался во что-то исчезнувшее.
- Да тот молодой человек, который прежде бывал у вас.
Мабеф усиленно рылся в памяти.
- А, да!.. - вскричал он. - Понимаю. Стойте! Господин Мариус... барон
Мариус Понмерси, черт возьми! Он живет... или, вернее, он там больше не
живет... Ах нет, не знаю!
Он наклонился, чтобы поправить веточку рододендрона.
- Подождите, - продолжал он, - я вспомнил. Он очень часто проходит по
бульвару в сторону Гласьер. На улицу Крульбарб. На Жаворонково поле. Идите
туда. Там его часто можно встретить.
Когда Мабеф выпрямился, уже никого не было, девушка исчезла.
Само собою разумеется, он был слегка напуган.
"Право, - подумал он, - если бы мой сад не был полит, я бы решил, что
это дух".
Через час, когда он лег спать, эта мысль к нему вернулась, и, засыпая,
в тот неуловимый миг, когда мало-помалу мысль принимает форму сновидения,
чтобы пронестись сквозь сон, подобно сказочной птице, превращающейся в рыбу,
чтобы переплыть море, он пробормотал:
- В самом деле, это очень похоже на то, что рассказывает Рюбодьер о
кобольдах. Не был ли это кобольд?
Глава четвертая. ВИДЕНИЕ МАРИУСА
Спустя несколько дней после того как "дух" посетил папашу Мабефа,
однажды утром, в понедельник, - день, когда Мариус обычно брал взаймы у
Курфейрака сто су для Тенардье, - Мариус опустил монету в сто су в карман и,
прежде чем отнести ее в канцелярию тюрьмы, отправился "прогуляться", в
надежде, что после прогулки работа у него будет спориться. Впрочем, это
повторялось изо дня в день. Встав, он тотчас садился за стол, на котором
лежала книга и лист бумаги, намереваясь состряпать какой-нибудь перевод, -
как раз в это время он взялся перевести на французский язык знаменитый
немецкий спор - контроверзы Ганса и Савиньи; он открывал Савиньи, открывал
Ганса, прочитывал четыре строки, пытался перевести хотя бы одну и не мог; он
видел звезду, сиявшую между ним и бумагой, и вставал. "Надо пройтись. Это
меня оживит", - говорил он себе.
И шел на Жаворонково поле.
А там еще ярче сияла перед ним звезда, и еще тусклей становились
Савиньи и Ганс.
Он возвращался домой, пытался снова взяться за работу, но безуспешно;
ему не удавалось связать ни одной оборванной нити своих мыслей. Тогда он
говорил: "3aвтpa я не выйду из дома. Это мешает мне работать". И выходил
каждый день.
Он жил скорее на Жаворонковом поле, чем на квартире Курфейрака. Его
настоящий адрес был таков: бульвар Санте, седьмое дерево от улицы Крульбарб.
В это утро он покинул седьмое дерево и сел на парапет набережной речки
Гобеленов. Веселые солнечные лучи пронизывали свежую,распустившуюся,
блестевшую листву.
Он думал о "ней". Постепенно егодумы,обернувшисьупреками,
перекинулись на него самого; он с горечью размышлял о своей лени, об этом
параличе души, о тьме, которая все сильнее сгущалась перед ним, так что он
уже не видел и солнца.
Однако сквозь всепоглощающую меланхолию, сквозь грустную
сосредоточенность, сквозь поток мучительных и неясных мыслей, которые не
являлись даже монологом, настолько ослабела в нем способность к действию, -
у него даже не было сил отчаиваться, - Мариус все же воспринимал явления
внешнего мира. Он слышал, как позади него, где-то внизу, на обоих берегах
речушки, прачки колотили белье вальками, а над головой, в ветвях вяза, пели
и щебетали птицы. С одной стороны - шум свободы, счастливой беззаботности,
крылатого досуга; с другой - шум работы. Эти веселые звуки навеяли на него
глубокую задумчивость, и в этой задумчивости начали вырисовываться связные
мысли.
Отдавшись этому восторженно-угнетенному состоянию, он вдруг услышал
знакомый голос:
- А вот и он!
Он поднял голову и узнал несчастную девочку, которая пришла к нему
однажды утром, - старшую дочь Тенардье, Эпонину; теперь ему было известно ее
имя. Странно! Она совсем обнищала, но похорошела, - прежде она казалась
неспособной на такого рода перемену. Она прошла двойной путь: к свету и к
нужде. Она была босая и в лохмотьях, как в тот день, когда столь решительно
вошла в его комнату, только теперь ее лохмотья были на два месяца старше:
дыры стали шире, рубище еще отвратительнее. У нее был все тот же хриплый
голос, все тот же морщинистый, загорелый лоб, все тот же бойкий, блуждающий
и неуверенный взгляд. На ее лице еще сильней чем прежде проступало то
неопределенное испуганное и жалкое выражение, которое придаетнищете
знакомство с тюрьмой.
В волосах у нее запутались соломинки и сенинки, но по иной причине, чем
у Офелии она не заразилась безумием от безумного Гамлета, а просто
переночевала где-нибудь на сеновале.
И несмотря ни на что, она была хороша. О юность! Какая звезда сияет в
тебе!
Она остановилась перед Мариусом, на бледном ее лице появился проблеск
радости и некое подобие улыбки.
Некоторое время она молчала, словно не в силах была заговорить.
- Все-таки я вас нашла! - сказала она наконец. - Папаша Мабеф правильно
сказал про этот бульвар! Как я вас искала, если бы вы знали! Я была под
арестом. Знаете? Две недели! Меня выпустили! Потому что никаких улик не
было, да и к тому же по возрасту я не подхожу. Мне не хватает двух месяцев.
Сколько я вас искала! Целых полтора месяца! Значит, теперь вы там не живете?
- Нет, - ответил Мариус.
- А! Понимаю. Из-за того дела? До чего неприятны эти полицейские
налеты! Вы, значит, переехали? Послушайте! Почему у вас такая старая шляпа?
Молодой человек, такой, как вы, должен хорошо одеваться. Знаете, господин
Мариус, папаша Мабеф называет вас бароном Мариусом, а дальше - не помню как.
Но ведь вы не барон? Бароны - они старые, они гуляют в Люксембургском саду,
перед дворцом, где много солнышка, они читают Ежедневник, по су за номер.
Мне один раз пришлось отнести письмо к такому вот барону. Ему было больше
ста лет. Ну, скажите, где вы теперь живете?
Мариус не отвечал.
- Ах! - продолжала она, - у вас рубашка порвалась! Я вам зашью.
Она прибавила с печальным выражением лица:
- Вы как будто не рады меня видеть?
Мариус молчал; она тоже помолчала, потом вскрикнула:
- А все-таки, если я захочу, вы будете очень рады!
- Как? - спросил Мариус, Что вы хотите этим сказать?
- Прежде вы говорили мне "ты!" - заметила она.
- Ну хорошо, что же ты хочешь сказать?
Она закусила губу; казалось, она колеблется, словно борясь с собой.
Наконец, по-видимому, решилась.
- Ну, все равно. Вы грустите, а я хочу, чтобы вы радовались. Обещайте
только, что засмеетесь. Я хочу увидеть, как вы засмеетесь и скажете: "А, вот
это хорошо!" Бедный господин Мариус! Помните, вы сказали, что дадите мне
все, что я захочу...
- Да, да! Говори же!
Она посмотрела Мариусу прямо в глаза и сказала:
- Я знаю адрес.
Мариус побледнел. Вся кровь прихлынула ему к сердцу.
- Какой адрес?
- Адрес, который вы у меня просили!
И прибавила как бы с усилием:
- Адрес... Ну, вы ведь сами знаете...
- Да, - пролепетал Мариус.
- Той барышни!
Произнеся это слово, она глубоко вздохнула.
Мариус вскочил с парапета и вне себя схватил ее за руку.
- О, так проводи меня! Скажи! Проси у меня чего хочешь! Где это?
- Пойдемте со мной, - молвила она. - Я не знаю точно номера и улицы.
Это совсем в другой стороне, но я хорошо помню дом, я вас провожу.
Она высвободила свою руку и сказала тоном, который глубоко тронул бы
даже постороннего человека, но не упоенного, охваченного восторгом Мариуса:
- О, как вы рады!
Лицо Мариуса омрачилось. Он схватил Эпонину за руку.
- Поклянись мне в одном!
- Поклясться? Что это значит? А, вы хотите, чтобы я поклялась вам?
Она засмеялась.
- Твой отец!.. Обещай мне, Эпонина! Поклянись, что ты не скажешь этого
адреса отцу!
Ошеломленная, она обернулась к нему.
- Эпонина! Откуда вы знаете, что меня зовут Эпонина?
- Обещай мне сделать, о чем я тебя прошу!
Она, казалось, не слышала.
- Как это мило! Вы назвали меня Эпониной!
Мариус взял ее за обе руки.
- Ответь же мне! Ради бога! Слушай внимательно, что я тебе говорю,
поклянись, что ты не скажешь этого адреса твоему отцу!
- Моему отцу? - переспросила она. - Ах да, моему отцу! Будьте спокойны.
Он в одиночке. Очень он мне нужен, отец!
- Да, но ты мне не обещаешь! - вскричал Maриус.
- Ну, пустите же меня! - рассмеявшись, сказала она. - Как вы меня
трясете! Хорошо! Хорошо! Я обещаю! Клянусь! Мне это ничего не стоит! Я не
скажу адреса отцу. Ну, идет? В этом все дело?
- И никому?
- Никому.
- А теперь, - сказал Мариус. - проводи меня.
- Сейчас?
- Сейчас.
- Идем. О, как он рад! - вздохнула она.
Сделав несколько шагов, она остановилась.
- Вы идете почти рядом со мной, господин Мариус. Пустите меня вперед и
идите сзади, как будто вы сами по себе. Нехорошо, когда видят такого
приличного молодого человека, как вы, с такой женщиной, как я.
Никакой язык не мог бы выразить того, что было заключено в слове
"женщина", произнесенном этой девочкой.
Пройдя шагов десять, она снова остановилась. Мариус ее нагнал. Не
оборачиваясь к нему, она проговорила:
- Кстати, вы ведь обещали мне кое-что?
Мариус порылся у себя в кармане. У него было всего-навсего пять
франков, предназначенных для Тенардье. Он вынул их и сунул в руку Эпонине.
Она разжала пальцы, уронила монету на землю и, мрачно глядя на него,
сказала:
- Не нужны мне ваши деньги.
* Книга третья. ДОМ НА УЛИЦЕ ПЛЮМЕ *
Глава первая. ТАИНСТВЕННЫЙ ДОМ
В середине прошлого столетия председатель парижской судебной палаты, у
которого была тайная любовница, - в то время знатные господа выставляли
своих любовниц напоказ, а буржуа их прятали, - построил "загородный домик" в
предместье Сен-Жермен, на пустынной улице Бломе, ныне именуемой Плюме,
недалеко от того места, что некогда называлось "Бой зверей".
Этот дом представлял собой двухэтажный особняк: две залы в первом
этаже, две комнаты во втором, внизу кухня, наверху будуар, под крышей
чердак, перед домом сад с широкой решеткой, выходившей на улицу. Сад занимал
почти арпан, - только его и могли разглядеть прохожие. Но за особняком был
еще узенький дворик, а в его глубине - низкий флигель из двух комнат, с
погребом, словно приготовленный на тот случай, если придется скрывать
ребенка и кормилицу. Из флигеля через потайную калитку позади него можно
было выйти в длинный, узкий коридор, вымощенный, но без свода, извивавшийся
между двух высоких стен. Скрытый с замечательным искусством, как бы
затерявшийся между оградами садов и огородов, все углы и повороты которых он
повторял, этот проход вел к другой потайной калитке, открывавшейся в
четверти мили от сада, почти в другом квартале, в пустынномконце
Вавилонской улицы.
Господин председатель пользовался именно этим входом, так что даже если
бы кто-нибудь следил за ним неотступно и установилегоежедневные
таинственные отлучки, то не мог бы догадаться, что идти на Вавилонскую улицу
- значит отправитьсянаулицуБломе.Благодаряпредусмотрительно
прикупленным земельным участкам, изобретательный судьямогпроложить
потайной ход у себя, на своей земле, не опасаясь надзора. Позднее он
распродал небольшими участками, под сады и огороды, землю по обе стороны
этого коридора, и владельцы участков полагали, что перед ними просто
пограничная стена, и даже не подозревали о существовании длинной вымощенной
тропинки, змеившейся между двух заборов, среди их гряд и фруктовых садов.
Только птицы видели эту любопытную штуку. Возможно, малиновки и синички
прошлого столетия всласть посплетничали о господине председателе.
Каменный особняк, построенный вовкусеМансара,отделанныйи
обставленный во вкусе Ватто - рокайль внутри, рококо снаружи, - окруженный
тройной цветущей изгородью, имел вид довольно скромный, немного кокетливый и
отчасти торжественный, как и подобает капризу любви и судебного ведомства.
Этот дом и проход, ныне исчезнувшие, еще существовали пятнадцать лет
назад. В 93-м году какой-то медник купил дом на слом, но так как он не мог
уплатить всей суммы в срок, то его объявили несостоятельным. Таким образом,
дом, предназначенный на слом, сломил медника. С тех пор дом оставался
необитаемым и постепенно ветшал, как всякое здание, которому присутствие
человека не сообщает жизни. Он сохранил всю свою старую меблировку и снова
продавался или сдавался внаймы; выцветшее,неразборчивоеобъявление,
висевшее на решетке сада с 1810 года, извещало об этом десять или двенадцать
горожан, которые в течение года проходили по улице Плюме.
К концу Реставрации те же прохожие могли заметить, что объявление
исчезло и что даже открылись ставни первого этажа. Дом и в самом деле был
занят. Окна его украсились занавесочками - признак того, что там живет
женщина.
В октябре 1829 года явился человек солидного возраста и снял усадьбу
целиком, включая, разумеется, и задний флигель и внутреннийпроход,
кончавшийся на Вавилонской улице. Он велел привести в прежний вид два
потайных выхода этого коридора. В доме, как мы упоминали, сохранилась почти
вся старая обстановка господина председателя; новый жилец приказал кое-что
обновить, прибавил то, чего не хватало, перемостил кое-где двор, восстановил
выпавшие из стен кирпичи, ступеньки на лестнице, бруски в паркете, стекла в
окнах и, наконец, вместе с молодой девушкой и старой служанкой незаметно
переехал сюда, словно проскользнув, а не открыто вступив хозяином в свой
дом. Соседи не болтали об этом по той причине, что соседей не было.
Этот скромный жилец был Жан Вальжан, молодая девушка - Козетта.
Служанка, по имени Тусен, которую Жан Вальжан спас от больницы и нищеты,
была старая дева, провинциалка и заика - три качества, повлиявшие на решение
Жана Вальжана взять ее с собой. Он снял дом на имя г-на Фошлевана, рантье.
На основании всего того, что было рассказано раньше, читатель, без сомнения,
еще скорее узнал Жана Вальжана, чем это удалось сделать Тенардье.
Почему Жан Вальжан покинул монастырь Малый Пикпюс? Что с ним случилось?
Ничего не случилось.
Как помнит читатель, Жан Вальжан был счастлив в монастыре, так
счастлив, что в нем в конце концов заговорила совесть. Он видел Козетту
каждый день, он ощущал, как растет и крепнет в нем отцовское чувство, он
лелеял этого ребенка, он говорил себе, что она принадлежит ему, что никто ее
не отнимет и так будет длиться бесконечно, что она, наверное, сделается
монахиней, ибо ее каждый день к этому мягко понуждали, что монастырь, таким
образом, станет для нее, как и для него, вселенной, что он там состарится, а
она вырастет, потом и она состарится, а он умрет, что - о прекрасная
надежда! - они никогда не разлучатся. Размышляя об этом, он впал в сомнение.
Он подверг себя допросу. Он спрашивал себя, имеет ли он право на это
счастье, не создано ли оно из чужого счастья, из присвоенного и утаенного
им, стариком, счастья этого ребенка? Не было ли это кражей? Он говорил себе,
что дитя имело право узнать жизнь, прежде чем отказаться от нее; что отнять
у ребенка заранее, и как бы без его согласия, все радости под предлогом
спасения от всех испытаний, воспользоваться его неведением и одиночеством,
чтобы искусственно взрастить в нем призвание, -значитизуродовать
человеческое существо и солгать богу. И, кто знает, не возненавидит ли его
когда-нибудь Козетта, отдав себе отчет во всем этом и пожалев о том, что она
- монахиня? Последняя мысль, менее самоотверженная, чем другие, почти
эгоистическая, была для него невыносима. Он решил покинуть монастырь.
Он решился на это с отчаяньем, признав, что должен так поступить.
Препятствий не было. Пять лет жизни, проведенных в четырех стенах со времени
его исчезновения, должны были уничтожить или рассеять всякий страх. Он мог
спокойно появиться среди людей. Он состарился, и все изменилось. Кто его
теперь узнает? Кроме того, если предположить худшее, опасность существовала
для него одного, и он не имел права присуждать Козетту к монастырю на том
основании, что сам был присужден к каторге. Да и что такое опасность по
сравнению с долгом? Наконец, ничто не мешает ему быть осмотрительным и
принять меры предосторожности.
К этому времени воспитание Козетты было почти закончено.
Остановившись на определенном решении, он стал ждать случая, и случай
не замедлил представиться. Умер старый Фошлеван.
Жан Вальжан попросил аудиенции у досточтимой настоятельницы и сказал
ей, что, получив после смерти брата небольшое наследство, отныне позволяющее
ему жить не работая, он оставляет службу в монастыре и берет с собою дочь;
но так как было бы несправедливо, чтобы девочка, не принявшая монашеского
обета, бесплатно воспитывалась в обители, то он покорно просит досточтимую
настоятельницу согласиться на возмещение в пять тысяч франков, которое он и
предлагает обители за пять лет, проведенных Козеттой под ее кровом.
Так Жан Вальжан покинул монастырь Неустанного поклонения.
Оставляя монастырь, он сам нес, не доверяя носильщику, небольшой
чемодан, ключ от которого был всегда при нем. Чемоданчиквозбуждал
любопытство Козетты, так как от него исходил запах бальзама.
Заметим, что отныне он не расставался с чемоданом и всегда держал его в
своей комнате. То была первая, а иногда и единственная вещь, которую он
уносил во время своих переселений. Козетта смеялась над этим и называла
чемодан неразлучным, добавляя: "Я ревную к нему".
Однако Жан Вальжан вновь вышел на волю в большой тревоге.
Он снял дом на улице Плюме и укрылся там под именем Ультима Фошлевана.
В это же время он снял две квартиры в Париже, чтобы не слишком
привлекать внимание, всегда проживая на одной улице, и иметь возможность, в
случае необходимости, исчезнуть при малейшей опасности, - словом, чтобы не
быть захваченным врасплох, как в ту ночь, когда он чудом спасся от Жавера.
Это были убогие, бедные квартирки в двух кварталах, весьма отдаленных один
от другого, - одна на Западной улице, другая на улице Вооруженного человека.
Время от времени вместе с Козеттой, но без Тусен, он отправлялся то на
улицу Вооруженного человека, то на Западную улицу, проводил там месяц,
полтора. Он пользовался услугами привратников и выдавал себя за живущего в
предместье рантье, у которого есть пристанище и в городе. У этого в высшей
степени добродетельного человека было целых три жилища в Париже - так он
боялся попасться полиции.
Глава вторая. ЖАН ВАЛЬЖАН - НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГВАРДЕЕЦ
Впрочем, основным его жилищем был дом на улице Плюме, где он устроил
свою жизнь следующим образом:
Козетта со служанкой занимала особняк; у нее была большая спальня с
росписью в простенках, будуар с золоченым багетом на стенах, гостиная
председателя с ковровыми обоями и широкими креслами; Козетта была и хозяйкой
сада. Жан Вальжан велел поставить в спальне Козетты кровать с балдахином из
старинного трехцветного штофа и застелить пол старым прекрасным персидским
ковром, купленным на улице Фигье-Сен-Поль у старухи Гоше; желая смягчить
строгость великолепной старины, он подбавил к древностям легкую, изящную
обстановку, подобающую молодой девушке: этажерку, книжный шкаф, книги с
золотыми обрезами, письменные принадлежности, бювар,рабочийстолик,
инкрустированный перламутром, несессер золоченого серебра, туалетный прибор
из японского фарфора. На окна во втором этаже были повешены длинные,
подбитые красным узорчатым шелком занавеси того же трехцветного штофа, что и
на постели. В первом этаже висели вышитые занавеси. Всю зиму маленький дом
Козетты отапливался сверху донизу. Сам Жан Вальжан поселился во флигеле,
расположенном на заднем дворе и напоминавшем сторожку, где была складная
кровать с тюфяком, некрашеный деревянный стол, два соломенных стула,
фаянсовый кувшин для воды, несколько потрепанных книг на полке, а в углу -
его драгоценный чемодан. Здесь никогда не топили. Он обедал с Козеттой, к
столу ему подавали пеклеванный хлеб. Когда Тусен перебралась в дом, он ей
сказал: "Здесь хозяйка - барышня". - "А вы, су-сударь?" - спросила
озадаченная Тусен. "Я гораздо больше чем хозяин: я - отец!"
В монастыре Козетта была подготовленакведениюхозяйстваи
распоряжалась расходами, весьма, впрочем, скромными. Каждый деньЖан
Вальжан, взяв Козетту под руку, шел с нею на прогулку. Он водил ее в
Люксембургский сад, в самую малолюдную аллею, а каждое воскресенье - к
обедне, обычно в церковь Сен-Жак-дю-О-Па, именно потому, что она находилась
далеко от их дома. Квартал этот был очень бедный, Жан Вальжан щедро раздавал
подаяние, в церкви вокруг него толпились нищие; последнее обстоятельство и
послужило причиной послания Тенардье, направленного "Господину благодетелю
из церкви Сен-Жак-дю-О-Па". Он охотно брал с собой Козетту навещать бедняков
и больных. Чужие люди не допускались в особняк на улице Плюме. Тусен
доставляла съестные припасы, а сам Жан Вальжан ходилзаводойк
водоразборному крану, оказавшемуся совсем близко, на бульваре. Для хранения
дров и вина пользовались подобием полуподземной, выложенной раковинами
пещеры, по соседству с калиткой на Вавилонской улице и служившей когда-то
гротом господину председателю: во времена "загородных домиков" и "приютов
нежной страсти" не было любви без грота.
К калитке на Вавилонской улице был прибит ящик для писем и газет. Но
трое обитателей особняка на улице Плюме не получали ни писем, ни газет, и
вся польза ящика, бывшего некогда посредником и наперсником любовных
шалостей судейского любезника, теперь состояла лишь в передаче повесток
сборщика налогов и извещений от национальной гвардии, ибо господин Фошлеван,
рантье, числился в национальной гвардии; он не мог проскользнуть через
густую сеть учета 1831 года. Муниципальные списки, заведенные в то время,
распространились и на монастырь Малый Пикпюс - на это своегорода
непроницаемое и священное облако, выйдя из которого Жан Вальжан в глазах
мэрии был особой почтенной и, следовательно, достойной вступить в ряды
национальной гвардии.
Три-четыре раза в год Жан Вальжан надевал мундир и - надо заметить,
весьма охотно - нес караульную службу, то было законное переодеванье,
которое связывало его с другими людьми, вместе с тем давая ему возможность
держаться особняком. Жану Вальжану минуло шестьдесят лет - в этом возрасте
человек имеет право на освобождение от военной службы; но ему нельзя было
дать больше пятидесяти, к тому же он вовсе не хотел расставаться со званием
старшего сержанта и беспокоить графа Лобо. У него не было общественного
положения, он скрывал свое имя, скрывал свое подлинное лицо, скрывал свой
возраст, скрывал все и, как мы только что говорили, был национальным
гвардейцем по доброй воле. Походить на первого встречного, который выполняет
свои обязанности перед государством, - в этом заключалосьвсеего
честолюбие. Нравственным идеалом этого человека был ангел, но внешне он
хотел быть похожим на буржуа.
Отметим, однако, одну особенность. Выходя из дому вместе с Козеттой, он
одевался, как всегда, напоминая всем своим видом военного в отставке. Когда
же он выходил один, - а это бывало обычно вечером, - то надевал куртку и
штаны рабочего, а на голову - картуз, скрывавший под козырьком его лицо. Что
это было - предосторожность или скромность? И то и другое. Козетта привыкла
к тому, что в жизни ее много загадочного, и почти не замечала странностей
отца. Тусен уважала Жана Вальжана и находила хорошим все, что он делал.
Как-то раз мясник, повстречавший Жана Вальжана, сказал ей: "Чудак!" Она
возразила: "Не чудак, а святой".
Ни Жан Вальжан, ни Козетта, ни Тусен не уходили и не возвращались
иначе, как через калитку на Вавилонской улице. Трудно было догадаться, что
они живут на улице Плюме, - разве только увидев их сквозь решетку сада. Эта
решетка всегда была заперта. Сад Жан Вальжан оставил заброшенным, чтобы он
не привлекал внимания.
Но здесь, возможно, он заблуждался.
Глава третья. FOLIIS AC FRONDIBUS {x}
{* Среди листьев и ветвей (лат.).}
Сад, разраставшийся на свободе в продолжение полувека, стал чудесным и
необыкновенным. Лет сорок назад прохожиеостанавливалисьнаулице,
засматриваясь на него и не подозревая о тайнах, которые он скрывал в своей
свежей и зеленой чаще. Не один мечтатель в ту пору, и при этом не раз,
пытался взором и мыслью дерзко проникнуть сквозь прутья старинной, шаткой,
запертой на замок решетки, покривившейся меж двух позеленевших и замшелых
столбов и причудливо увенчаннойфронтономскакими-тонепонятными
арабесками.
Там в уголке была каменная скамья, одна или две поросшие мхом статуи,
несколько растений, сорванных временем и догнивавших на стене; от аллей и
газонов не осталось следа; куда ни взглянешь, - всюду пырей. Садовник
удалился отсюда, и вновь вернулась природа. Сорные травы разрослись в
изобилии, - это было удивительной удачей для такого жалкого клочка земли.
Там роскошно цвели левкои. Ничто в этом саду не препятствовало священному
порыву сущего в жизни; там было царство окруженного почетом произрастания.
Деревья нагибались к терновнику, терновник тянулся к деревьям, растение
карабкалось вверх, ветка склонялась долу, то, что расстилается по земле,
встречалось с тем, что расцветает в воздухе, то, что колеблет ветер,
влеклось к тому, что прозябает во мху; стволы, ветки, листья, жилки, пучки,
усики, побеги, колючки - все смешалось, перепуталось, переженилось, слилось;
растительность, в проникновенном и тесном объятии, славила и свершала под
благосклонным взором творца, на замкнутом клочке земли в триста квадратных
футов, святое таинство братства, - символ братства человеческого. Этот сад
был уже не садом, - он превратился в гигантский кустарник, то есть в нечто
непроницаемое, как лес, населенное, как город, пугливое, как гнездо,
мрачное, как собор, благоухающее, как букет, уединенное, как могила, живое,
как толпа.
В флореале эта огромная заросль, вольная за решеткой и в четырех
стенах, с жаром принималась за незримое дело вселенского размножения,
содрогаясь на восходе солнца почти как животное, которое вдыхает веяние
космической любви и чувствует, как в его жилах разливаются и кипят
апрельские соки; развевая по ветру свою чудесную зеленую гриву, она сыпала
на влажную землю, на потрескавшиеся статуи, на ветхое крыльцо особняка и
даже на мостовую пустынной улицы звезды цветов, жемчуга рос, плодородие,
красоту, жизнь, радость, благоухание. В полдень множество белых бабочек
слеталось туда, и было отрадно смотреть, как хлопьями кружился в тени этот
живой летний снег. Там, в веселых зеленых сумерках, целый хор невинных
голосов ласково сообщал что-то душе, и то, что забывал сказать птичий щебет,
досказывало жужжание насекомых. Вечером словно испарения грез поднимались в
саду и застилали его; он был окутан пеленой тумана, божественной и спокойной
печалью; пьянящий запах жимолости и повилики наплывал отовсюду, словно
изысканный, тончайший яд; слышалисьпоследниепризывыпоползнейи
трясогузок, засыпавших на ветвях; чувствовалась священная близость дерева и
птицы - днем крылья оживляли листву, ночью листва охраняла эти крылья.
Зимою заросль становилась черной, мокрой, взъерошенной, дрожащей от
холода, сквозь нее виднелся дом. Вместо цветов на ветвях и капелек росы на
цветах длинные серебристые следы улиток тянулись по холодному плотному ковру
желтых листьев; но каков бы ни был этот обнесенный оградой уголок, каким бы
ни казался он в любое время года - весной, зимой, летом, осенью, - от него
всегда веяло меланхолией, созерцанием, одиночеством, свободой, отсутствием
человека, присутствием бога. И старая заржавевшая решетка,казалось,
говорила "Этот сад - мой".
Пусть тут же вокруг были улицы Парижа, в двух шагах - великолепные
классические особняки улицы Варенн, совсем рядом - купол Дома инвалидов,
недалеко - Палата депутатов; пусть по соседству, на улицах Бургундской и
Сен-Доминик, катили щегольские кареты, пусть желтые, белые, коричневые и
красные омнибусы проезжали на ближайшем перекрестке, -улицаПлюме
оставалась пустынной. Довольно было смерти старых владельцев, минувшей
революции, крушения былых состояний, безвестности, забвения, сорока лет
заброшенности и свободы, чтобы в этом аристократическом уголке обосновались
папоротники, царские скипетры, цикута, дикая гречиха, высокие травы, крупные
растения с широкими, словно из бледно-зеленого сукна, узорчатыми листьями,
ящерицы, жуки, суетливые и быстрые насекомые; чтобы из глубины земли
возникло и снова появилось в четырех стенах неведомое, дикое и нелюдимое
величие и чтобы природа, расстраивающая жалкие ухищрения людей и всегда до
конца проявляющаяся там, где она себя проявляет, будь то муравейник или
орлиное гнездо, развернулась здесь, в убогом парижском садике, с такой же
необузданностью и величием, как в девственном лесу Нового Света.
В природе нет ничего незначительного; кто наделен даром глубокого
проникновения в нее, тот знает это. И хотя полное удовлетворение не дано
философии, как не дано ей точно определять причины и указывать границы
следствий, все же созерцатель приходит в бесконечный восторг при виде всего
этого расчленения сил, кончающегося единством. Все работает для всего.
Алгебра приложима к облакам; изучение звезды приносит пользу розе; ни
один мыслитель не осмелится сказать, что аромат боярышника бесполезен
созвездиям. Кто может измерить путь молекулы? Кому ведомо, не вызвано ли
создание миров падением песчинок? Кто знает о взаимопроникновении бесконечно
великого и бесконечно малого, об отголосках первопричин в безднах отдельного
существа и в лавинах творения? И клещ - явление значительное; малое велико,
великое мало; все уравновешивается необходимостью - видение, устрашающее
разум! Между живыми существами и мертвой материей есть чудесная связь; в
этом неисчерпаемом целом, от солнца до букашки, нет презрения друг к другу;
одни нуждаются в других. Свет, уносящий в лазурь земные благоухания, знает,
что делает; ночь оделяет звездной эссенцией заснувшие цветы. Каждая летящая
птица держит в когтях нить бесконечности. Животворение усложняется - от
образования метеора и от удара клювом, которым птенец ласточки, выходя из
яйца, разбивает скорлупу; оно приводит и к созданию дождевого червя и к
появлению Сократа. Где кончается телескоп, там начинается микроскоп. У кого
из них поле зрения больше? Выбирайте. Плесень - плеяда цветов; туманность -
муравейник звезд. Та же тесная близость, еще более удивительная, между
явлениями разума и состояниями материи. Стихии и законы бытия смешиваются,
сочетаются, вступают в брак, размножаются одни через других и в конечном
счете приводят мир материальный и мир духовный к одной и той же ясности.
Явления природы беспрерывно повторяют себя. В широких космических взаимных
перемещениях жизнь вселенной движется вперед и назад в неведомых объемах,
вращая все в невидимой мистерии возникновений, пользуясь всем, не теряя даже
грезы, даже сновидения, - здесь зарождая инфузорию, там дробя на части
звезду, колеблясь и извиваясь, творя из света силу, а из мысли стихию,
рассеянная всюду и неделимая, растворяя все,заисключениемодной
геометрической точки, именуемой "я"; сводя все к душе - атому; раскрывая все
в боге; смешивая все деятельные начала, от самых возвышенных до самых
низменных, во мраке этого головокружительного механизма, связывая полет
насекомого с движением земли, подчиняя - кто знает? быть может, по одному и
тому же закону, - передвижение кометы на небесном своде кружению инфузории в
капле воды. Это механизм, созданный разумом. Гигантская система зубчатых
колес, первый двигатель которой - мошка, а последнее колесо - зодиак.
Глава четвертая. ПОСЛЕ ОДНОЙ РЕШЕТКИ ДРУГАЯ
Казалось, этот сад, созданный некогда для того, чтобы скрывать тайны
волокитства, преобразился и стал достойным укрывать тайны целомудрия. В нем
не было больше ни беседок, ни лужаек, ни темных аллей, ни гротов; здесь
воцарился великолепный сумрак - сгущаясь то здесь, то там, он ниспадал
наподобие вуали отовсюду. Пафос вновь превратился в Эдем. Словно чье-то
покаяние очистило этот укромный уголок. Эта цветочница предлагала теперь
свои цветы душе. Кокетливый садик,имевшийвсвоевремявесьма
подозрительную репутацию, снова стал девственным и стыдливым. Председатель,
с помощью садовника, - один из этих чудаков вообразил себя преемником
Ламуаньона, а другой - продолжателем искусства Ленотра, - исковеркал его,
обкромсал, прилизал, выфрантил, приспособил для галантныхпохождений;
природа снова завладела им, наполнила тенью и приуготовила для любви.
Теперь в этом уединенном уголке очутилось и сердце, готовое любить.
Осталось лишь появиться любви; для нее здесь был храм из зелени, трав, мха,
птичьих стонов, мягких сумерек, колеблющихся ветвей, и была душа, созданная
из нежности, веры, чистоты, надежды, порывов и иллюзий.
Козетта вышла из монастыря почти ребенком; ей только исполнилось
четырнадцать лет, и она вступила в "неблагодарный возраст"; как мы уже
упоминали, если не говорить о глазах, она производила впечатление скорее
дурнушки, чем красавицы; в ней не было, впрочем, ничего неприятного, но она
казалась нескладной и худой, робкой и смелой, - словом, это был подросток.
Ее воспитание считалось законченным, то есть ей преподали закон божий
и, в особенности, благочестие; затем "историю", то есть то, что под этим
названием подразумевают в монастыре, географию, грамматику, спряжения, имена
французских королей, немного музыки, научили рисовать профили и т. д., но в
общем она не знала ничего, а в этом таится и очарование и опасность. Душу
молодой девушки не следует оставлять в потемках, - впоследствии в ней
возникают миражи, слишком резкие; слишком яркие, как в темной комнате.
Рассеять в ней тьму следует мягкоиисподволь,скорееотблеском
действительности, нежели ее прямым и жестким лучом. Этот полусвет, полезный
и привлекательно строгий, разгоняет ребяческие страхи ипрепятствует
падениям. Только материнский инстинкт, - это изумительное прирожденное
чувство, в котором слиты девические воспоминания и женский опыт, - знает,
как, каким образом надо создавать такой полусвет. Ничто не может заменить
этот инстинкт. Когда дело идет о воспитании души молодой девушки, все
монахини на свете не стоят матери.
У Козетты не было матери. Были только матери-монахини, всего лишь
множественное число от слова "мать".
Что же касается Жана Вальжана, то хотя в нем воплощались все нежные
отцовские чувства и заботливость, старик ничего в этом не смыслил.
Действительно, в подвиге воспитания, в этом важном деле подготовки
женщины к жизни, сколько нужно знаний, чтобы бороться с тем великим
неведением, которое именуется невинностью!
Ничто так не предрасполагает молодую девушку к страстям, как монастырь.
Монастырь обращает мысль в сторону неизвестного. Сердце, сосредоточившееся
на самом себе, страдает, утратив возможность излиться, и замыкается, утратив
возможность расцвести. Отсюда видения, предположения, догадки, придуманные
романы, жажда приключений, фантастические волшебные замки, целиком созданные
во внутренней тьме разума, - сумрачные и тайные жилища, где страсти находят
себе пристанище, как только оставленная позадимонастырскаярешетка
открывает им туда доступ. Монастырь-этогнет,который,чтобы
восторжествовать над человеческим сердцем, должен длиться всю жизнь.
Покинув монастырь, Козетта не могла найти ничего более приятного и
опасного, чем дом на улице Плюме. Это было продолжение одиночества, но и
начало свободы; замкнутый сад, но яркая, богатая,сладострастнаяи
благоуханная природа; те же сны, что и в монастыре, но и мельком увиденные
молодые люди; решетка, но отгораживавшая сад от улицы.
Однако, повторяем, прибыв сюда, она была еще ребенком. Жан Вальжан
предоставил этот запущенный сад в ее распоряжение. "Делай здесь все, что
хочешь", - сказал он ей. Это забавляло Козетту; она обшарила кусты,
переворошила камни, она искала "зверушек"; она играла, пока не пришла пора
мечтать; она любила этот сад ради насекомых, которых находила у себя под
ногами в траве, пока не пришла пора любить его ради звезд, которые она
увидит сквозь ветви над головой.
И потом она любила своего отца, то есть Жана Вальжана, всей душой, с
наивной дочерней страстью, и видела в старике желанного и приятного
товарища. Как помнит читатель, г-н Мадлен много читал; Жан Вальжан продолжал
читать, и из него вышел хороший рассказчик; он обладал скрытым богатством и
красноречием подлинного пытливого и смиренного ума. В нем осталось ровно
столько жесткости, сколько требовалось, чтобы оттенить его доброту; у него
был суровый ум и нежное сердце. В Люксембургском саду, в беседах с глазу на
глаз, он давал пространные объяснения всему, черпая их из того, что читал, и
из того, что пережил. Козетта слушала его с мечтательным блуждающим взором.
Этот простой человек насыщал мысль Козетты так же, как этот дикий сад -
ее взор. Устав гоняться за бабочками, она, запыхавшись, прибегала к отцу и
восклицала: "Ах, как я набегалась!" Он целовал ее в лоб.
Козетта обожала доброго старика. Она ходила за ним по пятам. Ей было
хорошо всюду, где был Жан Вальжан. Так как он не жил ни в саду, ни в
особняке, то и она предпочитала задний мощеный дворик своему уголку,
заросшему цветами, а каморку с соломенными стульями большой гостиной,
обтянутой ковровыми обоями, где у стен стояли мягкий кресла. Иногда Жан
Вальжан, счастливый тем, что она ему докучает, говорил улыбаясь: "Ну, поди
же к себе! Дай мне побыть одному".
Козетта отвечала очаровательной нежной воркотней, которая приобретает
особенную прелесть в устах дочери, обращающейся к отцу.
- Отец! Мне очень холодно у вас. Почему вы не постелите ковер и не
поставите печку?
- Милое дитя! На свете столько людей лучше меня, а у них нет даже крыши
над головой.
- Почему же, в таком случае, у меня тепло и есть все, что нужно?
- Потому что ты женщина и ребенок.
- Вот еще! Значит, мужчины должны мерзнуть и плохо жить?
- Некоторые мужчины.
- Очень хорошо, я буду так часто приходить сюда, что вам волей-неволей
придется топить.
Потом она ему говорила:
- Отец! Почему вы едите такой гадкий хлеб?
- Потому, доченька...
- Ах так? Ну и я буду есть такой же.
Чтобы Козетта не ела черного хлеба, Жану Вальжану приходилось есть
белый.
Козетта смутно помнила детство. Утром и вечером она молилась за свою
мать, которой не знала. Тенардье остались у нее в памяти, как два
отвратительных существа из какого-то страшного сна. Она припоминала, что "в
один прекрасный день, ночью" ходила в лес за водой. Она думала, что это было
далеко-далеко от Парижа. Ей казалось, что жизнь ее началась в пропасти и что
Жан Вальжан извлек ее оттуда. Когда ей рисовалось ее детство, она видела
вокруг себя лишь сороконожек, пауков и змей. Так как у нее не было твердой
уверенности в том, что она дочь Жана Вальжана и что он ее отец, то, мечтая
по вечерам перед сном, она воображала, что душа ее матери переселилась в
этого доброго старика и живет рядом с ней.
Когда он сидел подле нее, она прижималась щечкой к его седым волосам и,
молча роняя слезу, думала: "Быть может, это моя мать!"
Материнство - понятие совершенно непостижимое для девственности, и
Козетта, как это ни странно звучит, в глубокомневедениидевочки,
воспитывавшейся в монастыре, в конце концов вообразила, что у нее "почти
совсем" не было матери. Она даже не знала ее имени. Всякий раз, когда она
спрашивала об этом Жана Вальжана, он молчал. Если она повторяла вопрос, он
отвечал улыбкой. Однажды она была слишком настойчива, и его улыбка сменилась
слезой.
Молчание Жана Вальжана покрывало непроницаемым мраком Фантину.
Сказывалась ли в этом его осторожность? Или уважение? Или боязнь
доверить ее имя чужой памяти со всеми ее неожиданностями?
Пока Козетта была мала, Жан Вальжан охотно говорил ей о матери, но
когда она превратилась в девушку, это стало для него невозможным. Ему
казалось, что он больше не имеет на это права. Была ли тому причиной Козетта
или Фантина, но он испытывал какой-то священный ужас при мысли, что поселит
эту тень в сердце Козетты и сделает усопшую третьей участницей их судьбы.
Чем более священной становилась для него эта тень, тем более грозной
казалась она ему. Он думал о Фантине, молчание угнетало его, и ему чудилось,
будто во мраке он различает что-то, похожее на палец, приложенный к устам.
Быть может, целомудрие Фантины, которого она была насильственно лишена при
жизни, вернулось после ее смерти и, негодующее и угрожающее, распростерлось
над ней, чтобы бодрствовать над усопшей и охранять ее покой в могиле. Не
испытывал ли Жан Вальжан, сам того не ведая, его воздействия? Мы веруем в
смерть и не принадлежим к числу тех, кто мог бы отклонить это мистическое
объяснение. Потому-то он и не мог произнести имя Фантины даже перед
Козеттой.
Как-то Козетта сказала ему:
- Отец! Сегодня я видела маму во сне. У нее было два больших крыла.
Наверно, моя мать при жизни удостоилась святости.
- Да, мученичеством, - ответил Жан Вальжан.
Тем не менее Жан Вальжан был счастлив.
Выходя с ним, Козетта опиралась на его руку, гордая и счастливая до
глубины души. При всяком проявлении ее нежности, столь необыкновенной и
сосредоточенной на нем одном, Жан Вальжан чувствовал, что душа его утопает в
блаженстве. Бедняга трепетал, проникнутый неземной радостью, он с восторгом
твердил себе, что так будет длиться всю жизнь; он уверял себя, что
недостаточно страдал, чтобы заслужить такое лучезарное счастье, и в глубине
души благодарил бога за то, что его, отверженного, так горячо полюбило это
невинное существо.
Глава пятая. РОЗА ЗАМЕЧАЕТ, ЧТО ОНА СТАЛА ОРУДИЕМ ВОЙНЫ
Однажды Козетта случайно взглянула на себя в зеркало и изумилась. Ей
почти показалось, что она хорошенькая. Она почувствовала странное волнение.
До сих пор она совсем не думала о своей внешности. Она смотрелась в зеркало,
но не видела себя. Кроме того, ей часто говорили, что она некрасива; только
Жан Вальжан мягко повторял: "Да нет же, нет!" Как бы там ни было, Козетта
всегда считала себя дурнушкой и выросла с этой мыслью, легко, по-детски,
свыкнувшись с нею. Но вот зеркало сразу сказало ей, как и Жан Вальжан: "Да
нет же!" Она не спала всю ночь. "А если и вправду я хороша? - думала она. -
Как это было бы забавно, если бы оказалось, что я хороша собой!" Она
вспоминала своих блиставших красотой монастырских подруг и повторяла про
себя: "Неужели я буду, как мадмуазель такая-то?"
На следующий день она уже сознательно посмотрела на себя в зеркало и
успокоилась. "Что за вздор пришел мне в голову? - подумала она. - Нет, я
дурнушка". Она просто-напросто плохо спала, была бледна, с синевой под
глазами. Она не очень обрадовалась накануне, поверив в свою красоту, но
теперь была огорчена, разуверившись в ней. Больше она не смотрелась в
зеркало и в течение двух недель старалась причесываться, повернувшись к нему
спиною.
Вечером, после обеда, она обычно занималась в гостиной вышиванием по
канве или исполняла какую-нибудь другую работу, которой научиласьв
монастыре; Жан Вальжан читал, сидя возле нее. Однажды она подняла голову, и
ее очень удивило выражение беспокойства, которое она уловила в устремленном
на нее взоре отца.
В другой раз, проходя по улице, она услышала, как кто-то сзади нее
сказал: "Красивая! Только плохо одета".
"Это не про меня, - подумала она. - Я хорошо одета и некрасива". Она
была в плюшевой шапочке и в старом мериносовом платье.
Наконец однажды днем, когда она была в саду, она услышала, как старая
Тусен сказала: "А вы, замечаете, сударь, что наша барышня хорошеет?" Козетта
не слышала, что ответил отец; слова Тусен были для нее откровением. Она
убежала из сада, поднялась в свою комнату, бросилась к зеркалу - уже три
месяца как она не смотрелась в него - и вскрикнула. Она была ослеплена
собой.
Она была хороша, она была прекрасна; она не могла не согласиться с
Тусен и со своим зеркалом. Ее стан сформировался, кожа побелела, волосы
стали блестящими, какое-то особенное сияние зажглось в ее голубых глазах.
Сознание своей красоты пришло к ней мгновенно, как ярко вспыхнувший свет, но
и другие заметили, что она хороша, и Тусен сказала об этом, и прохожий,
по-видимому, говорил о ней, - сомнений больше не оставалось. Растерянная,
ликующая, полная невыразимого восхищения, она вернулась в сад, чувствуя себя
королевой, и хотя стояла зима, она слышала пение птиц, видела золотое небо,
солнце, светившее сквозь ветви, цветы на кустах.
А Жан Вальжан испытывал глубокую и неизъяснимую сердечную тревогу.
С некоторых пор он с ужасом глядел на красоту, которая с каждым днем
все ярче расцветала на нежном личике Козетты. Взошла заря, пленительная для
всех, зловещая для него.
Козетта была хороша задолго до того, как она это заметила. Но
омраченный взор Жана Вальжана с первого же дня был раненмедленно
разгоравшимся и постепенно заливавшим девушку неожиданным светом.Он
воспринял это как перемену в своей счастливой жизни, столь счастливой, что
он не осмеливался шевельнуться из опасения нарушить в ней что-либо. Этот
человек, прошедший через все несчастья, человек, чьи раны, нанесенные ему
судьбой, до сих пор кровоточили, бывший почти злодеем и ставший почти
святым, влачивший после цепей каторжника невидимую, но тяжелую цепь скрытого
бесчестия, человек, которого закон еще не освободил и который мог быть
каждую минуту схвачен и выведен из темницы своей добродетели на яркий свет
общественного позора, - этот человек принимал все, прощал все, оправдывал
все, благословлял все, соглашался на все и вымаливал у провидения, у людей,
у законов, у общества, у природы, у вселенной только одного: любви Козетты!
Только бы Козетта продолжала его любить! Только бы господь не мешал
сердцу этого ребенка стремиться к нему и принадлежать ему всегда? Любовь
Козетты его исцелила, успокоила, умиротворила, удовлетворила, вознаградила,
вознесла. Любимый Козеттой, он был счастлив! Он не просил большего. Если бы
его спросили: "Хочешь быть счастливее?" - он бы ответил: "Нет". Если бы бог
его спросил: "Хочешь райского блаженства?" - он бы отвечал: "Я прогадал бы
на этом".
Все, что могло нарушить их жизнь, хотя бы даже слегка, заставляло его
трепетать от ужаса, как начало перемены. Он не очень хорошо понимал, что
такое женская красота, но инстинкт говорил ему, что это нечто страшное.
Ошеломленный, глядел он из глубины своего несчастья, отверженности,
угнетенности, безобразия и старости на эту красоту, расцветавшую подле него,
перед ним, все торжественнее и величавее, на невинном, но таящем угрозу челе
ребенка.
Он говорил себе: "Как она прекрасна! Что же теперь станется со мной?"
В этом и сказывалось различие между его нежностью и нежностью матери.
То, что внушало ему душевную тревогу, для матери было бы радостью.
Первые признаки наступившей перемены не замедлили обнаружиться.
На следующий же день после того, как Козетта воскликнула - "Конечно, я
хороша!" - она обратила внимание на свои наряды. Она вспомнила слова
прохожего: "Красивая, только плохо одета"; это пророческое дуновение,
пронесшееся возле нее и исчезнувшее, успело заронить в ее сердце одно из
двух зерен, которые, взойдя, заполняют всю жизнь женщины, - зерно кокетства.
Второе зерно - любовь.
Как только она поверила в свою красоту, в ней проснулась ее женская
сущность. Она почувствовала отвращение к мериносовому платью и плюшевой
шляпке. Отец никогда и ни в чем ей не отказывал. Она сразу овладела
искусством одеваться, тайной шляпки, платья, накидки, ботинок, манжеток,
материи и цвета к лицу, - тем искусством, которое делает парижанку столь
очаровательной, столь загадочной и столь опасной. Выражение "пленительная
женщина" было придумано для парижанки.
Не прошло и месяца, как маленькая Козетта стала в этой пустыне,
именуемой Вавилонской улицей, не только одной из самых красивых женщин
Парижа, - а это немало, - но и одной из самых "хорошо одетых", что гораздо
важнее. Ей хотелось встретить "того прохожего", чтобы услышать его мнение и
чтобы "проучить его"! Действительно, она была прелестна и превосходно
отличала шляпку Жерара от шляпки Эрбо.
Жан Вальжан с тревогой смотрел на эти разорительные новшества. Он,
которому дано было только ползать, самое большее - ходить, видел, как у
Козетты вырастают крылья.
Но все же любая женщина, взглянув на туалет Козетты, сразу поняла бы,
что у нее нет матери. Некоторые незначительные правила приличия, некоторые
условности не были ею соблюдены. Например, мать сказала бы ей, что молодые
девушки не носят платья из тяжелого шелка.
Выйдя из дому в первый раз в черном шелковом платье и накидке, в белой
креповой шляпке, веселая, сияющая, розовая, гордая, блестящая, она, взяв под
руку Жана Вальжана, спросила:
- Ну, как вы меня находите, отец?
Жан Вальжан ответил тоном, в котором сквозила горькая нотка зависти:
- Восхитительной!
На прогулке он держался, как обычно. Вернувшись, он спросил Козетту:
- Разве ты никогда больше не наденешь свое платье и шляпку, те,
прежние?
Это происходило в комнате Козетты. Козетта обернулась к платяному
шкафу, где на вешалке висело ее разжалованное монастырское одеяние.
- Костюм для ряженого! - воскликнула она. - На что он мне? О нет, я
никогда не надену эти ужасные вещи! С этой штукой на голове я похожа на
чучело!
Жан Вальжан глубоко вздохнул.
С тех пор он стал замечать, что Козетта, которая раньше всегда просила
его остаться дома и говорила: "Отец! Мне так хорошо здесь с вами!" - теперь
всегда просила его пойти погулять. В самом деле, зачем нужны хорошенькое
личико и восхитительный наряд, если не показывать их?
Еще он заметил, что Козетта уже не так любит дворик, как прежде. Теперь
она охотнее бывала в саду, не без удовольствия прогуливаясь перед решеткой.
Жан Вальжан, замкнувшись в себе, не показывался в саду. Он не покидал
дворика, словно сторожевой пес.
Козетта, поняв, что она красива, утратила прелесть неведения; прелесть
утонченную, потому что красота, сочетающаяся с простодушием, невыразима, и
нет ничего милее сияющей невинности, которая шествует, держа в руке и сама
того не подозревая, ключи от рая. Но, утратив прелесть наивности, она
приобрела очарование задумчивости и серьезности. Вся проникнутая радостью
юности, невинности, красоты, она дышала блистательной грустью.
Именно в это время Мариус, после полугодового перерыва, снова увидел ее
в Люксембургском саду.
Глава шестая. БИТВА НАЧИНАЕТСЯ
Козетта в своем затишье, как и Мариус в своем, готова была встретить
любовь. Судьба, с присущим ей роковым, таинственным терпением, медленно
сближала эти два существа, словно заряженные электричеством и истомленные
зарницами надвигающейся страсти; эти души, чреватые любовью, как облака -
грозой, должны были столкнуться и слиться во взгляде, как сливаются облака
во вспышке молнии.
В романах так злоупотребляли силой взгляда, что в конце концов люди
перестали в нее верить. Теперь нужна смелость для того, чтобы сказать, что
он и она полюбили друг друга, потому что их взгляды встретились. И, однако,
именно так начинают любить, и только так. Все остальное является лишь
остальным и приходит позже. Нет ничего реальней этих глубочайших потрясений,
которые вызывают друг в друге две души, обменявшись такой искрой.
В тот час, когда Козетта бессознательно бросила взгляд, взволновавший
Мариуса, Мариус не подозревал, что и его взгляд взволновал Козетту.
Это было такое же зло и такое же благо.
Уже давно она заметила его и наблюдала за ним, как замечают и наблюдают
девушки, хотя и глядя в другую сторону. Мариус еще считал Козетту дурнушкой,
когда Козетта уже находила Мариуса красивым. Но он не обращал на нее
внимания, и она оставалась равнодушной к молодому человеку.
Все же она не могла не признать, что у него прекрасные волосы,
прекрасные глаза и зубы, приятный голос, который она слышала, когда он
разговаривал с товарищами, что у него, если угодно, неловкая походка, но в
ней есть своеобразное изящество, что он совсем не глуп, что весь его облик
отмечен благородством, мягкостью, простотой и гордостью, что, наконец,
пускай на вид он беден, но полон достоинства.
В тот день, когда их глаза неожиданно встретились и наконец сказали
друг другу неясные и невыразимые слова, которые невнятно передает взгляд,
,
-
,
1
,
,
2
,
,
-
3
:
,
,
-
.
4
,
,
,
5
.
.
6
:
,
7
,
8
"
"
.
9
"
"
10
,
"
"
,
,
11
.
:
,
12
,
.
.
13
,
-
.
14
,
;
15
,
16
"
"
,
"
"
,
17
.
18
"
"
,
,
19
,
.
,
20
,
.
21
"
"
,
22
:
23
-
"
.
.
"
.
24
.
25
,
26
,
"
"
,
27
.
28
,
,
,
29
.
,
,
30
,
31
,
,
,
32
.
33
,
,
34
.
35
,
,
,
36
,
.
37
,
,
,
38
,
,
39
,
,
.
40
-
.
41
,
,
42
-
,
"
"
,
,
43
.
"
,
.
?
"
-
.
"
"
,
-
44
.
45
,
,
.
46
,
,
47
.
.
48
,
,
.
49
50
51
52
.
53
54
55
56
,
57
.
58
,
,
59
,
,
60
,
.
61
"
"
.
62
,
.
63
,
.
64
.
65
,
"
"
.
66
"
"
.
,
67
,
68
.
69
.
,
70
.
,
.
71
,
72
.
-
73
.
,
,
.
74
,
.
75
.
76
,
;
77
,
.
,
.
78
:
"
,
,
79
,
80
"
"
,
-
-
!
-
81
,
,
"
.
82
,
83
,
.
84
.
85
.
86
.
,
87
,
.
88
,
,
,
89
,
,
90
.
91
,
,
92
,
,
93
,
-
.
94
,
.
95
.
96
,
,
,
97
,
,
98
.
99
.
100
,
,
,
101
.
,
102
.
103
,
-
.
,
,
104
-
,
.
105
,
,
;
106
,
,
,
-
.
107
.
108
,
.
109
;
,
110
,
,
;
,
111
,
,
.
112
,
,
.
113
,
114
.
,
115
.
116
"
!
-
.
-
!
117
!
"
118
.
119
,
,
:
120
-
!
!
121
.
122
:
123
-
!
,
?
124
,
;
-
125
,
126
.
,
,
,
127
.
128
,
,
,
129
,
-
130
,
,
131
,
,
,
,
132
,
,
,
133
,
134
.
,
,
.
135
,
.
136
,
,
.
137
.
138
,
139
,
,
-
140
.
141
,
142
.
143
-
!
-
.
-
,
144
.
145
-
,
-
,
-
,
,
.
146
,
,
:
147
-
,
148
!
149
-
-
,
-
.
150
-
?
151
-
,
.
152
.
153
-
?
154
,
,
-
.
155
-
,
.
156
.
157
-
,
!
.
.
-
.
-
.
!
.
.
.
158
,
!
.
.
.
,
,
159
.
.
.
,
!
160
,
.
161
-
,
-
,
-
.
162
.
.
.
163
.
.
164
,
,
.
165
,
.
166
"
,
-
,
-
,
,
167
"
.
168
,
,
,
,
,
169
,
-
,
170
,
,
,
171
,
:
172
-
,
,
173
.
?
174
175
176
177
.
178
179
180
181
"
"
,
182
,
,
-
,
183
,
-
,
184
,
"
"
,
185
,
.
,
186
.
,
,
187
,
-
,
-
188
189
-
;
,
190
,
,
;
191
,
,
.
"
.
192
"
,
-
.
193
.
194
,
195
.
196
,
,
;
197
.
198
:
"
.
"
.
199
.
200
,
.
201
:
,
.
202
203
.
,
,
204
.
205
"
"
.
,
,
206
;
,
207
,
,
,
208
.
209
,
210
,
,
211
,
,
-
212
,
-
213
.
,
,
-
,
214
,
,
,
,
215
.
-
,
,
216
;
-
.
217
,
218
.
219
-
,
220
:
221
-
!
222
,
223
,
-
,
;
224
.
!
,
,
-
225
.
:
226
.
,
,
227
,
:
228
,
.
229
,
,
,
,
230
.
231
,
232
.
233
,
,
234
,
235
-
.
236
,
.
!
237
!
238
,
239
.
240
,
.
241
-
-
!
-
.
-
242
!
,
!
243
.
?
!
!
244
,
.
.
245
!
!
,
?
246
-
,
-
.
247
-
!
.
-
?
248
!
,
,
?
!
?
249
,
,
,
.
,
250
,
,
-
.
251
?
-
,
,
252
,
,
,
.
253
.
254
.
,
,
?
255
.
256
-
!
-
,
-
!
.
257
:
258
-
?
259
;
,
:
260
-
-
,
,
!
261
-
?
-
,
?
262
-
"
!
"
-
.
263
-
,
?
264
;
,
,
.
265
,
-
,
.
266
-
,
.
,
,
.
267
,
.
,
:
"
,
268
!
"
!
,
,
269
,
.
.
.
270
-
,
!
!
271
:
272
-
.
273
.
.
274
-
?
275
-
,
!
276
:
277
-
.
.
.
,
.
.
.
278
-
,
-
.
279
-
!
280
,
.
281
.
282
-
,
!
!
!
?
283
-
,
-
.
-
.
284
,
,
.
285
,
286
,
,
:
287
-
,
!
288
.
.
289
-
!
290
-
?
?
,
,
?
291
.
292
-
!
.
.
,
!
,
293
!
294
,
.
295
-
!
,
?
296
-
,
!
297
,
,
.
298
-
!
!
299
.
300
-
!
!
,
,
301
,
!
302
-
?
-
.
-
,
!
.
303
.
,
!
304
-
,
!
-
.
305
-
,
!
-
,
.
-
306
!
!
!
!
!
!
307
.
,
?
?
308
-
?
309
-
.
310
-
,
-
.
-
.
311
-
?
312
-
.
313
-
.
,
!
-
.
314
,
.
315
-
,
.
316
,
.
,
317
,
,
,
.
318
,
319
"
"
,
.
320
,
.
.
321
,
:
322
-
,
-
?
323
.
-
324
,
.
.
325
,
,
,
326
:
327
-
.
328
329
330
331
*
.
*
332
333
334
335
336
337
.
338
339
340
341
,
342
,
-
343
,
,
-
"
"
344
-
,
,
,
345
,
"
"
.
346
:
347
,
,
,
,
348
,
,
.
349
,
-
.
350
,
-
,
351
,
,
352
.
353
,
,
,
,
354
.
,
355
,
356
,
,
357
,
,
358
.
359
,
360
-
361
,
,
362
-
.
363
,
364
,
,
.
365
,
,
366
,
,
367
,
368
,
,
.
369
.
,
370
.
371
,
,
372
-
,
,
-
373
,
,
374
,
.
375
,
,
376
.
-
-
,
377
,
.
,
378
,
,
.
379
,
,
380
.
381
;
,
,
382
,
383
,
.
384
,
385
.
386
.
-
,
387
.
388
389
,
,
,
,
390
.
391
.
,
,
392
;
-
393
,
,
,
-
,
394
,
,
,
395
,
,
396
,
,
397
.
,
.
398
,
-
.
399
,
,
,
400
,
-
,
401
.
-
,
.
402
,
,
,
,
403
,
.
404
?
?
405
.
406
,
,
407
,
.
408
,
,
,
409
,
,
,
410
,
,
,
411
,
,
,
412
,
,
,
,
,
413
,
,
,
-
414
!
-
.
,
.
415
.
,
416
,
,
417
,
,
?
?
,
418
,
;
419
,
,
420
,
,
421
,
-
422
.
,
,
423
-
,
,
424
-
?
,
,
,
425
,
.
.
426
,
,
.
427
.
,
428
,
.
429
.
,
.
430
?
,
,
431
,
432
,
.
433
?
,
434
.
435
.
436
,
,
437
.
.
438
439
,
,
,
440
,
;
441
,
,
442
,
,
443
,
444
,
.
445
.
446
,
,
,
447
,
.
448
,
.
449
,
450
.
,
,
451
.
452
,
:
"
"
.
453
.
454
.
455
,
456
,
,
,
457
,
,
-
,
458
,
,
.
459
,
,
460
,
-
,
.
461
,
,
462
,
,
,
463
.
464
,
.
465
-
466
.
467
468
469
470
.
-
471
472
473
474
,
,
475
:
476
;
477
,
,
478
;
479
.
480
481
,
-
-
;
482
,
,
483
,
:
,
,
484
,
,
,
,
485
,
,
486
.
,
487
,
488
.
.
489
.
,
490
,
491
,
,
,
492
,
,
-
493
.
.
,
494
.
,
495
:
"
-
"
.
-
"
,
-
?
"
-
496
.
"
:
-
!
"
497
498
,
,
,
.
499
,
,
.
500
,
,
-
501
,
-
-
-
-
,
,
502
.
,
503
,
;
504
,
"
505
-
-
-
-
"
.
506
.
.
507
,
508
,
,
.
509
,
510
,
-
511
:
"
"
"
512
"
.
513
.
514
,
,
515
,
516
,
517
,
,
518
,
;
519
.
,
,
520
-
521
,
522
,
,
523
.
524
-
-
,
525
-
,
,
526
,
527
.
-
528
;
529
,
530
.
531
,
,
,
532
,
,
,
533
.
,
534
,
-
535
.
,
536
.
537
,
,
.
,
538
,
,
.
539
,
-
,
-
540
,
-
,
.
541
-
?
.
542
,
,
543
.
,
.
544
-
,
,
:
"
!
"
545
:
"
,
"
.
546
,
,
547
,
.
,
548
,
-
.
549
.
,
550
.
551
,
,
.
552
553
554
555
.
556
557
558
559
*
(
.
)
.
560
561
,
,
562
.
,
563
,
564
.
,
,
565
,
,
566
,
567
-
568
.
569
,
,
570
,
;
571
;
,
-
.
572
,
.
573
,
-
.
574
.
575
;
.
576
,
,
577
,
,
,
,
578
,
,
,
,
579
,
;
,
,
,
,
,
580
,
,
-
,
,
,
;
581
,
,
582
,
583
,
,
-
.
584
,
-
,
585
,
,
,
,
,
,
586
,
,
,
,
,
,
,
587
.
588
,
589
,
,
590
,
591
,
592
;
,
593
,
,
594
,
,
,
595
,
,
,
.
596
,
,
597
.
,
,
598
-
,
,
,
599
.
600
;
,
601
;
,
602
,
;
603
,
;
604
-
,
.
605
,
,
,
606
,
.
607
608
;
,
609
-
,
,
,
,
-
610
,
,
,
,
611
,
.
,
,
612
"
-
"
.
613
,
-
614
,
-
,
615
-
;
,
616
-
,
,
,
,
617
,
-
618
.
,
619
,
,
,
,
620
,
621
,
,
,
,
,
622
,
-
,
,
623
,
,
;
624
,
625
,
626
,
,
627
,
,
,
628
,
.
629
;
630
,
.
631
,
632
,
633
,
.
.
634
;
;
635
,
636
.
?
,
637
?
638
,
639
?
-
;
,
640
;
-
,
641
!
;
642
,
,
;
643
.
,
,
,
644
;
.
645
.
-
646
,
,
647
,
;
648
.
,
.
649
?
.
-
;
-
650
.
,
,
651
.
,
652
,
,
653
.
654
.
655
,
656
,
,
657
,
,
-
,
658
,
,
,
,
659
,
,
660
,
"
"
;
-
;
661
;
,
662
,
,
663
,
-
?
,
664
,
-
665
.
,
.
666
,
-
,
-
.
667
668
669
670
.
671
672
673
674
,
,
,
675
,
.
676
,
,
,
;
677
-
,
,
678
.
.
-
679
.
680
.
,
681
,
.
,
682
,
-
683
,
-
,
-
,
684
,
,
,
;
685
,
.
686
,
.
687
;
,
,
,
688
,
,
,
,
689
,
,
,
,
.
690
;
691
,
"
"
;
692
,
,
693
,
;
,
,
,
694
,
,
-
,
.
695
,
696
,
,
;
"
"
,
,
697
,
,
,
,
698
,
,
.
.
,
699
,
.
700
,
-
701
,
;
,
.
702
,
703
,
.
,
704
,
705
.
,
-
706
,
,
-
,
707
,
.
708
.
,
709
.
710
.
-
,
711
"
"
.
712
,
713
,
.
714
,
,
715
,
,
716
,
!
717
,
.
718
.
,
719
,
,
,
,
720
.
,
,
,
721
,
,
,
722
,
-
,
723
,
724
.
-
,
,
725
,
.
726
,
727
,
.
,
728
;
,
,
,
729
;
,
,
730
;
,
.
731
,
,
,
.
732
.
"
,
733
"
,
-
.
;
,
734
,
"
"
;
,
735
;
,
736
,
,
737
.
738
,
,
,
739
,
740
.
,
-
;
741
,
;
742
.
743
,
,
;
744
.
,
745
,
,
,
,
746
,
.
.
747
,
-
748
.
,
,
,
749
:
"
,
!
"
.
750
.
.
751
,
.
,
752
,
,
753
,
,
754
,
.
755
,
,
,
:
"
,
756
!
"
.
757
,
758
,
.
759
-
!
.
760
?
761
-
!
,
762
.
763
-
,
,
,
?
764
-
.
765
-
!
,
?
766
-
.
767
-
,
,
-
768
.
769
:
770
-
!
?
771
-
,
.
.
.
772
-
?
.
773
,
774
.
775
.
776
,
.
,
777
-
.
,
"
778
,
"
.
,
779
-
.
,
780
.
,
781
,
.
782
,
,
,
783
,
,
784
.
785
,
,
786
,
:
"
,
!
"
787
-
,
788
,
,
,
789
,
,
"
790
"
.
.
,
791
,
.
,
792
.
,
793
.
794
.
795
?
?
796
?
797
,
,
798
,
.
799
,
.
800
,
-
,
801
.
802
,
803
.
,
,
,
804
-
,
,
.
805
,
,
806
,
,
,
807
,
.
808
,
,
?
809
,
810
.
-
811
.
812
-
:
813
-
!
.
.
814
,
.
815
-
,
,
-
.
816
.
817
,
,
818
.
,
819
,
,
820
.
,
,
821
,
;
,
822
,
,
823
,
,
,
824
.
825
826
827
828
.
,
829
830
831
832
.
833
,
.
.
834
.
,
835
.
,
,
;
836
:
"
,
!
"
,
837
,
,
-
,
838
.
,
:
"
839
!
"
.
"
?
-
.
-
840
,
,
!
"
841
842
:
"
,
-
?
"
843
844
.
"
?
-
.
-
,
845
"
.
-
,
,
846
.
,
,
847
,
.
848
,
849
.
850
,
,
851
-
,
852
;
,
.
,
853
,
854
.
855
,
,
,
-
856
:
"
!
"
.
857
"
,
-
.
-
"
.
858
.
859
,
,
,
860
:
"
,
,
,
?
"
861
,
;
.
862
,
,
-
863
-
.
864
.
865
,
;
866
.
,
,
867
,
-
.
868
,
,
869
,
,
,
,
870
-
,
,
-
.
,
871
,
,
,
872
,
,
,
,
873
,
,
.
874
.
875
,
876
.
,
877
,
.
878
,
.
879
880
.
881
,
,
882
-
.
883
,
,
,
,
884
,
,
885
,
,
886
,
,
887
888
,
-
,
,
889
,
,
,
,
890
,
,
,
:
!
891
!
892
?
893
,
,
,
,
,
894
.
,
!
.
895
:
"
?
"
-
:
"
"
.
896
:
"
?
"
-
:
"
897
"
.
898
,
,
,
899
,
.
,
900
,
,
.
901
,
,
,
902
,
,
,
903
,
,
,
904
.
905
:
"
!
?
"
906
.
907
,
,
.
908
.
909
,
-
"
,
910
!
"
-
.
911
:
"
,
"
;
,
912
,
913
,
,
,
,
-
.
914
-
.
915
,
916
.
917
.
.
918
,
,
,
,
,
,
919
,
-
,
920
,
.
"
921
"
.
922
,
,
923
,
924
,
-
,
-
"
"
,
925
.
"
"
,
926
"
"
!
,
927
.
928
.
,
929
,
-
,
,
930
.
931
,
,
,
932
.
,
933
.
,
,
934
.
935
,
936
,
,
,
,
,
,
,
937
,
:
938
-
,
,
?
939
,
:
940
-
!
941
,
.
,
:
942
-
,
,
943
?
944
.
945
,
.
946
-
!
-
.
-
?
,
947
!
948
!
949
.
950
,
,
951
:
"
!
!
"
-
952
.
,
953
,
?
954
,
,
.
955
,
.
956
,
,
.
957
,
.
958
,
,
,
;
959
,
,
,
,
960
,
,
961
,
.
,
,
962
.
963
,
,
,
.
964
,
,
965
.
966
967
968
969
.
970
971
972
973
,
,
974
.
,
,
,
975
,
976
;
,
,
-
977
,
,
978
.
979
,
980
.
,
,
981
,
.
,
,
982
,
.
983
.
,
984
,
.
985
,
,
986
,
,
.
987
.
988
,
989
,
.
,
990
.
991
,
.
992
,
,
993
,
,
,
994
,
,
,
,
995
,
,
996
,
,
,
,
,
997
,
.
998
,
999
,
,
1000