надевать по вечерам. Поверьте, господин Жавер: я никогда умышленно не делала
зла, и все-таки кругом я вижу столько женщин, которые гораздо хуже меня, а
живут они гораздо лучше. О господин Жавер! Ведь это вы сказали, чтобы меня
отпустили? Правда? Наведите справки, спросите у моего квартирного хозяина,
теперь я вовремя вношу квартирную плату, все скажут вам, что я честная
женщина. Ой, господи! Простите меня, я нечаянно дотронулась до заслонки и
надымила.
Мадлен слушал ее с глубоким вниманием. Пока она говорила, он успел
пошарить в своем кармане, вытащить оттуда кошелек и открыть его. Кошелек
оказался пустым. Он спрятал его в карман и спросил Фантину.
- Сколько, вы говорите, у вас долгу?
Фантина, не сводившая глаз с Жавера, тут обернулась к нему.
- Не с тобой говорят!
И обратилась к солдатам:
- Вы видели, ребята, как я плюнула ему в лицо? А, старый мошенник мэр,
ты пришел сюда, чтобы напугать меня, а я тебя не боюсь! Я боюсь только
господина Жавера, доброго господина Жавера!
Потом она снова обратилась к Жаверу:
- Видите ли, господин полицейский надзиратель, надо все-таки быть
справедливым. Я понимаю, что вы человек справедливый, господин надзиратель.
В самом деле, все это очень просто, мужчина для забавы сунул женщине за
ворот снегу и насмешил господ офицеров,- надо желюдямчем-нибудь
развлекаться, ведь такие, как я, только для этого и существуют на свете! А
потом приходите вы, - вы должны ведь навести порядок; вот вы и уводите
женщину, которая провинилась; но так как вы человек добрый, то, поразмыслив,
вы сказали, чтобы меня отпустили на свободу; это ради малютки, ведь если бы
вы посадили меня на полгода в тюрьму, я не могла бы кормить мою крошку. Но
смотри больше не попадайся, чертовка! О, больше я не попадусь, господин
Жавер! Пусть делают со мной все что угодно, я и не пикну. Сегодня, видите
ли, я закричала потому, что мне стало нехорошо, я не ожидала, что этот
господин сунет мне снегу за ворот, и потом, я уже говорила вам, я не совсем
здорова, я кашляю, и здесь, в желудке, у меня словно клубок какой-то, так и
жжет. Доктор сказал мне: "Лечитесь". Да вот, дотроньтесь, дайте руку, не
бойтесь, вот здесь...
Она больше не плакала, голос ее звучал кротко, она прижимала к своей
нежной белой груди грубую ручищу Жавера и смотрела на него с улыбкой.
Вдруг она быстро поправила платье, опустила задравшуюся почти до колен
юбку и пошла к двери. Дружески кивая головой солдатам, она проговорила
вполголоса:
- Ну, ребята, господин надзиратель сказал, чтобы меня отпустили. Я
ухожу.
Она положила руку на щеколду. Еще один шаг, и она была бы на улице.
До этой минуты Жавер стоял неподвижно, уставив глаза в пол; он был
похож на сдвинутую с места, поставленную боком статую, которая ждет, чтобы
ее куда-нибудь убрали.
Стук щеколды пробудил его. Он поднял голову, лицо его выражало сознание
своей неограниченной власти - выражение, тем более пугающее, чем ниже стоит
обладатель этой власти: свирепое у дикого зверя, жестокое у ничтожного
человека.
- Сержант! - крикнул он. - Разве вы не видите, что эта мерзавка уходит?
Кто вам разрешил отпустить ее?
- Я,- сказал Мадлен.
Услышав голос Жавера, Фантина задрожала и выпустила щеколду, подобно
тому как пойманный вор выпускает из рук только что украденную вещь. Услышав
голос Мадлена, она обернулась; не произнося ни слова, не осмеливаясь даже
вздохнуть полной грудью, она в зависимости от того, кто говорил, переводила
взгляд с Мадлена на Жавера, с Жавера на Мадлена.
Было ясно, что Жавер, как говорится, совершенно "спятил", если позволил
себе сказать сержанту то, что он сказал, после приказания мэра отпустить
Фантину на свободу. Дошел ли он до того, что забыл о присутствии мэра? Решил
ли, что "начальство" не могло отдать такого приказания и что господин мэр
попросту оговорился? А может быть, перед лицом чудовищных событий, которые в
течение последних двух часов разыгрывались у него на глазах, он убедил себя,
что надо решиться на крайние меры, что необходимо низшему стать высшим,
сыщику сделатьсячиновником,представителюполициипревратитьсяв
представителя юстиции и что при создавшемся исключительномположении
порядок, законность, нравственность, правительство - словом, все общество в
целом олицетворяется в нем одном, в Жавере?
Как бы там ни было, но когда Мадлен произнес: "Я", полицейский
надзиратель Жавер обернулся к мэру, бледный, застывший, с посиневшими губами
и полным отчаяния взглядом, весь дрожа едва заметной мелкой дрожью, и -
неслыханное дело! - сказал, опустив глаза, но твердым голосом:
- Господин мэр! Это невозможно.
- Как так? - спросил Мадлен.
- Эта дрянь оскорбила почтенного горожанина.
- Полицейский надзиратель Жавер, - возразил Мадлен примирительным и
спокойным тоном, - послушайте. Вы честный человек, и мы легко поймем друг
друга. Вот как обстояло дело. Я проходил по площади, когда вы уводили эту
женщину; там еще оставались люди, я расспросил их и все узнал. Виноват был
этот господин, и по-настоящему полиции следовало арестовать именно его.
Жавер ответил:
- Эта мерзавка только что оскорбила вас, господин мэр.
- Это мое дело, - возразил Мадлен. - Оскорбление касается, по-моему,
только меня. Я могу отнестись к нему, как мне угодно.
- Прошу прощения, господин мэр, но оскорбление вашей особы касается не
только вас, оно касается правосудия.
- Полицейский надзиратель Жавер! - возразил Мадлен. - Высшее правосудие
- это совесть. Я слышал рассказ этой женщины и знаю, что я делаю.
- А я, господин мэр, не знаю, верить ли мне своим глазам.
- В таком случае ограничьтесь повиновением.
- Я повинуюсь долгу. Мой долг требует посадить эту женщину в тюрьму на
шесть месяцев.
Мадлен мягко ответил ему:
- Запомните хорошенько: она не проведет в тюрьме ни одного дня.
После этого решительного заявления Жавер отважился пристально взглянуть
на мэра и сказал ему своим прежним, глубоко почтительным тоном:
- Мне очень жаль, что я должен ослушаться господина мэра, это первый
раз в моей жизни, но осмелюсь заметить, что я действую в пределах своих
полномочий. Ограничусь, если так угодно господину мэру, случаем, касающимся
этого горожанина. Я был там. Эта самая девка набросилась на господина
Баматабуа, избирателя и домовладельца. Ему принадлежит красивый дом с
балконом, что на углу площади, четырехэтажный, из тесаного камня. Вот что
бывает на белом свете! Как хотите, господин мэр, а этот проступок,
подлежащий ведению уличной полиции, за которую отвечаю я, и я арестую девицу
Фантину.
Тогда Мадлен скрестил руки на груди и произнес таким суровым тоном,
каким он никогда еще в этом городе не говорил:
- Проступок, о котором вы говорите, подлежит рассмотрению муниципальной
полиции. Согласно статье девятой, одиннадцатой, пятнадцатой и шестьдесят
шестой свода уголовных законов, подобные проступки подсудны мне. Приказываю
отпустить эту женщину на свободу.
Жавер хотел было сделать еще одну последнюю попытку:
- Однако, господин мэр...
- Что касается вас, то напоминаю вам статью восемьдесят первую закона
от тринадцатого декабря тысяча семьсотдевяностодевятогогодао
произвольном аресте.
- Позвольте, господин мэр...
- Ни слова больше.
- Но я...
- Ступайте, - сказал Мадлен.
Жавер принял этот удар грудью, как русский солдат, не дрогнув, не
опустив глаза. Он низко поклонился господину мэру и вышел.
Фантина, посторонившись, застыла у дверей, изумленно глядя ему вслед.
Она тоже была во власти странного смятения. Только что здесь из-за нее
происходил как бы поединок двух враждебных сил. На ее глазах боролись два
человека, которые держали в руках ее свободу, ее жизнь, ее душу, ее ребенка;
один из этих людей тянул ее в сторону мрака, другой возвращал к свету. Она
смотрела на борьбу этих людей расширенными от страха глазами, и ей казалось,
что перед ней два исполина; один говорил, как ее злой дух, другой - как
добрый ангел. Ангел победил злого духа, и этим ангелом, - вот что заставляло
ее дрожать с головы до ног, - этим освободителем оказался тот самый человек,
которого она ненавидела, тот самый мэр, которого она так долго считала
виновником всех своих бедствий, тот самый Мадлен! И он спас ее в ту именно
минуту, когда она нанесла ему такое ужасное оскорбление! Неужели она
ошиблась? Неужели ей предстояло переделать всю свою душу?.. Она не знала,
что думать, она трепетала. Она слушала, она смотрела,ошеломленная,
растерянная, и чувствовала, как с каждым словом Мадлена в ней тает и
рассеивается чудовищный мрак ненависти, как отогревается ее сердце и как
зарождается в нем что-то неизъяснимое, таящее в себе радость, доверие и
любовь.
Когда Жавер вышел, Мадлен обернулся к ней и медленно, с трудом
выговаривая каждое слово, как человек выдержанный, который не хочет дать
волю слезам, сказал ей:
- Я слышал ваш рассказ. Я ничего не знал об этом Думаю, что все это
правда, больше того: чувствую, что все это правда. Я не знал даже, что вы
ушли из моей мастерской. Отчего же вы не обратились ко мне? Впрочем, теперь
уж об этом нечего говорить; я заплачу ваши долги, я пошлю за вашим ребенком
или вы сами поедете к нему. Вы будете жить здесь или в Париже, где захотите.
Я беру на себя заботу о вашем ребенке и о вас. Вы не будете больше работать,
если не пожелаете сами. Я буду давать вам столькоденег,сколько
понадобится. Вы снова будете счастливы, а став счастливой, снова станете
честной. Более того, - слушайте, я это утверждаю - если только все было так,
как вы говорите, а я в этом не сомневаюсь, то вы никогда и не переставали
быть чистой и непорочной перед богом. О бедная женщина!
Это было свыше сил бедной Фантины. Взять к себе Козетту! Бросить эту
гнусную жизнь! Жить свободно, богато, счастливо, честно и с Козеттой!
Внезапно увидеть, как посреди ее горестей расцветает райское блаженство! Она
взглянула на человека, который говорил ей все это, почти бессмысленным
взглядом и могла лишь простонать: "О - о-о!" Ноги у нее подкосились, она
упала на колени перед Мадленом, и, прежде чем он успел помешать ей, он
почувствовал, как она схватила его руку и припала к ней губами.
Тут она лишилась сознания.
* КНИГА ШЕСТАЯ. ЖАВЕР
Глава первая. НАЧАЛО УМИРОТВОРЕНИЯ
Мадлен велел перенести Фантину в больницу, устроенную им в том доме,
где - жил он сам, и поручил ее сестрам - те сразу же уложили ее в постель. У
нее открылась сильнейшая горячка. Почти всю ночь она была без памяти и
громко бредила. Однако под утро она все же уснула.
На другой день около полудня Фантина проснулась и услышала у своей
постели, совсем близко, чье-то дыхание; она отвернула полог и увидела
стоявшего подле нее Мадлена, - он устремил взгляд куда-то поверх ее головы.
Взгляд этот был полон тревоги и сострадания и молил о чем-то. Она проследила
направление этого взгляда и увидела, что он был обращен к висевшему на стене
распятию.
Отныне Мадлен совершенно преобразился в глазах Фантины. Ей казалось,
что от него исходит сияние. Видимо, он был погружен в молитву. Она долго
смотрела на него, не осмеливаясь нарушить его задумчивость. Наконец она
робко проговорила:
- Что это вы делаете?
Мадлен стоял здесь уже целый час. Он ждал, когда Фантина проснется.
Взяв ее руку, он пощупал пульс и спросил:
- Как вы себя чувствуете?
- Хорошо, я немного поспала, - ответила она, - кажется, мне лучше. Это
скоро пройдет.
Отвечая на вопрос, который она задала ему вначале, и как будто только
что услышав его, он сказал:
- Я молился страдальцу, который там, на небесах.
И мысленно добавил: "За страдалицу, которая здесь, на земле".
Ночь и утро Мадлен провел в розысках. Теперь он знал все. История
Фантины стала известна ему во всех ее душераздирающих подробностях. Он
продолжал:
- Вы много выстрадали, бедная мать. О, не сетуйте, ваш удел - удел
избранных! Именно таким путем люди создают ангелов. Люди не виноваты: они не
умеют делать это по-иному. Тот ад, из которого вы вышли, - начало рая.
Пройти через него было необходимо.
Он глубоко вздохнул. А она улыбалась ему своей особенной улыбкой,
которой недостаток двух передних зубов придавал высшую красоту.
Этой же ночью Жавер написал письмо. Утром он сам сдал это письмо в
почтовую контору Монрейля - Приморского. Оно было адресовано в Париж,
надпись на конверте гласила: "Господину Шабулье,секретарюпрефекта
полиции". Так как происшествие в полицейском участке получило широкую
огласку, почтмейстерша и еще несколько человек, видевшие письмо до того, как
оно было отправлено, и узнавшие на конверте почерк Жавера, решили, что он
посылает прошение об отставке.
Мадлен поспешил написать супругам Тенардье. Фантина задолжала им сто
двадцать франков. Он послал триста, с тем чтобы они взяли себе причитающуюся
им сумму, а на остальные немедленно привезли ребенка в Монрейль-
Приморский, где его ожидает больная мать.
Тенардье был потрясен.
- Черт побери, - сказал он жене, - мы не выпустим из рук ребенка. Вот
когда эта пичуга превратится в дойную корову! Я догадываюсь, в чем тут дело.
Какой-нибудь простофиля втюрился в мамашу.
Он прислал в ответ искусно составленный счет на пятьсот с чем-то
франков. В этом счете фигурировали два других неоспоримых счета, один от
врача, другой от аптекаря, которые лечили и снабжали лекарствами Эпонину и
Азельму, перенесших длительную болезнь. А Козетта, как мы уже говорили, была
здорова. Пришлось сделать лишь маленькую подтасовку имен. Под счетом
Тенардье приписал:"Получено в счет долга триста франков".
Мадлен немедленно послал еще триста франков и написал: "Поскорее
привезите Козетту".
- Черта с два! - сказал Тенардье. - Нет, мы не выпустим из рук ребенка.
Между тем Фантина все не поправлялась. Она по-прежнему лежала в
больнице.
Вначале сестры приняли "эту девку" и ухаживали за ней с брезгливым
чувством. Кто видел барельефы в Реймском соборе,тотпомнит,как
презрительно оттопырены губы дев мудрых, взирающих на дев неразумных. Это
извечное презрение весталок к блудницам вытекает из чувства женского
достоинства. Сестры оказались во власти этого глубочайшего инстинкта, еще
усиленного в них набожностью. Однако Фантина очень быстро обезоружила их.
Все ее слова были проникнуты кротостью и смирением, страстная материнская
любовь невольно смягчала сердце. Однажды сестры услышали, как она громко
бредила в жару:
- Я была грешницей, но когда ко мне вернется мое дитя, это будет
означать, что бог простил меня. Пока я вела дурную жизнь, мне не хотелось,
чтобы моя Козетта была со мной, я не могла бы вынести ее удивленного и
грустного взгляда. Но ведь я грешила ради нее, вот почему бог прощает меня.
Когда Козетта будет здесь, я почувствую на себе благословение божие. Я
взгляну на нее, и при виде этого невинного создания мне станет легче. Она
ничего еще не знает. Понимаете, сестрицы? Ведь это ангел. Пока они такие
маленькие, крылышки у них не отпадают.
Мадлен навещал ее два раза в день, и всякий раз она спрашивала его:
- Скоро я увижу мою Козетту?
Он отвечал:
- Возможно, что завтра утром. Я жду ее приезда с минуты на минуту.
Бледное лицо матери сияло.
- О, как я буду счастлива! - говорила она.
Мы уже сказали, что она не поправлялась. Напротив, состояние ее как
будто ухудшалось с каждой неделей. Этот ком снега, попавший ей на голую
спину между лопаток, вызвал внезапное исчезновение испарины, и болезнь,
назревавшая в ней в течение нескольких лет, вдруг разразилась с необычайной
силой. В то время при исследовании и лечении грудных болезней уже начинали
руководствоваться полезными советами Лаэнека. Врач выслушал Фантину и
покачал головой.
Мадлен спросил врача:
- Ну как?
- У нее, кажется, есть ребенок, которого она хочет видеть? - вопросом
на вопрос ответил врач.
- Да
- Так поторопитесь с его приездом.
Мадлен вздрогнул.
Фантина спросила у него:
- Что сказал врач?
Сделав над собой усилие, Мадлен улыбнулся.
- Он сказал, что надо поскорее послать за вашим ребенком и что это
вылечит вас.
- О да! - воскликнула она. - Он прав. Почему только Тенардье так долго
держат у себя мою Козетту? Но она приедет. О, наконец-то счастье близко, оно
тут, я уже вижу его!
Тенардье, однако, "не выпускал ребенка из рук" и все увиливал. То
Козетта не совсем здорова и нельзя ей пускаться в путь зимой То ему надо
получить в деревне мелкие просроченные долги и т. д., и т. д.
- Я пошлю кого-нибудь за Козеттой, - сказал Мадлен - Аесли
понадобится, поеду сам.
Под диктовку Фантины он написал следующее письмо, которое дал ей
подписать:
"Господин Тенардье!
Отдайте Козетту подателю сего письма. Все мелкие расходы будут вам
оплачены. Остаюсь уважающая вас
Фантина".
Тем временем произошло важное событие. Тщетно пытаемся мы как можно
искуснее обтесывать таинственную глыбу - нашу жизнь. Черная жилка рока
неизменно проступает на ее поверхности.
Глава вторая. КАКИМ ОБРАЗОМ ЖАН МОЖЕТ ПРЕВРАТИТЬСЯ В ШАНА
Однажды утром, когда Мадлен сидел у себя в кабинете и занимался
приведением в порядок некоторых срочных дел мэрии на случай своей поездки в
Монфермейль, ему сказали, что с ним желает говорить полицейский надзиратель
Жавер. Услышав это имя, Мадлен не мог подавить в себе неприятное чувство. Со
времени происшествия в полицейском участке Жавер избегал его более чем
когда-либо, и с тех пор Мадлен ни разу его не видел.
- Пусть войдет, - сказал он.
Жавер вошел.
Мадлен продолжал сидеть у камина, с пером в руке, не поднимая глаз от
папки с протоколами о нарушении порядка на общественных дорогах, которую он
просматривал, делая пометки. При появлении Жавера он не переменил позы. Он
невольно вспомнил о бедной Фантине и счел уместным проявить холодность.
Жавер почтительно поклонился г-ну мэру, который сидел к нему спиной.
Мэр не обернулся и продолжал делать пометки на бумагах.
Жавер сделал два-три шага вперед и молча остановился.
Физиономист, хорошо знакомый с натурой Жавера и в течение долгого
времени изучавший этого дикаря, состоявшего на службе у цивилизации, это
странное сочетание римлянина, спартанца, монахаисолдафона,этого
неспособного на ложь шпиона и непорочного сыщика, - физиономист, которому
была бы известна его затаенная и давняя ненависть к Мадлену и его
столкновение с мэром из-за Фантины, непременно сказал бы себе, наблюдая
Жавера в эту минуту: "Что-то случилось". Всякому человеку, знающему его
совесть, непоколебимую, ясную, искреннюю, честную, суровую и свирепую, стало
бы ясно, что во внутренней жизни Жавера только что произошло какое-то
крупное событие. Все, что лежало на душе у Жавера, немедленно отражалось и
на его лице. Как все люди с сильными страстями, он был подвержен резким
сменам настроения, но никогда еще выражение его лица не было так необычно и
так странно. Войдя, он поклонился Мадлену, причем во взгляде его не было
сейчас ни злобы, ни гнева, ни подозрительности; он остановился в нескольких
шагах от мэра, за его креслом, и теперь стоял почти навытяжку с непритворным
и суровым хладнокровием человека, который никогда не отличался кротостью, но
всегда обладал терпением; полныйнепоказногосмиренияиспокойной
покорности, он ждал без единого слова и жеста, когда г-ну мэру угодно будет
обернуться, ждал невозмутимый, серьезный, сняв шапку и опустив глаза, словно
солдат перед офицером или преступник перед судьей. Все чувства и все
воспоминания, какие можно было в нем угадать, исчезли. На этом лице, простом
и непроницаемом, как гранит, не было теперь ничего, кроме угрюмой печали.
Все его существо выражало приниженность, решимость и какое-то мужественное
уныние.
Наконец мэр положил перо и, полуобернувшись, спросил:
- Ну! Что такое? В чем дело, Жавер?
Жавер молчал, словно собираясь с мыслями, потом заговорил с грустной
торжественностью, не лишенной, однако, простодушия:
- Дело в том, господин мэр, что совершено преступление.
- Какое?
- Один из низших чинов администрации проявил неуважение к важному
должностному лицу и притом самым грубым образом. Считаю своим долгом довести
об этом до вашего сведения.
- Кто этот низший чин администрации? - спросил Мадлен.
- Я,- сказал Жавер.
- Вы?
- Я.
- А кто же то должностное лицо, которое имеет основаниябыть
недовольным этим низшим чином?
- Вы, господин мэр.
Мадлен приподнялся. С суровым видом, по-прежнему не поднимая глаз,
Жавер продолжал:
- Господин мэр! Я пришел просить вас, чтобы вы потребовали у начальства
моего увольнения.
Мадлен в изумлении хотел было что-то сказать, но Жавер прервал его:
- Вы скажете, что я мог бы подать в отставку и сам. Но этого
недостаточно. Подать в отставку - это почетно. Я совершил проступок, я
должен быть наказан. Надо, чтобы меня выгнали.
Помолчав, он добавил:
- Господин мэр! В прошлый раз вы были несправедливы, когда обошлись со
мной так строго. Сегодня это будет справедливо.
- Да почему? За что? - вскричал Мадлен. - Что за вздор! Что все это
значит? В чем же оно состоит, это ваше преступление? Что вы мне сделали? В
чем ваша вина передо мной? Вы обвиняете себя, вы хотите, чтобы вас
сместили...
- Выгнали, - поправил его Жавер.
- Хорошо, выгнали. Пусть будет так. Но я не понимаю ..
- Сейчас поймете, господин мэр. Жавер глубоко вздохнул и продолжал все
так же холодно и печально:
- Господин мэр! Полтора месяца назад, после истории с той девкой, я был
вне себя от ярости, и я донес на вас.
- Донесли?
- Да. В полицейскую префектуру Парижа.
Мадлен, смеявшийся почти так же редко, как Жавер, вдруг рассмеялся.
- Как на мэра, вмешавшегося в распоряжения полиции?
- Нет, как на бывшего каторжника.
Мэр сделался бледен, как полотно.
Жавер, все еще не поднимая глаз, продолжал:
- Я думал, что это так. У меня давно уже были подозрения Сходство,
справки, которые вы наводили в Фавероле, ваша необыкновенная физическая
сила, история со стариком Фошлеваном, ваше искусство в стрельбе, нога,
которую вы слегка волочите, что-то еще... всякие мелочи! Так или иначе, я
принимал вас за некоего Жана Вальжана.
- За... Как вы его назвали?
- За Жана Вальжана Это каторжник, которого я видел двадцать лет назад,
когда служил помощником надзирателя на тулонских галерах. Говорят, что по
выходе из острога Жан Вальжан обокрал епископа, потом совершил еще одно
вооруженное нападение - ограбил на большой дороге маленького савояра. Восемь
лет тому назад он каким-то образом скрылся, его разыскивали. Я и вообразил
себе... Словом, я это сделал. Гнев подтолкнул меня, и я донес на вас в
префектуру.
Мадлен уже несколько минут снова занимался своими протоколами; тут он
спросил с выражением полнейшего равнодушия:
- И что же вам ответили?
- Что я сошел с ума.
- Ну?
- Ну, и они были правы.
- Хорошо, что вы сами это сознаете!
- Еще бы не сознавать, когда настоящий Жан Вальжан нашелся.
Листок бумаги, который держал Мадлен, выскользнул у него из рук; он
поднял голову, пристально посмотрел на Жавера и сказал с непередаваемым
выражением:
- Ах, вот как!
Жавер продолжал:
- Вот как это было, господин мэр. Говорят, что в нашем округе, возле
Альи - Высокая - Колокольня, жил старикашка по имени Шанматье. Это был
настоящий голяк, и никто не замечал его. Неизвестно, на что живет этот
народец. И вот недавно, нынешней осенью, дядю Шанматье арестовали за кражу
яблок, из которых готовят сидр, совершенную им у... впрочем, это неважно.
Там имели место кража, проникновение в сад через забор и повреждение веток
на дереве. И вот нашего Шанматье поймали с поличным: ветка яблони так и
осталась у него в руке. Негодяя сажают в кутузку. Пока что дело пахло
исправительным домом, не больше. Но тут-то и вмешивается провидение. Местная
тюрьма была в плохом состоянии, и судебный следователь счел нужным перевести
Шанматье в Аррас, в департаментскую тюрьму. В этой самой аррасской тюрьме
сидит бывший каторжник Бреве. Не знаю, право, за что его там держат, но за
хорошее поведение он назначен старостой камеры. Так вот, господин мэр, не
успел этот Шанматье войти туда, как Бреве закричал: "Эге! Я знаю этого
человека. Это старый острожник. Погляди-ка на меня, дружище! Ты - Жан
Вальжан!.." - "Жан Вальжан? Какой Жан Вальжан?" - Шанматье прикидывается
удивленным. "Не валяй дурака, - говорит Бреве, - Ты - Жан Вальжан! Двадцать
лет назад ты был на каторге в Тулоне. И я был там вместе с тобой". Шанматье
отпирается. Еще бы! Вы, конечно, понимаете почему! Начинается расследование.
Раскапывают всю эту историю. И вот что обнаружилось. Тридцать лет назад этот
самый Шанматье был подрезалыциком деревьев в разных местах, в том числе в
Фавероле. Тут его след пропадает. Однако спустя долгое время он снова
появляется в Оверни, потом в Париже, где, по его словам, он был тележником и
где у него дочь-прачка, что не доказано, и, наконец, он появляется в этих
краях. Ну-с, кем же б+л Жан Вальжан до того, как попал на каторгу за кражу?
Подрезалыциком деревьев. Где? В Фавероле. Еще одно обстоятельство. При
крещении Вальжану было дано имя Жан, а его мать носила до замужества фамилию
Матье. Вполне естественно будет предположить, что по выходе с каторги он,
чтобы скрыть прошлое, принял фамилию матери и назвался Жан Матье. Он
отправляется в Овернь. Имя Жан местное произношение превращает в Шан, и его
начинают называть Шан Матье. Наш приятель не возражает, и вот вам -
Шанматье! Вы следите за моим рассказом? Навели справки в Фавероле. Семьи
Жана Вальжана там уже не оказалось. Где она, неизвестно. Знаете, среди людей
этого класса нередки исчезновения целого семейства. Вы ищете, но его уже и
след простыл. Если эти люди не грязь, то они - пыль. От начала этих событий
прошло тридцать лет, и в Фавероле нет теперь никого, кто бы помнил Жана
Вальжана. Обращаются за справками в Тулон. Кроме Бреве, остались только два
каторжника, которые когда-то видели Жана Вальжана Это приговоренные к
пожизненной каторге Кошпай и Шенильдье. Их выписывают с каторги и привозят в
Аррас. Устраивают им очную ставку с так называемым Шанматье. У них нет
сомнений, Для них, как и для Бреве, это Жан Вальжан. Тот же возраст - ему
пятьдесят четыре года, тот же рост, та же наружность, - словом, тот же
человек, тот самый. Как раз в это время я и послал донос в парижскую
префектуру. Мне ответили, что я сошел с ума и что Жан Вальжан находится в
Аррасе в руках полиции. Вы понимаете, как это удивило меня? Ведь я-то
считал, что этот Жан Вальжан здесь и что я держу его в рукax! Я написал
судебному следователю. Он вызвал меня, мне показали Шанматье...
- И что же? - прервал его Мадлен.
Лицо Жавера, не умевшего лгать, было печально, Он ответил:
- Господин мэр! Правда есть правда. Мне очень досадно, но этот человек,
несомненно, Жан Вальжан. Я тоже узнал его.
- Вы уверены в этом? - спросил Мадлен очень тихо.
Жавер рассмеялся тем горьким смехом, который невольно вырывается у
человека, глубоко убежденного в своей правоте.
- Еще бы!
Задумавшись, он машинально перебирал пальцами в песочнице, стоявшей на
столе, мелкий песок для просушки чернил, затем добавил:
- И теперь, когда я увидел настоящего Жана Вальжана, я и сам не
понимаю, как я мог думать иначе. Простите меня, господин мэр.
Обращая эти значительные, молящие о прощении слова к тому, кто полтора
месяца назад унизил его в полицейском участке, сказав в присутствии всех:
"Ступайте!", Жавер, этот высокомерный человек, был сейчас, сам того не
сознавая, исполнен простоты и достоинства. Мадлен ответил на его просьбу
следующим внезапным вопросом:
- А что говорит этот человек?
- Да что уж, господин мэр, его дело плохо! Если это Жан Вальжан, тут
рецидив. Перепрыгнуть через забор, сломать ветку, стянуть несколько яблок -
для ребенка это шалость, длявзрослогопроступок,длякаторжника
преступление. Это кража, и притом за оградой владений. Тут уж пахнет не
исправительной полицией, а судом присяжных. Не несколькими днями тюрьмы, а
пожизненной каторгой. А тут еще история с маленьким савояром, которая,
надеюсь, всплывет. Черт побери, тут есть от чего открещиваться, не так ли?
Да, для всякого другого, но не для Жана Вальжана. Жан Вальжан -хитрая
бестия! Вот еще одна черта, по которой я его узнаю. Другой почуял бы, что
тут можно обжечься, стал бы бесноваться, кричать - и котелок закипает, когда
ставишь его на огонь, - другой не согласился бы стать Жаном Вальжаном и так
далее и тому подобное. А этот делает вид, что ничего не понимает, и говорит:
"Я Шанматье, я не был на каторге!" Он прикидывается удивленным, он
разыгрывает из себя тупицу, и это куда умнее. О, это ловкая шельма! Ну да
все равно, доказательства налицо. Его опознали четыре человека. Старый
мошенник будет осужден. Дело передано в аррасский суд! Я еду туда. Меня
вызывают свидетелем.
Между тем Мадлен, снова повернувшись к письменному столу, спокойно
разбирал бумаги, читая их - и делая пометки с видом сильно занятого
человека. Наконец он обратился к Жаверу:
- Ну, довольно, Жавер. В сущности говоря, меня все эти подробности мало
интересуют. Мы теряем время, а у нас есть срочные дела. Вот что, Жавер,
немедленно сходите к тетушке Бюзопье, которая торгует зеленью на углу улицы
Сен-Сольв, и скажите ей, чтобы она подала жалобу на возчика Пьера Шенелонга.
Этот скот едва не раздавил своей телегой ее и ее ребенка. Он должен понести
наказание. Затем пойдите к господину Шарселе - улица Монтр-де-Шампиньи. Он
жалуется, что дождевая вода из водосточной трубы соседа стекает прямо под
фундамент его дома и размывает его. Затем проверьте, действительно ли имеют
место нарушения полицейских правил в домах вдовы Дорис на улице Гибур и
госпожи Рене ле Босе на улице Гаро - Блан, и составьте протоколы. Впрочем, я
даю вам слишком много поручений. Вы ведь, кажется, собираетесь уезжать? Если
не ошибаюсь, вы сказали, что дней через восемь или через десять едете в
Аррас по этому делу?..
- Нет, господин мэр, раньше.
- Когда же?
- По-моему, я уже говорил вам, господин мэр: дело разбирается в суде
завтра, я еду сегодня с вечерним дилижансом.
Мадлен сделал едва уловимое движение.
- И сколько времени оно продлится?
- Самое большее - день. Приговор будет вынесен не позже чем завтра
вечером. Но я не буду ждать приговора. Тут дело верное. Дам показание и
сейчас же вернусь.
- Хорошо, - сказал Мадлен и жестом отпустил Жавера.
Однако Жавер не уходил.
- Господин мэр! - сказал он.
- Что еще? - спросил Мадлен.
- Господин мэр! Мне остается напомнить вам об одном обстоятельстве.
- О каком?
- О том, что я должен быть уволен со службы.
Мадлен встал.
- Жавер! Вы честный человек, и я уважаю вас. Вы преувеличиваете свою
вину. К тому же это оскорбление касается только меня. Жавер! Вы заслуживаете
повышения, а не понижения. Я настаиваю на том, чтобы вы остались на своем
месте.
Жавер взглянул на Мадлена своим правдивым взглядом, сквозь который
словно просвечивала его немудрая, но чистая и неподкупная совесть, и
спокойно возразил:
- Я не могу согласиться с вами, господин мэр.
- Повторяю, это касается только меня, - сказал Мадлен.
Но Жавер, поглощенный все той же мыслью, продолжал:
- Я же ничего не преувеличил. Вот как я рассуждаю. Я несправедливо
заподозрил вас. Но это еще ничего. Подозревать - наше право, право полиции:
хотя подозревать лиц, стоящих выше себя, - в этом, пожалуй, кроется уже
некоторое беззаконие. Но вот, не имея доказательств, в порыве гнева, из
мести, я донес на вас как на каторжника, на вас, почтенного человека, мэра,
на должностное лицо! Это предосудительно, весьма предосудительно. В вашем
лице я, представитель власти, оскорбил власть! Если бы кто-либо из моих
подчиненных сделал то, что сделал я, я счел бы его недостойным служить в
полиции и выгнал бы со службы. И что же? - спросите вы. Так вот, послушайте,
господин мэр, еще два слова. Я в своей жизни частенько бывал строг. По
отношению к другим. Это было справедливо. Я поступал правильно. И если бы
теперь я не оказался строг по отношению к самому себе, все то справедливое,
что я делал, стало бы несправедливым. Разве я имею право щадить себя больше,
нежели других? Нет. Как! Значит, я был годен лишь на то, чтобы карать всех,
кроме самого себя? Но в таком случае я был бы презренным человеком! Но в
таком случае все те, которые говорят: "Что за подлец этот Жавер!", оказались
бы правы! Господин мэр! Я не хочу, чтобы вы были добры ко мне; ваша доброта
испортила мне немало крови, когда она была обращена на других, и мне,
Жаверу, она не нужна. Доброта, которая отдает предпочтение публичной девке
перед почтенным горожанином, агенту полиции перед мэром, тому, кто внизу,
перед тем, кто наверху, - такую доброту я считаю дурной добротой. Именно эта
доброта и разрушает общественный строй. Боже мой! Быть добрым очень легко,
быть справедливым - вот что трудно! Окажись вы тем, за кого я вас принимал,
- ого! я бы уж не был добр с вами; вы бы тогда увидели! Господин мэр! Я
обязан поступить с самим собой так же, как поступил бы со всяким другим.
Преследуя злодеев и расправляясь с негодяями, я часто повторял себе: "Смотри
у меня! Если ты споткнешься, если только я поймаю тебя на каком-нибудь
промахе, пощады не жди!" И вот я споткнулся, я сам совершил промах. Ну что
ж! Уволен, прогнан, вышвырнут! Поделом! У меня есть руки, пойду землю
пахать, ни от какой работы не откажусь. Господин мэр! Интересы службы
требуют, чтобы был показан пример. И я прошу об увольнении полицейского
надзирателя Жавера.
Все это было произнесено смиренным, гордым, безнадежным и убежденным
тоном, придававшим своеобразное величие этому необычному поборнику чести.
- Посмотрим, - проговорил Мадлен и протянул ему руку.
Жавер отступил и произнес непримиримо суровым тоном:
- Прошу прощения, господин мэр, но это недопустимо. Мэр не подает руки
доносчику.
- Да, доносчику! - добавил он сквозь зубы. - С той минуты, как я
употребил во зло полицейскую власть, я не более как доносчик.
Тут он низко поклонился и направился к выходу.
В дверях он обернулся и сказал, по-прежнему не поднимая глаз:
- Господин мэр! Я не оставлю службы до тех пор, пока не назначат
заместителя.
Он вышел. Мадлен долго сидел в задумчивости, прислушиваясь к твердым и
уверенным шагам, постепенно затихавшим на каменных плитах коридора.
* КНИГА СЕДЬМАЯ. ДЕЛО ШАНМАТЬЕ
Глава первая. СЕСТРА СИМПЛИЦИЯ
Не все происшествия, о которых сейчас пойдет речь, стали известны в
Монрейле - Приморском, но и то немногое, что проникло туда, оставило в этом
городе такое яркое воспоминание, что в нашей книге оказался бы большой
пробел, если бы мы не рассказали о них во всех подробностях.
Среди этих подробностей читатель встретит обстоятельства, которые
покажутся ему неправдоподобными, но мы сохраним их из уважения к истине.
После посещения Жавера, около полудня, Мадлен, как обычно, отправился
навестить Фантину.
Прежде чем войти в ее палату, он вызвал к себе сестру Симплицию.
Две монахини, служившие сиделками в больнице, были, как и все сестры
милосердия, лазаристками. Одну из них звали сестра Перепетуя, другую -сестра
Симплиция.
Сестра Перепетуя, попросту сиделка, была самая обыкновенная крестьянка,
поступившая в услужение к богу, как она поступила бы на всякое другое место.
Она пошла в монахини, как идут в кухарки. Подобный тип далеко не редкость.
Монашеские ордена охотно прибирают к рукам грубую мужицкую глину, из которой
нетрудно вылепить что угодно: и капуцина и урсулинку. Деревенщину обычно
посылают на черную работу благочестия. Превращение волопаса в кармелита
совершается очень просто; волопас становитсякармелитомбезособых
затруднений; невежество,объединяющеедеревнюимонастырь,быстро
подготовляет почву для сближения и сразу уравнивает сельского жителя с
монахом. Блуза поширевот вам и ряса. Сестра Перепетуя была здоровенная
монахиня родом из Марин близ Понтуаза; дерзкая, честная и краснощекая, она
говорила на языке простонародья, бормотала псалмы, брюзжалa, подслащивала
лекарственный отвар, в зависимости от степени ханжества или лицемерия
пациента, грубила больным, ворчала на умирающих, приставала к ним с господом
богом и сердито глушила их агонию молитвами.
Сестра Симплиция была бела чистейшей белизною воска. Рядом с сестрой
Перепетуей она напоминала восковую свечу, стоящую возле сальной. Венсен де
Поль превосходно запечатлел образ сестры милосердия в тех прекрасных словах,
где слиты воедино безграничная свобода и полное порабощение: "Не будет у них
иной обители - кроме больницы, иной кельи - кроме угла, сдающегося внаем,
иной часовни - кроме приходской церкви, иного монастырского двора - кроме
улицы города или же больничной палаты, иной ограды - кроме послушания, иной
решетки - кроме страха божия, иного покрывала - кроме скромности". Сестра
Симплиция являлась олицетворением этого идеала. Никто не знал, сколько
сестре Симплиции лет; она никогда не была молода и, казалось, никогда не
будет старой. Это была особа - мы не смеем сказать "женщина" - кроткая,
строгая, хорошо воспитанная, холодная, не солгавшая ни разу в жизни. Она
была до того кротка, что казалась хрупкой, и в то же время была крепче
гранита. Она прикасалась к страждущим чудесными пальцами, тонкимии
прозрачными. От ее речей словно веяло тишиной; она говорила ровно столько,
сколько было необходимо; звук ее голоса в одинаковой степени мог бы
наставить грешника в исповедальне и очаровать слушателя в светской гостиной.
И это нежное создание охотно мирилось с грубым шерстяным платьем, чувствуя в
его жестком прикосновении постоянное напоминание о небесах и о боге.
Подчеркнемоднуособенность.Полнаянеспособностьлгать, полная
неспособность сказать, даже по необходимости, даже невольно, что бы то ни
было, не соответствующее истине, - такова была отличительная черта характера
сестры Симплиции, такова была высшая ее добродетель. Эта непоколебимая
правдивость снискала ей славу чуть ли не во всей конгрегации. Аббат Сикар
упоминает о сестре Симплиции в письме к глухонемому Масье. "Как бы искренни,
как бы чисты мы ни были, в нашей правдивости всегда можно найти трещинку -
трещинку мелкой невинной лжи. Но только не у сестры Симплиции". Мелкая ложь,
невинная ложь - да полно, существует ли она! Ложь - это воплощение зла.
Солгать чуть-чуть - невозможно; тот, кто лжет, лжет до конца; ложь-это
олицетворение дьявола; у Сатаны есть два имени: он зовется Сатаной, и он
зовется Ложью. Так думала она. И как думала, так и поступала. Отсюда и
проистекала та чистейшая белизна, о которой мы уже говорили, - белизна,
сияние которой распространялось даже на ее уста и глаза. У нее была сияющая
чистотой улыбка, у нее был сияющий чистотой взгляд. В окне этой совести не
было ни одной паутинки, ни одной пылинки. Вступая в общину Сен - Венсен де
Поль, она приняла имя Симплиции, и выбор ее был не случаен. Как известно,
Симплиция Сицилийская - это та святая, которая дала вырвать себе обе груди,
но, будучи уроженкой Сиракуз, не согласилась сказать, что родилась в
Сежесте, хотя эта ложь спасла бы ее. Она была подходящей заступницей для
этой святой души.
У сестры Симплиции, когда она вступала в общину, были две слабости, от
которых она постепенно избавилась: она питала пристрастие к лакомствам и
любила получать письма. Она никогда ничего не читала, кроме молитвенника,
написанного крупным шрифтом по-латыни. Она не понимала латыни, но понимала
молитвенник.
Благочестивая девушка привязалась к Фантине, очевидно, чувствуя в ней
скрытую добродетель, и посвятила себя почти исключительно уходу за ней.
Мадлен отвел сестру Симплицию в сторону и каким-то странным тоном,
который припомнился сестре несколько позже, попросил ее позаботиться о
Фантине.
Переговорив с сестрой, он подошел к Фантине.
Фантина каждый день ждала появления Мадлена, как ждут солнечного луча,
несущего с собой тепло и радость Она говорила сестрам: "Я только тогда в
живу, когда приходит господин мэр".
В этот день ее сильно лихорадило Увидев Мадлена, она сейчас же
спросила:
- А Козетта?
- Скоро, - ответил он, улыбаясь.
Мадлен держал себя с Фантиной как обычно. Только вместо получаса он, к
великому удовольствию Фантины, просидел целый час. Он тысячу раз повторил
окружающим, что больная ни в чем не должка нуждаться. Все заметили, что на
минуту лицо его стало очень мрачным. Однако это объяснилось, когда узнали,
что врач, нагнувшись, шепнул ему на ухо: "Ей значительно хуже".
Затем он вернулся в мэрию, и конторщик видел, как он, внимательно
изучив дорожную карту Франции, висевшую у него в кабинете, карандашом
записал на клочке бумаги какие-то цифры.
Глава вторая. ПРОНИЦАТЕЛЬНОСТЬ ДЯДЮШКИ СКОФЛЕРА
Из мэрии он направился на другой конец города, к некоему фламандцу
Скауфлеру, а на французский лад - Скофлеру, который отдавал внаем лошадей и
"кабриолеты по желанию".
Чтобы кратчайшим путем добраться до этого Скофлера, надо было идти по
безлюдной улице, где находился церковный дом того прихода, к которому
принадлежал Мадлен. По слухам, священник этого прихода был человек достойный
и почтенный, умевший при случае подать добрый совет. В ту минуту, когда
Мадлен поравнялся с церковным домом, на улице был только один прохожий, и
этот прохожий заметил следующее: уже миновав дом священника, г-н мэр
остановился, постоял, потом вернулся и дошел до ворот этого дома; в воротах
была калитка с железным стукальцем; он быстро взялся за стукальце и
приподнял его, потом снова остановился и как бы замер в раздумье, однако по
прошествии нескольких секунд, вместо того чтобы громко пост+чать, он
тихонько опустил стукальце и пошел дальше с поспешностью, какой до того не
обнаруживал.
Мадлен застал Скофлера дома, за починкой сбруи.
- Дядюшка Скофлер! - сказал он. - Есть у вас хорошая лошадь?
- У меня все лошади хорошие, господин мэр, - возразил фламандец. - Что
значит, по-вашему, "хорошая лошадь"?
- Такая, которая могла бы пробежать двадцать лье за один день.
- Черт возьми! - воскликнул фламандец. - Двадцать лье!
- Да.
- Запряженная в кабриолет?
- Да.
- А сколько времени она будет отдыхать после такого конца?
- Если понадобится, она должна быть в состоянии выехать обратно на
следующий же день.
- И проделать такой же путь?
- Да.
- Черт возьми! Черт возьми! Как вы сказали? Двадцать лье?
Мадлен вынул из кармана листок бумаги, на котором было карандашом
набросано несколько цифр. Он показал их фламандцу. Это были цифры: пять,
шесть и восемь с половиной.
- Видите? - сказал он. - Всего девятнадцать с половиной, то есть все
равно, что двадцать лье.
- Господин мэр, - сказал фламандец - У меня есть то, что вам нужно. Моя
белая лошадка. Вам, наверно, случалось ее видеть. Это коняшка из нижнего
Булоне. Горяча, как огонь. Сперва ее думали объездить под седло - куда там!
Брыкается, скидывает на землю. Решили, что она с пороком, не знали просто,
что с ней и делать. Я купил ее и запряг в кабриолет. И что же вы думаете,
сударь? Этого-то ей и надо было. Послушна, как овечка, быстра, как ветер.
Дело в том, что не надо было садиться ей на спину. Не желала она ходить под
седлом. У каждого свой норов. Везти - согласна, нести на себе - ни за что.
Видно, уж так она про себя и порешила.
- И она пройдет такое расстояние?
- Пройдет все ваши двадцать лье. Крупной рысью и меньше, чем за восемь
часов, но только при некоторых условиях.
- При каких же?
- Во-первых, на полдороге вы дадите ей часок передохнуть; она поест, и
пока она будет есть, кто-нибудь должен побыть при этом, чтобы работник
постоялого двора не отсыпал у нее овса, а то я заме" чал, что на постоялых
дворах конюхи пропивают больше овса, чем лошади его съедают.
- За этим последят.
- Во-вторых... А что, этот кабриолет нужен вам самим, господин мэр?
- Да.
- А умеет ли господин мэр править?
- Умею.
- Хорошо, но только, господин мэр, вы должны ехать один и без поклажи,
чтобы не перегружать лошадь.
- Согласен.
- Но послушайте, господин мэр, ведь если с вами никого не будет, вам
самим придется потрудиться и присмотреть за кормежкой.
- Об этом мы уже договорились.
- Я возьму с вас тридцать франков в сутки. Простойные дни оплачиваются
так же. Ни на грош меньше, и прокорм коня за ваш счет, господин мэр.
Мадлен вынул из кошелька три наполеондора и положил их на стол.
- Вот вам за два дня вперед.
- А в-четвертых, для такого конца кабриолет будет слишком тяжел и
утомит лошадь. Лучше бы вы, господин мэр, согласились ехать в моем маленьком
тильбюри
- Согласен.
- Экипаж легкий, но открытый.
- Это мне безразлично.
- Но подумали ли вы, господин мэр, о том, что у нас зима?
Мадлен не ответил.
- И что стоят холода? - продолжал фламандец. Мадлен хранил молчание.
- И что может пойти дождь?
Мадлен поднял голову и сказал:
- Завтра, в половине пятого утра, тильбюри вместе с лошадью должны
стоять у моих дверей.
- Слушаю, господин мэр, - ответил Скофлер; потом, соскабливая ногтем
большого пальца пятно на деревянном столе, добавил тем равнодушным тоном,
каким фламандцы так искусно прикрывают хитрость: - Да! Только сейчас
вспомнил! Ведь господин мэр еще не сказал, куда едет. Куда это вы едете,
господин мэр?
Он только об этом и думал с самого начала разговора, но, сам не зная
почему, не решался задать этот вопрос.
- Надежны ли передние ноги у вашей лошади? - спросил Мадлен.
- О да, господин мэр! Только придерживайте ее на спусках. Много ли
спусков будет по дороге отсюда до вашего места?
- Не забудьте: надо быть у моих дверей точно в половине пятого утра, -
ответил Мадлен и вышел.
Фламандец остался "в дураках", как он сам признавался впоследствии.
Не прошло и двух-трех минут после ухода мэра, как дверь отворилась
снова, это был мэр.
У него был все тот же бесстрастный и задумчивый вид.
- Господин Скофлер! - спросил он. - Во сколько вы цените лошадь и
тильбюри?
- А разве вы, господин мэр, хотите купить их у меня?
- Нет, но на всякий случай я хочу обеспечить вам их стоимость. Когда я
приеду, вы вернете мне эти деньги. Во сколько вы цените кабриолет и лошадь?
- В пятьсот франков, господин мэр.
- Вот они.
Мадлен положил на стол банковый билет, затем вышел и уже не вернулся.
Скофлер горько пожалел о том, что не запросил тысячу франков Впрочем,
лошадь вместе с тильбюри стоила не больше ста экю.
Фламандец позвал жену и рассказал ей всю историю. Куда бы, черт возьми,
мог ехать господин мэр? Они начали обсуждать этот вопрос.
- Он едет в Париж, - сказала жена.
- Не думаю, - возразил муж.
Мадлен забыл на камине клочок бумаги, где были записаны цифры.
Фламандец взял его и начал внимательно исследовать.
- Пять, шесть, восемь с половиной. Да это, должно быть, расстояние
между почтовыми станциями! Он обернулся к жене.
- Понял.
- Ну?
- Пять миль отсюда до Эсдена. шесть от Эсдепа до Сен - Поля, восемь с
половиной от Сен-Поля до Арраса. Он едет в Аррас.
Тем временем Мадлен вернулся домой. Обратно он пошел самой дальней
дорогой, словно дверь церковного дома представляла для него искушение и он
хотел избежать его. Он поднялся в свою комнату и заперся там, что было в
порядке вещей: он любил рано ложиться. Тем не менее фабричная привратница,
являвшаяся одновременно и единственной служанкой Мадлена, заметила, что свет
у него погас в половине девятого, и сказала об этом возвращавшемуся домой
кассиру, добавив:
- Уж не захворал ли господин мэр? Он был сегодня не такой, как всегда.
Комната кассира приходилась как раз под комнатой Мадлена. Кассир не
обратил на слова привратницы никакого внимания, лег и заснул. Около полуночи
он внезапно проснулся: сквозь сон он услыхал над головой какой-то шум. Он
прислушался. Это были шаги: казалось, кто-то ходил взад и вперед в верхнем
этаже. Он прислушался более внимательно и узнал шаги Мадлена. Это удивило
его: обычно в спальне Мадлена было совершенно тихо до самого утра, то есть
до тех пор, пока он не вставал. Через минуту до кассира снова донесся
какой-то звук, похожий на стук открывшейся и снова захлопнувшейся дверцы
шкафа. Затем передвинули что-то из мебели, наступила тишина - и снова
раздались шаги. Кассир приподнялся на постели, совсем проснулся, огляделся
по сторонам и увидел через стекло красноватый отблеск освещенного окна на
противоположной стене. Судя по направлению лучей, это могло быть только окно
спальни Мадлена Отблеск дрожал; казалось, его отбрасывала не лампа, а скорее
топящийся камин. Тень оконной рамы не вырисовывалась на стене, и это
указывало на то, что окно было широко открыто. При таком холоде открытое
окно вызывало недоумение. Кассир снова заснул, но спустя час или два опять
проснулся. Те же медленные, размеренные шаги раздавались над его головой.
Отблеск света все еще вырисовывался на стене, но теперь уже бледный и
ровный, как от лампы или свечи. Окно было по-прежнему открыто.
Вот что происходило в комнате Мадлена.
Глава третья. БУРЯ В ДУШЕ
Читатель, вероятно, догадался, что Мадлен был не кто иной, как Жан
Вальжан.
Мы уже однажды заглядывали в тайники этой совести; пришел час заглянуть
в нее еще раз. Приступаем к этому не без волнения и не без трепета. Ничто в
мире не может быть ужаснее такого рода созерцания. Духовное око никогда не
найдет света ярче и мрака глубже, чем в самом человеке; на что бы ни
обратилось оно, нет ничего страшнее, сложнее, таинственнее и беспредельнее.
Есть зрелище более величественное, чем море, - это небо; есть зрелище более
величественное, чем небо, - это глубь человеческой души.
Создать поэму человеческой совести, пусть даже совести одного человека,
хотя бы и ничтожнейшего из людей - это значит слить все эпопеи в одну высшую
и законченную героическую эпопею. Совесть - это хаос химер, вожделений и
дерзаний, горнило грез, логовище мыслей, которых он сам стыдится, это
пандемониум софизмов, это поле битвы страстей Попробуйте в иные минуты
проникнуть в то, что кроется за бледным лицом человеческого существа,
погруженного в раздумье, и загляните вглубь, загляните в эту ушу, загляните
в этот мрак. Там, под видимостью спокойствия, происходят поединки гигантов,
как у Гомера, схватки драконов с гидрами, там сонмища призраков, как у
Мильтона, и фантасмагорические круги, как у Данте. Как темна бесконечность,
которую каждый человек носит в себе и с которою в отчаянье он соразмеряет
причуды своего ума и свои поступки.
Алигьери встретил однажды на своем пути зловещую дверь, перед которой
он заколебался. Перед нами сейчас такая же дверь, и мы стоим в нерешимости
на пороге. Войдем однако ж.
Нам осталось немного добавить к тому, что уже знает читатель о судьбе
Жана Вальжана после его встречи с Малышом Жерве. Как мы видели, с этой
минуты он стал другим человеком. Он стал таким, каким его хотел сделать
епископ. Произошло нечто большее, чем превращение, - произошло преображение.
Он сумел исчезнуть, продал серебро епископа, оставив себелишь
подсвечники - как память; незаметно перебираясь из города в город, он
исколесил всю Францию, попал в Монрейль - Приморский, и здесь ему пришла в
голову счастливая мысль, о которой мы уже говорили, он совершил то, о чем мы
уже рассказали, ухитрился стать неуловимым и недоступным, и, обосновавшись в
Монрейле - Приморском, счастливый сознанием, что совесть его печалится лишь
о прошлом и что первая половина его существования уничтожается второю, зажил
мирно и покойно, полный надежд, затаив в душе лишь два стремления: скрыть
свое имя и освятить свою жизнь; уйти от людей и возвратиться к богу.
Эти два стремления так тесно переплелись в его сознании, что составляли
одно; оба они в равной степени поглощали все его существо и властно
управляли малейшими его поступками. Обычно они дружно руководили его
поведением: оба побуждали его держатьсявтени,обаучилибыть
доброжелательным и простым, оба давали одни и те же советы. Бывало, однако
ж, что между ними возникал разлад. И в этих случаях, как мы помним, человек,
которого во всем Монрейле - Приморском и его окрестностях называли г-ном
Мадленом, не колеблясь жертвовал первым ради второго, жертвовал своей
безопасностью ради добродетели. Так, например, вопреки всякой осторожности и
всякому благоразумию, он хранил у себя подсвечники епископа, открыто носил
по нем траур, он расспрашивал всех появлявшихся в городе маленьких савояров,
наводил справки о семьях, проживающих в Фавероле, и спас жизнь старику
Фошлевану, несмотря на внушающие тревогу намеки Жавера. Очевидно, руководясь
примером мудрецов, святых и праведников, он считал, - мы уже об этом
упоминали, - что в первую очередь следует заботиться о благе ближнего, а
потом уже о своем собственном.
Правда, надобно заметить, что никогда еще с ним не случалось чего-либо
подобного тому, что произошло сейчас. Никогда еще два помысла, управлявшие
жизнью несчастного человека, о страданиях которого мы рассказываем, не
вступали в столь жестокую борьбу между собою. Он смутно, но глубоко ощутил
это после первых же слов, которые произнес Жавер, войдя в его кабинет. В то
мгновение, когда было названо имя, погребенное им в такой непроницаемой
тьме, он впал в оцепенение и словно опьянел от роковой своенравности своей
судьбы, но вскоре его пронизала дрожь, которая предшествуетсильным
потрясениям; он склонился, как дуб под напором урагана, как солдат под
натиском врага. Он чувствовал, как нависают над его головой тучи, несущие в
себе громы и молнии. Когда он слушал Жавера, первой его мыслью было идти,
бежать, донести на себя, освободить Шанматье из тюрьмы и сесть самому; эта
мысль была такой мучительной и такой острой, словно его резнули по живому
телу; но потом она исчезла, и он сказал себе: "Нет! Нет! Что я!" Он подавил
в себе первый великодушный порыв и отступил перед подвигом.
Разумеется, было бы чудесно, если бы после святых напутствий епископа,
после стольких лет раскаяния и самоотречения,такпрекрасноначав
искупление, этот человек ни на миг не дрогнул даже пред лицом столь ужасного
стечения обстоятельств и продолжал все той же твердой поступью идти к
разверстой бездне, в глубине которой сияло небо; это было бы прекрасно, но
этого не случилось. Мы обязаны дать здесь полный отчет о том, что свершалось
в этой душе, и должны говорить лишь то, что имело место в действительности.
В первую минуту инстинкт самосохранения одержал в ней верх над всеми другими
чувствами: Мадлен собрался с мыслями, подавил волнение, подумал о Жавере и о
сопряженной с этим опасности; с решимостью отчаянья, отложив решение
вопроса, он постарался отвлечься от того, что предстояло сделать, и призвал
свое спокойствие, - так борец подбирает с земли щит, выбитый у него из его
рук.
Остаток дня он провел в том же состоянии: вихрь в душе, внешне - полное
бесстрастие; он только принял так называемые "предварительные меры". Все
было еще беспорядочно и неопределенно в его мозгу; смятение, царившее там,
было настолько сильно, что ни одна мысль не имела отчетливой формы, и он мог
бы сказать про себя одно - что ему нанесен жестокий удар.
Он, как обычно, отправился в больницу навестить Фантину и, движимый
инстинктом доброты, затянул свое посещение, решив, что должен поступить так
и попросить сестер хорошенько позаботиться о ней, если бы ему пришлось
отлучиться. Смутно предчувствия, что, может быть, ему придется поехать в
Аррас, но далеко еще не решившись на эту поездку, он сказал себе, что,
будучи вне всяких подозрений, беспрепятственно может присутствовать в суде
при разборе дела, и заказал у Скофлера тильбюри, чтобы на всякий случай быть
готовым.
Пообедал он с аппетитом.
Придя к себе, он стал размышлять.
Он вдумался в положение вещей и наше ч его чудовищным, до такой степени
чудовищным, что вдруг под влиянием почти необъяснимого чувства тревоги,
встал и запер дверь на задвижку. Он боялся, как бы еще что-нибудь не
вторглось к нему. Он ограждал себя от возможного.
Еще через минуту он задул свечу. Свет смущал его
Ему казалось, что кто-то может его увидеть. - Кто же был этот "кто-то"?
Увы! То, что он хотел прогнать, вошло в комнату; то, что он хотел
ослепить, смотрело на него. То была его совесть.
Его совесть, иначе говоря - бог.
Однако в первую минуту ему удалось обмануть себя: его охватило чувство
безопасности и одиночества; заперев дверь на задвижку, он счел себя
неприступным; погасив свечу, он счел себя невидимым. Он овладел собой и,
облокотившись на стол, закрыв лицо руками, начал думать во мраке.
"Что же случилось? Не сплю ли я? Что же это мне сказали? Правда ли, что
я видел Жавера и что он так говорил со мной? Кто такой Шанматье? Говорят, он
похож на меня. Неужели? Подумать только, что еще вчера я был так спокоен и
ничего не подозревал. Что я делал вчера в это время? Чем мне грозит это
происшествие? Чем оно кончится? Как быть?"
Вот какая буря бушевала в его душе. Мозг его утратил способность
удерживать мысли, они убегали, как волны, и он обеими руками сжимал лоб,
чтобы остановить их.
Ураган, потрясавший его волю и рассудок, ураган, во время которого он
пытался отыскать просвет и принять решение, рождал лишь мучительную тревогу.
Голова его горела. Он подошел к окну и распахнул его. На небе не было
ни одной звезды. Он вернулся к столу и сел на прежнее место.
Так прошел первый час.
Однако расплывчатые очертания его мыслей постепенно стали принимать
более определенные, более устойчивые формы, и ему удалось представить себе в
истинном свете свое положение если не в целом, то хотя бы в деталях.
И прежде всего он понял, что, несмотря на всю исключительность и всю
рискованность этого положения, он оставался полным его хозяином.
Но это открытие только усилило его растерянность.
Независимо от суровой и священной цели, направлявшей его поступки, все,
что он делал до сего дня, было лишь ямой, которую он рыл для того, чтобы
похоронить в ней свое имя. В часы глубокой сосредоточенности, в бессонные
ночи он больше всего боялся одного - услышать когда-нибудь, как произнесут
eго имя; он говорил себе, что эта минута будет означать конец всему, что в
день, когда снова раздастся это имя, рассыплется в прах его новая жизнь и -
кто знает? - быть может, и его новая душа. Он содрогался при одной мысли,
что это возможно. Право, если бы в одну из таких минут кто-нибудь сказал
ему, что придет час, когда это имя вновь прозвучит в его ушах, когда эти
омерзительные два слова - "Жан Вальжан", внезапно выплыв из мрака, встанут
перед ним, что этот грозный свет, предназначенный рассеять тайну, которой он
себя окружил, блеснет вдруг над его головой, но лишь сгустит эту тьму; что
это имя уже не будет для него угрозой, что эта разорванная завеса лишь
углубит тайну, что это землетрясение лишь упрочит фундамент его здания, что
в результате этого ужасного происшествия его жизнь станет, если он того
захочет, более светлой и в то же время более непроницаемой и что после
сличения с призраком Жана Вальжана добрый, почтенный "господин Мадлен"
окажется еще более уважаемым, более почитаемым и более спокойным, чем
прежде, - если бы кто-нибудь сказал ему это, он бы покачал головой и счел
эти слова бессмыслицей. И вот все это случилось на самом деле; все это
нагромождение невероятностей стало фактом, бог допустил, чтобы этот бред
превратился в действительность.
Мысли его прояснились. Он все более и более отчетливо представлял себе
свое положение.
Ему казалось, что он пробудился от какого-то страшного сна и теперь,
среди ночи, скользит, дрожа и тщетно силясь удержаться, по откосу, на самом
.
,
:
1
,
-
,
,
2
.
!
,
3
?
?
,
,
4
,
,
5
.
,
!
,
6
.
7
.
,
8
,
.
9
.
.
10
-
,
,
?
11
,
,
.
12
-
!
13
:
14
-
,
,
?
,
,
15
,
,
!
16
,
!
17
:
18
-
,
,
-
19
.
,
,
.
20
,
,
21
,
-
-
22
,
,
,
!
23
,
-
;
24
,
;
,
,
,
25
,
;
,
26
,
.
27
,
!
,
,
28
!
,
.
,
29
,
,
,
,
30
,
,
,
31
,
,
,
,
-
,
32
.
:
"
"
.
,
,
,
33
,
.
.
.
34
,
,
35
.
36
,
37
.
,
38
:
39
-
,
,
,
.
40
.
41
.
,
.
42
,
;
43
,
,
,
44
-
.
45
.
,
46
-
,
,
47
:
,
48
.
49
-
!
-
.
-
,
?
50
?
51
-
,
-
.
52
,
,
53
.
54
,
;
,
55
,
,
,
56
,
.
57
,
,
,
"
"
,
58
,
,
59
.
,
?
60
,
"
"
61
?
,
,
62
,
,
63
,
,
64
,
65
66
,
,
,
-
,
67
,
?
68
,
:
"
"
,
69
,
,
,
70
,
,
-
71
!
-
,
,
:
72
-
!
.
73
-
?
-
.
74
-
.
75
-
,
-
76
,
-
.
,
77
.
.
,
78
;
,
.
79
,
-
.
80
:
81
-
,
.
82
-
,
-
.
-
,
-
,
83
.
,
.
84
-
,
,
85
,
.
86
-
!
-
.
-
87
-
.
,
.
88
-
,
,
,
.
89
-
.
90
-
.
91
.
92
:
93
-
:
.
94
95
,
:
96
-
,
,
97
,
,
98
.
,
,
,
99
.
.
100
,
.
101
,
,
,
.
102
!
,
,
,
103
,
,
104
.
105
,
106
:
107
-
,
,
108
.
,
,
109
,
.
110
.
111
:
112
-
,
.
.
.
113
-
,
114
115
.
116
-
,
.
.
.
117
-
.
118
-
.
.
.
119
-
,
-
.
120
,
,
,
121
.
.
122
,
,
,
.
123
.
-
124
.
125
,
,
,
,
;
126
,
.
127
,
,
128
;
,
,
-
129
.
,
,
-
130
,
-
,
131
,
,
132
,
!
133
,
!
134
?
?
.
.
,
135
,
.
,
,
,
136
,
,
137
,
138
-
,
,
139
.
140
,
,
141
,
,
142
,
:
143
-
.
,
144
,
:
,
.
,
145
.
?
,
146
;
,
147
.
,
.
148
.
,
149
.
,
150
.
,
,
151
.
,
-
,
-
,
152
,
,
153
.
!
154
.
!
155
!
,
,
,
!
156
,
!
157
,
,
158
:
"
-
-
!
"
,
159
,
,
,
160
,
.
161
.
162
163
164
165
*
.
166
.
167
168
169
170
171
172
,
,
173
-
,
-
.
174
.
175
.
.
176
177
,
,
-
;
178
,
-
-
.
179
-
.
180
,
181
.
182
.
,
183
.
,
.
184
,
.
185
:
186
-
?
187
.
,
.
188
,
:
189
-
?
190
-
,
,
-
,
-
,
.
191
.
192
,
,
193
,
:
194
-
,
,
.
195
:
"
,
,
"
.
196
.
.
197
.
198
:
199
-
,
.
,
,
-
200
!
.
:
201
-
.
,
,
-
.
202
.
203
.
,
204
.
205
.
206
-
.
,
207
:
"
,
208
"
.
209
,
,
,
210
,
,
,
211
.
212
.
213
.
,
214
,
-
215
,
.
216
.
217
-
,
-
,
-
.
218
!
,
.
219
-
.
220
-
221
.
,
222
,
,
223
,
.
,
,
224
.
.
225
:
"
"
.
226
:
"
227
"
.
228
-
!
-
.
-
,
.
229
.
-
230
.
231
"
"
232
.
,
,
233
,
.
234
235
.
,
236
.
.
237
,
238
.
,
239
:
240
-
,
,
241
,
.
,
,
242
,
243
.
,
.
244
,
.
245
,
.
246
.
,
?
.
247
,
.
248
,
:
249
-
?
250
:
251
-
,
.
.
252
.
253
-
,
!
-
.
254
,
.
,
255
.
,
256
,
,
,
257
,
258
.
259
.
260
.
261
:
262
-
?
263
-
,
,
,
?
-
264
.
265
-
266
-
.
267
.
268
:
269
-
?
270
,
.
271
-
,
272
.
273
-
!
-
.
-
.
274
?
.
,
-
,
275
,
!
276
,
,
"
"
.
277
278
.
.
,
.
.
279
-
-
,
-
-
280
,
.
281
,
282
:
283
"
!
284
.
285
.
286
"
.
287
.
288
-
.
289
.
290
291
292
293
.
294
295
296
297
298
299
,
300
301
,
,
302
.
,
.
303
304
-
,
.
305
-
,
-
.
306
.
307
,
,
308
,
309
,
.
.
310
.
311
-
,
.
312
.
313
-
.
314
,
315
,
,
316
,
,
,
317
,
-
,
318
319
-
,
,
320
:
"
-
"
.
,
321
,
,
,
,
,
,
322
,
-
323
.
,
,
324
.
,
325
,
326
.
,
,
327
,
,
;
328
,
,
329
,
,
330
;
331
,
,
-
332
,
,
,
,
333
.
334
,
,
.
,
335
,
,
,
.
336
,
-
337
.
338
,
,
:
339
-
!
?
,
?
340
,
,
341
,
,
,
:
342
-
,
,
.
343
-
?
344
-
345
.
346
.
347
-
?
-
.
348
-
,
-
.
349
-
?
350
-
.
351
-
,
352
?
353
-
,
.
354
.
,
-
,
355
:
356
-
!
,
357
.
358
-
,
:
359
-
,
.
360
.
-
.
,
361
.
,
.
362
,
:
363
-
!
,
364
.
.
365
-
?
?
-
.
-
!
366
?
,
?
?
367
?
,
,
368
.
.
.
369
-
,
-
.
370
-
,
.
.
.
.
371
-
,
.
372
:
373
-
!
,
,
374
,
.
375
-
?
376
-
.
.
377
,
,
,
.
378
-
,
?
379
-
,
.
380
,
.
381
,
,
:
382
-
,
.
,
383
,
,
384
,
,
,
,
385
,
-
.
.
.
!
,
386
.
387
-
.
.
.
?
388
-
,
,
389
.
,
390
,
391
-
.
392
-
,
.
393
.
.
.
,
.
,
394
.
395
;
396
:
397
-
?
398
-
.
399
-
?
400
-
,
.
401
-
,
!
402
-
,
.
403
,
,
;
404
,
405
:
406
-
,
!
407
:
408
-
,
.
,
,
409
-
-
,
.
410
,
.
,
411
.
,
,
412
,
,
.
.
.
,
.
413
,
414
.
:
415
.
.
416
,
.
-
.
417
,
418
,
.
419
.
,
,
,
420
.
,
,
421
,
:
"
!
422
.
.
-
,
!
-
423
!
.
.
"
-
"
?
?
"
-
424
.
"
,
-
,
-
-
!
425
.
"
.
426
.
!
,
,
!
.
427
.
.
428
,
429
.
.
430
,
,
,
,
431
-
,
,
,
,
432
.
-
,
+
,
?
433
.
?
.
.
434
,
435
.
,
,
436
,
.
437
.
,
438
.
,
-
439
!
?
.
440
.
,
.
,
441
.
,
442
.
,
-
.
443
,
,
444
.
.
,
445
,
-
446
.
447
.
.
448
,
,
,
.
-
449
,
,
,
-
,
450
,
.
451
.
,
452
.
,
?
-
453
,
!
454
.
,
.
.
.
455
-
?
-
.
456
,
,
,
:
457
-
!
.
,
,
458
,
.
.
459
-
?
-
.
460
,
461
,
.
462
-
!
463
,
,
464
,
,
:
465
-
,
,
466
,
.
,
.
467
,
,
468
,
:
469
"
!
"
,
,
,
,
470
,
.
471
:
472
-
?
473
-
,
,
!
,
474
.
,
,
-
475
,
,
476
.
,
.
477
,
.
,
478
.
,
,
479
,
.
,
,
?
480
,
,
.
-
481
!
,
.
,
482
,
,
-
,
483
,
-
484
.
,
,
:
485
"
,
!
"
,
486
,
.
,
!
487
,
.
.
488
.
!
.
489
.
490
,
,
491
,
-
492
.
:
493
-
,
,
.
,
494
.
,
.
,
,
495
,
496
-
,
,
.
497
.
498
.
-
-
-
.
499
,
500
.
,
501
502
-
,
.
,
503
.
,
,
?
504
,
,
505
?
.
.
506
-
,
,
.
507
-
?
508
-
-
,
,
:
509
,
.
510
.
511
-
?
512
-
-
.
513
.
.
.
514
.
515
-
,
-
.
516
.
517
-
!
-
.
518
-
?
-
.
519
-
!
.
520
-
?
521
-
,
.
522
.
523
-
!
,
.
524
.
.
!
525
,
.
,
526
.
527
,
528
,
,
529
:
530
-
,
.
531
-
,
,
-
.
532
,
,
:
533
-
.
.
534
.
.
-
,
:
535
,
,
-
,
,
536
.
,
,
,
537
,
,
,
,
,
538
!
,
.
539
,
,
!
-
540
,
,
541
.
?
-
.
,
,
542
,
.
.
543
.
.
.
544
,
,
545
,
.
,
546
?
.
!
,
,
,
547
?
!
548
,
:
"
!
"
,
549
!
!
,
;
550
,
,
,
551
,
.
,
552
,
,
,
,
553
,
,
-
.
554
.
!
,
555
-
!
,
,
556
-
!
;
!
!
557
,
.
558
,
:
"
559
!
,
-
560
,
!
"
,
.
561
!
,
,
!
!
,
562
,
.
!
563
,
.
564
.
565
,
,
566
,
.
567
-
,
-
.
568
:
569
-
,
,
.
570
.
571
-
,
!
-
.
-
,
572
,
.
573
.
574
,
-
:
575
-
!
,
576
.
577
.
,
578
,
.
579
580
581
582
*
.
583
.
584
585
586
587
588
589
,
,
590
-
,
,
,
591
,
592
,
.
593
,
594
,
.
595
,
,
,
,
596
.
597
,
.
598
,
,
,
599
,
.
,
-
600
.
601
,
,
,
602
,
.
603
,
.
.
604
,
605
:
.
606
.
607
;
608
;
,
,
609
610
.
.
611
;
,
,
612
,
,
,
613
,
614
,
,
,
615
.
616
.
617
,
.
618
,
619
:
"
620
-
,
-
,
,
621
-
,
-
622
,
-
,
623
-
,
-
"
.
624
.
,
625
;
,
,
626
.
-
"
"
-
,
627
,
,
,
.
628
,
,
629
.
,
630
.
;
,
631
;
632
.
633
,
634
.
635
.
,
636
,
,
,
637
,
,
-
638
,
.
639
.
640
.
"
,
641
,
-
642
.
"
.
,
643
-
,
!
-
.
644
-
-
;
,
,
;
-
645
;
:
,
646
.
.
,
.
647
,
,
-
,
648
.
649
,
.
650
,
.
-
651
,
,
.
,
652
-
,
,
653
,
,
,
654
,
.
655
.
656
,
,
,
657
:
658
.
,
,
659
-
.
,
660
.
661
,
,
662
,
.
663
-
,
664
,
665
.
666
,
.
667
,
,
668
:
"
669
,
"
.
670
,
671
:
672
-
?
673
-
,
-
,
.
674
.
,
675
,
.
676
,
.
,
677
.
,
,
678
,
,
:
"
"
.
679
,
,
,
680
,
,
681
-
.
682
683
684
685
.
686
687
688
689
690
691
,
692
,
-
,
693
"
"
.
694
,
695
,
,
696
.
,
697
,
.
,
698
,
,
699
:
,
-
700
,
,
;
701
;
702
,
,
703
,
+
,
704
,
705
.
706
,
.
707
-
!
-
.
-
?
708
-
,
,
-
.
-
709
,
-
,
"
"
?
710
-
,
.
711
-
!
-
.
-
!
712
-
.
713
-
?
714
-
.
715
-
?
716
-
,
717
.
718
-
?
719
-
.
720
-
!
!
?
?
721
,
722
.
.
:
,
723
.
724
-
?
-
.
-
,
725
,
.
726
-
,
-
-
,
.
727
.
,
,
.
728
.
,
.
-
!
729
,
.
,
,
,
730
.
.
,
731
?
-
.
,
,
,
.
732
,
.
733
.
.
-
,
-
.
734
,
.
735
-
?
736
-
.
,
737
,
.
738
-
?
739
-
-
,
;
,
740
,
-
,
741
,
"
,
742
,
.
743
-
.
744
-
-
.
.
.
,
,
?
745
-
.
746
-
?
747
-
.
748
-
,
,
,
,
749
.
750
-
.
751
-
,
,
,
752
.
753
-
.
754
-
.
755
.
,
,
.
756
.
757
-
.
758
-
-
,
759
.
,
,
760
761
-
.
762
-
,
.
763
-
.
764
-
,
,
,
?
765
.
766
-
?
-
.
.
767
-
?
768
:
769
-
,
,
770
.
771
-
,
,
-
;
,
772
,
,
773
:
-
!
774
!
,
.
,
775
?
776
,
,
777
,
.
778
-
?
-
.
779
-
,
!
.
780
?
781
-
:
,
-
782
.
783
"
"
,
.
784
-
,
785
,
.
786
.
787
-
!
-
.
-
788
?
789
-
,
,
?
790
-
,
.
791
,
.
?
792
-
,
.
793
-
.
794
,
.
795
,
,
796
.
797
.
,
,
798
?
.
799
-
,
-
.
800
-
,
-
.
801
,
.
802
.
803
-
,
,
.
,
,
804
!
.
805
-
.
806
-
?
807
-
.
-
,
808
-
.
.
809
.
810
,
811
.
,
812
:
.
,
813
,
,
814
,
815
,
:
816
-
?
,
.
817
.
818
,
.
819
:
-
.
820
.
:
,
-
821
.
.
822
:
,
823
,
.
824
-
,
825
.
-
,
-
826
.
,
,
827
828
.
,
829
;
,
,
830
.
,
831
,
.
832
.
,
833
.
,
.
834
,
835
,
.
-
.
836
.
837
838
839
840
.
841
842
843
844
845
846
,
,
,
,
847
.
848
;
849
.
.
850
.
851
,
;
852
,
,
,
.
853
,
,
-
;
854
,
,
-
.
855
,
,
856
-
857
.
-
,
858
,
,
,
,
859
,
860
,
,
861
,
,
,
862
.
,
,
,
863
,
,
,
864
,
,
.
,
865
866
.
867
,
868
.
,
869
.
.
870
,
871
.
,
872
.
,
873
.
,
,
-
.
874
,
,
875
-
;
,
876
,
-
,
877
,
,
,
878
,
,
,
879
-
,
,
880
,
881
,
,
:
882
;
.
883
,
884
;
885
.
886
:
,
887
,
.
,
888
,
.
,
,
,
889
-
-
890
,
,
891
.
,
,
892
,
,
893
,
,
894
,
,
895
,
.
,
896
,
,
,
-
897
,
-
,
898
.
899
,
,
-
900
,
.
,
901
,
,
902
.
,
903
,
,
.
904
,
,
905
,
906
,
,
907
;
,
,
908
.
,
,
909
.
,
,
910
,
,
;
911
,
912
;
,
:
"
!
!
!
"
913
.
914
,
,
,
915
,
916
,
917
918
,
;
,
919
.
,
920
,
,
.
921
922
:
,
,
923
;
,
924
,
,
,
925
,
-
,
926
.
927
:
,
-
928
;
"
"
.
929
;
,
,
930
,
,
931
-
.
932
,
,
,
933
,
,
,
934
,
935
.
,
,
,
936
,
,
,
,
937
,
938
,
,
939
.
940
.
941
,
.
942
,
943
,
,
944
.
,
-
945
.
.
946
.
947
,
-
.
-
"
-
"
?
948
!
,
,
;
,
949
,
.
.
950
,
-
.
951
:
952
;
,
953
;
,
.
,
954
,
,
.
955
"
?
?
?
,
956
?
?
,
957
.
?
,
958
.
?
959
?
?
?
"
960
.
961
,
,
,
,
962
.
963
,
,
,
964
,
.
965
.
.
966
.
.
967
.
968
969
,
,
970
,
.
971
,
,
972
,
.
973
.
974
,
,
,
975
,
,
,
976
.
,
977
-
-
,
978
;
,
,
979
,
,
-
980
?
-
,
.
,
981
.
,
-
982
,
,
,
983
-
"
"
,
,
984
,
,
,
985
,
,
;
986
,
987
,
,
988
,
989
,
990
,
"
"
991
,
,
992
,
-
-
,
993
.
;
994
,
,
995
.
996
.
997
.
998
,
-
,
999
,
,
,
,
1000