совершилось само собой; Жан Вальжан угрюмо выполнял свой долг. Так, в
тяжелом труде, за который он получал гроши, проходила его молодость. Никто
не слыхал, чтобы у него была подружка. Ему некогда было влюбляться.
Вечером он приходил домой усталый я молча съедал свою похлебку. Пока он
ел, сестра его, тетушка Жанна, частенько вылавливала из его миски лучший
кусочек мяса, ломтик сала или капустный лист, чтобы отдать кому-нибудь из
детей. Нагнувшись над столом, почти уткнувшись носом в похлебку, не убирая
длинных волос, падавших на глаза и свисавших над миской, он продолжал есть,
казалось, ничего не замечая и не мешая сестре делать свое дело. В Фавероле,
недалеко от хижины Вальжана, на противоположной стороне улички, жила
фермерша Мари - Клод; малыши из семейства Вальжан, почти всегда голодные,
иной раз прибегали к Мари -Клод, чтобы занять у нее, якобы от имени матери,
кринку молока, которую и выпивали где-нибудь за забором или в глухом
закоулке, вырывая друг у друга горшок с такой поспешностью, что молока
больше проливалось им на фартучки, чем попадало в рот. Если б мать узнала об
этом мошенничестве, она строго наказала бы виновных. Резкий и суровый Жан
Вальжан тайком от матери уплачивал Мари - Клод за молоко, и дети избегали
кары.
В сезон подрезки деревьев он зарабатывал восемнадцать су в день, а
потом нанимался жнецом, поденщиком, волопасом на ферме, чернорабочим. Он
делал все, что мог. Сестра его тоже работала, но нелегко прокормить семерых
малышей. Нужда все сильнее зажимала в тиски злополучное семейство. Одна зима
оказалась особенно тяжелой. Жан Вальжан потерял работу. Семья очутилась без
хлеба. Без хлеба - в буквальном смысле. Семеро детей без хлеба!
В один воскресный вечер Мобер Изабо, владелец булочной, что на
Церковной площади в Фавероле, уже собирался ложиться спать, как вдруг
услышал сильный удар в защищенную решеткой стеклянную витринусвоей
лавчонки. Он прибежал вовремя и успел заметить руку, которая просунулась
сквозь дыру, пробитую ударом кулака в решетке и в стекле. Рука схватила
каравай хлеба и исчезла. Изабо бросился на улицу: вор убегал со всех ног;
Изабо погнался за ним и догнал. Вор успел уже бросить хлеб, но рука у него
оказалась в крови. Это был Жан Вальжан.
Дело происходило в 1795 году. Жан Вальжан был предан суду "за кражу со
взломом, учиненную ночью в жилом помещении". У него оказалось ружье ,- он
отлично стрелял и немного промышлял браконьерством, - и это повредило ему.
Против браконьеров существует вполне законное предубеждение. Браконьер, так
же как контрабандист, недалеко ушел от разбойника. Однако заметим мимоходом,
что между этой породой людей и отвратительным типом убийцы - горожанина
лежит целая пропасть. Браконьер живет в лесу, контрабандист - в горах или на
море. Города создают кровожадных людей, потому что они создают людей
развращенных. Горы, море, лес создают дикарей; они развивают суровость
нрава, не всегда уничтожая человечность.
Жан Вальжан был признан виновным. Статьизаконаимеливполне
определенный смысл. Нашей эпохе знакомы грозные мгновения: это те минуты,
когда карательная система провозглашает крушение человеческой жизни. Как
зловещ этот миг, когда общество отстраняется н навсегда отталкивает от себя
мыслящее существо! Жан Вальжан был приговорен к пяти годам каторжных работ.
22 апреля 1796 года в Париже праздновали победу под Монтеноте,
одержанную главнокомандующим Итальянской армией, котороговпослании
Директории к Совету пятисот от 2 флореаля IV года называют Буона - Парте; в
тот самый день в Бисетре заковывали в цепи большую партию каторжников. В эту
партию попал и Жан Вальжан. Бывший привратник тюрьмы - сейчас ему около
девяноста лет - все еще хорошо помнит беднягу, который был прикован к концу
четвертой цепи в северном углу двора. Он сидел на земле, как и все
остальные. Казалось, он совершенно не понимал своего положения, сознавая
лишь, что оно ужасно. Быть может также, из глубины его смутных представлений
- представлений бедного невежественного человека - просачивалась мысль о
чрезмерной жестокости его судьбы. Когда сильными ударами молотаему
заклепывали железный ошейник, он плакал; слезы душили его, мешали говорить,
и только время от времени ему удавалось произнести: "Я был подрезалыциком
деревьев в Фавероле". Затем, не переставая рыдать, он поднимал правую руку и
опускал ее семь раз, с каждым разом все ниже, как бы прикасаясь к семи
детским головкам, и по этому жесту можно было догадаться, что преступление.
в чем бы оно ни состояло, было совершено для того, чтобы накормить и одеть
семерых малышей.
Он был отправлен в Тулон. Его везли туда двадцать семь суток на телеге,
с цепью на шее. В Тулоне на него надели красную арестантскую куртку. Все
прежнее, что было когда-то его жизнью, перестало существовать, вплоть до
имени; он даже перестал быть Жаном Вальжаном, он превратился в номер 24601.
Что сталось с его сестрой? Что сталось с ее семерыми детьми? Кому до этого
дело? Что станется с горсточкой листьев молодого деревца, если подпилить его
под самый корень?
Все та же история. Эти злополучные живые существа, эти создания божии,
потерявшие отныне всякую опору, покровителя, пристанище, разбрелись куда
глаза глядят - кто знает, куда именно, быть может, в разные стороны, - и
потонули в холодном тумане, поглощающем одинокие существования, в печальной
мгле, где постепенно, в безрадостном шествии рода человеческого, исчезает
столько несчастных. Они покинули родные места. Колокольня сельской церкви
забыла их; межа их собственного поля забыла их; после нескольких лет,
проведенных на каторге, Жан Вальжан и сам позабыл о них. В сердце, где
прежде зияла рана, теперь остался рубец. Вот и все. За то время, пока он был
в Тулоне, он всего лишь раз услышал о сестре. Кажется, это случилось в конце
четвертого года его заключения. Не знаю, право, каким путем дошло до него
это известие. Кто-то, знавший их семью еще на родине, встретил его сестру.
Она была в Париже. Она жила на бедной маленькой улице возле Сен - Сюльпис,
на улице Хлебопеков. При ней оставался только один мальчуган, самый младший.
Где были шестеро остальных? Возможно, что этого не знала и она сама. Каждое
утро она ходила в типографию, что на Башмачной улице, дом 3, где работала
фальцовщицей и брошюровщицей. На работу надо было являться к шести часам
утра, в зимнее время - задолго до рассвета. В одном доме с типографией
помещалась школа, и она водила в эту школу своего малыша, которому
исполнилось семь лет. Но в типографию она приходила к шести часам, а школа
открывалась только в семь, и ребенку нужно было ждать во дворе, пока
откроется школа, целый час, - целый час зимой, на холоде, в темноте.
Мальчику не позволяли входить в типографию, "потому что он мешает". Утром,
проходя мимо, рабочие видели это бедное маленькое созданьице: сидя прямо на
мостовой, малыш дремал, а нередко и засыпал тут же в темноте, съежившись в
комочек и склонившись над своей корзинкой. Когда шел дождь, старуха
привратница из жалости брала его к себе в каморку, где стояла убогая
кровать, прялка да два деревянных стула, и мальчуган спал там, в уголке,
прижав к себе кошку, чтобы немного согреться. В семь часов школу отпирали, и
он уходил туда. Вот что сообщили Жану Вальжану. Этот рассказ явился для него
как бы вспышкой молнии, окном, которое, внезапно распахнувшись и позволив
ему увидеть судьбу тех, кого он любил когда-то, снова захлопнулось; больше
он ничего о них не слышал - ничего и никогда. Никакие вести о них больше не
приходили, он никогда больше их не видел, ему ни разу не случилось их
встретить, и в дальнейшем нашем горестном повествовании о них не будет
больше ни слова.
К концу четвертого года пришла очередь Жана Вальжана бежать с каторги.
Товарищи помогли ему, согласно обычаям этих невеселых мест. Он бежал. Двое
суток он бродил по полям, на свободе, если можно назвать свободой положение
человека, которого травят, который оборачивается каждую секунду, вздрагивает
от малейшего шума, боится всего: дыма из трубы, человека, проходящего мимо,
залаявшей собаки, быстро скачущей лошади, боя часов на колокольне; боится
дня - потому что светло, ночипотому что темно, боится дороги, тропинки,
куста, боится, как бы не уснуть. К вечеру второго дня его поймали. Он не ел
и не спал тридцать шесть часов. За его проступок морской суд продлил срок
наказания на три года, что составило уже восемь лет. На шестой год снова
пришла его очередь бежать; он воспользовался этим, но побег не удался. Его
хватились на перекличке. Был дан выстрел из пушки, и ночью часовые нашли его
под килем строившегося судна; он оказал сопротивление схватившей его страже.
Побег и бунт. Это преступление, предусмотренное в специальном пункте кодекса
законов, каралось увеличением срока на пять лет, из коих два года Жан
Вальжан должен был носить двойные кандалы. Тринадцать лет. На десятом году
снова настала его очередь бежать, и он снова воспользовался ею. И опять с
таким же успехом. Еще три года за эту новую попытку. Шестнадцать лет.
Наконец, кажется на тринадцатом году, он бежал в последний раз, лишь для
того, чтобы быть пойманным через четыре часа. За эти четыре часа отсутствия
- три года. Девятнадцать лет. В октябре 1815 года его освободили, а попал он
на каторгу в 1796 году за то, что разбил оконное стекло и взял каравай
хлеба.
Позволим себе краткое отступление. Изучая вопросы уголовного права и
осуждения именем закона, автор этой книги вторично сталкивается с кражей
хлеба, как с исходной точкой крушения человеческой судьбы. Клод Ге украл
хлеб; Жан Вальжан украл хлеб. Английской статистикой установлено, что в
Лондоне из каждых пяти краж четыре имеют непосредственной причиной голод.
Жан Вальжан вошел в каторжную тюрьму дрожа и рыдая; он вышел оттуда
бесстрастным. Он вошел туда полный отчаянья; он вышел оттуда мрачным.
Что же произошло в этой душе?
Глава седьмая. ГЛУБИНА ОТЧАЯНЬЯ
Попытаемся рассказать об этом.
Общество обязано вглядеться в такого рода явления, ибо оно само создает
их.
Это был, как мы уже говорили, человек невежественный, но далеко не
глупый. В нем светился природный ум. А несчастье, которое по-своему
просветляет человека, раздуло огонек, тлевший в этой душе. Под ударами
палки, в цепях, в карцере, на тяжелой работе, изнемогая под палящим солнцем,
лежа на голых досках арестантских нар, он исследовал свою совесть и стал
размышлять.
Он назначил себя судьей.
И прежде всего призвал к суду самого себя.
Он признал, что был осужден вовсе не невинно. Он понял, что совершил
отчаянный поступок, достойный порицания, что если бы он попросил хлеба, ему,
быть может, и не отказали бы; что, так или иначе, лучше было подождать,
чтобы ему дали хлеба или из сострадания, или за работу; что на слова "разве
может человек ждать, когда он голоден?" - нетрудно привести множество
возражений: что, во-первых, такие случаи, когда умирают от голода, в прямом
значении этого слова, крайне редки, а во-вторых, к несчастью или счастью,
человек создан так, что он долго и много может страдать физически и
нравственно, не умирая; что, следовательно, надо было запастись терпением;
что так было бы лучше даже и для несчастных детей; что он, жалкий, ничтожный
человек, совершил безумный поступок, схватив за горло общество и вообразив,
что можно уйти от нищеты с помощью кражи; что, так или иначе, выход, который
вел из нищеты в бесчестие, - дурной выход; словом, он признал себя виновным.
Затем он спросил себя:
Один ли он был виновен во всей этой роковой истории? И, прежде всего,
не является ли весьма существенным то обстоятельство, что он, рабочий,
остался без работы, что он, трудолюбивый человек, остался без куска хлеба?
Далее, не слишком ли жестока и чрезмерна была кара для преступника, который
открыто сознался в своем преступлении? Не допустило ли правосудие, столь
сурово наказав его, большего злоупотребления, нежели сам преступник? Не
перевешивает ли одна из чаш весов, и притом именно та, на которой лежит
искупление? Не сглаживается ли чрезмерностью наказания совершенный проступок
и не меняет ли этот перевес всего положения вещей, на место вины осужденного
подставляя вину карающей власти, превращая виновного в жертву, должника в
кредитора и привлекая закон на сторону того, кто его нарушил? И, наконец, не
является ли это наказание, отягченное последовательными увеличениями срока
за неоднократные попытки убежать, своего рода покушением сильного на
слабого, преступлением общества по отношению к личности, - преступлением,
возобновляемым каждый день, преступлением, длящимся девятнадцать лет?
Он спросил себя: вправе ли человеческое общество в равной мере
подвергать всех своих членов безрассудной своей неосмотрительности, с одной
стороны, и беспощадной предусмотрительности - с другой, навсегда зажимая
несчастного человека в тиски между отсутствием и чрезмерностью - отсутствием
работы, чрезмерностью наказания?
Он спросил себя: не чудовищно ли, что общество так обращается именно с
теми из своих членов, которые по воле случая, распределяющего жизненные
блага, одарены наименее щедрои,следовательно,наиболеедостойны
снисхождения?
Поставив и разрешив все эти вопросы, он подверг общество суду и вынес
приговор.
Он приговорил его к своей ненависти.
Он возложил на общество ответственность за свою судьбу и сказал себе,
что, быть может, настанет день, когда он отважится потребовать у него
отчета. Он заявил себе, что между ущербом, причиненным им, и ущербом,
причиненным ему, нет равновесия; наконец он пришел к выводу, что его
наказание, не будучи, правда, беззаконием, все же никак не являлось и актом
справедливости.
Гнев может быть безрассуден и слеп; раздражение бывает неоправданным;
негодование же всегда внутренне обосновано так или иначе. Жан Вальжан был
полон негодования.
К тому же человеческое общество причиняло ему только зло. Он всегда
видел лишь тот разгневанный лик, который оно именует своим правосудием и
открывает только тем, кого бьет. Люди всегда приближались к нему лишь затем,
чтобы причинить боль. Всякое соприкосновение с ними означало для него удар.
После того как он расстался со своим детством, с матерью, с сестрой, он ни
разу, ни одного разу не слышал ласкового слова, не встретил дружеского
взгляда. Переходя от страдания к страданию, он постепенно убедился, что
жизнь-война и что в этой войне он принадлежит к числу побежденных.
Единственным его оружием была ненависть. Он решил отточить это оружие на
каторге и унести с собой, когда выйдет оттуда.
В Тулоне существовала школа дляарестантов,которуюсодержали
монахи-игнорантинцы и где обучали самому необходимому тех несчастных, у кого
была охота учиться. Жан Вальжан принадлежал к числу последних. Он начал
ходить в школу сорока лет и выучился читать, писать и считать. Он
чувствовал, что, укрепляя свой ум, он тем самым укрепляет и свою ненависть.
В иных случаях просвещение и знания могут усилить могущество зла.
Грустно говорить об этом, но, предав суду общество, которое было
творцом его несчастья, он предал суду провидение, сотворившее общество, и
тоже вынес ему приговор.
Таким образом, в течение девятнадцати лет пытки и рабства эта душа
одновременно возвысилась и пала. С одной стороны в нее проник свет, а с
другой - тьма.
Как мы видели, Жан Вальжан не был от природы дурным человеком. Когда он
попал на каторгу, он был еще добрым. Именно там он осудил общество и
почувствовал, что становится злым; именно там он осудил провидение и
почувствовал, что становится нечестивым.
Здесь мы не можем не остановиться для минутного размышления.
Способна ли человеческая натура измениться коренным образом,до
основания? Может ли человек, которого бог создал добрым, стать злым по вине
другого человека? Может ли душа под влиянием судьбы совершенно переродиться
и стать злой, если судьба человека оказалась злой? Может ли сердце под
гнетом неизбывного горя стать дурным и уродливым, заболев неизлечимым
недугом, подобно тому как искривляется позвоночный столб под чрезмерно
низким, давящим сводом? Нет ли в душе любого человека, в частности не было
ли в душе Жана Вальжана той первоначальной искры, той божественной основы,
которая не подвержена тлению в этом мире и бессмертна в мире ином и которую
добро может развить, разжечь, воспламенить и превратить в лучезарное сияние,
а зло никогда не может погасить до конца?
Это важные и неизученные вопросы, причем на последний из них любой
физиолог, по всей вероятности, без колебаний ответил бы нет, если бы увидел
в Тулоне Жана Вальжана, когда тот, в часы отдыха - часы его размышлений, -
сунув в карман конец цепи, чтобы он не волочился, и скрестив руки, сидел у
судового ворота, мрачный, серьезный, молчаливый, задумчивый - пария закона,
гневно взиравший на человека, отверженец цивилизации, сурово взиравший на
небо.
Да, несомненно, - имывовсенесобираемсяскрыватьэто,
наблюдатель-физиолог усмотрел бы здесь неисцелимый недуг, он, возможно,
пожалел бы этого больного, искалеченного по милости закона, но не сделал бы
ни малейшей попытки его лечить; он отвратил бы свой взгляд от бездн, зияющих
в этой душе, и, как Данте со врат ада, стер бы с этого существования слово,
которое перст божий начертал на челе каждого человека, - слово надежда.
Понимал ли сам Жан Вальжан свое душевное состояние, в котором мы только
что попытались разобраться, с той ясностью, скакой,бытьможет,
представляет его себе читатель этой книги после наших разъяснений? Вполне ли
отчетливо различал Жан Вальжан те элементы, из которых слагался его
нравственный недуг, по мере их возникновения и формирования? Мог ли этот
неотесанный ибезграмотныйчеловекотдатьсебеточныйотчетв
последовательной смене мыслей, с помощью которых он, шаг зашагом,
поднимался и опускался до мрачных представлений о жизни, составлявших
столько лет его умственный кругозор? Сознавал ли он все то, что произошло в
его душе и что шевелилось в ней? Мы не смеем утверждать это, больше того -
мы в это не верим. Жан Вальжан был чересчур невежествен, и даже после того
как он испытал столько горя, многое в нем самом оставалось для него
туманным. Порою он с трудом разбирался в собственных ощущениях Жан Вальжан
пребывал во мраке, страдал во мраке, ненавидел во мраке; можно сказать, он
заранее ненавидел все и вся. И он брел во тьме, ощупью находя путь, как
слепой или как мечтатель. Однако время от времени, по внутренней или по
внешней причине им овладевал порыв гнева, приступ невыносимого страдания;
мгновенная вспышка молнии озаряла вдруг его душу, и в зловещем отблеске
этого мертвенного света ему внезапно являлись, окружая его со всех сторон,
страшные пропасти и мрачные картины будущего.
Но молния гасла, и снова воцарялся мрак. Что это было? Он не помнил.
Особенностьютакогороданаказаний,в которых преобладает
беспощадность, то есть нечто, притупляющее разум, является то, что они
изменяют человека, мало-помалу превращая его путем какого-то бессмысленного
преображения в дикого зверя, а иногда и в кровожадного зверя. Одни только
попытки Жана Вальжана к бегству, последовательные и упорные, с достаточной
ясностью говорят о странном воздействии закона на человеческую душу. Жан
Вальжан был готов возобновлятьэтипопытки,такиебесполезныеи
безрассудные, столько раз, сколько бы ни представлялся к тому случай, ни на
миг не задумываясь над их последствиями или над опытом предыдущих. Он убегал
стремительно, как убегает волк, который вдруг замечает, что его клетка
открыта. Инстинкт говорил ему: "Беги!" Разум сказал бы ему: "Останься!" Но
перед столь сильным искушением разум исчезал, оставался голый инстинкт.
Действовал только зверь. Новые жестокости, которым его подвергали после
поимки, только способствовали большему его одичанию.
Не следует упускать из вида то обстоятельство, что Жан Вальжан обладал
огромной физической силой; ни один из обитателей каторги не мог с ним в этом
сравниться. На тяжелой работе, отдавая канат или поворачивая судовой ворот,
Жан Вальжан стоил четырех человек. Иногда он поднимал и держал на спине
огромные тяжести и при случае заменял орудие, которое теперь называют
домкратом, а в старину называли orgueil, и от которого, кстати сказать,
произошло название улицы Монторгейль, находящейся недалеко от парижских
рынков. Товарищи прозвали его Жан -Домкрат. Однажды, при ремонте балкона
тулонской ратуши, одна из чудесных кариатид Пюже, поддерживающих этот
балкон, отошла от стены и чуть было не упала. Жан Вальжан, случайно
оказавшийся при этом, поддержал кариатиду плечом и простоял так, пока не
подоспели рабочие.
Гибкость была развита у него еще больше, чем сила. Некоторые из
каторжников, беспрестанно мечтая о побеге, в конце концов из умения сочетать
ловкость с силой создают своеобразную науку. Это наука управления мускулами.
Это таинственное искусство сохранения равновесия, ежедневно совершенствуемое
арестантами - людьми, которые завидуют насекомым и птицам. Вскарабкаться на
отвесную стену и найти точку опоры там, где глаз едва видит крохотный
выступ, было детской игрой для Жана Вальжана. Уцепившись за угол стены,
напрягая мышцы спины н ног, вдавливая локти и пятки в неровности камня, он,
словно по волшебству, взбирался на четвертый этаж. Иногда ему случалось
таким же способом подняться до самой крыши острога.
Он мало говорил. Он никогда не смеялся. Необходимо было какое-нибудь
чрезвычайное душевное потрясение, чтобы вызвать у него раз или два в год
зловещий хохот-хохот каторжника, звучащий, как отголосок сатанинского cмexa.
Казалось, он был постоянно занят созерцанием чего-то страшного.
И действительно, он был поглощен своими мыслями.
Сквозь дымку болезненных восприятий недоразвитой натуры и угнетенного
сознания он смутно ощущал, что над ним тяготеет какая-то чудовищная сила.
Пытаясь оглянуться и оторвать взгляд от тусклого и унылого полумрака, в
котором он прозябал, Жан Вальжан всякий раз с яростью и страхом видел, как
воздвигается над ним, уступ за уступом, круто вздымаясь в недоступную для
глаза высь, какая-то жуткая громада вещей, законов, предрассудков, людей и
событий, - громада, чьи очертания ускользали от него, чья давящая масса
преисполняла его отчаянием; пред ним была колоссальная пирамида, называемая
нами цивилизацией. В этой полной движения и бесформенной груде он вдруг
различал то совсем рядом с собой, то вдали, на недосягаемых высотах,
какую-нибудь ярко освещенную группу или отдельную фигуру: надсмотрщика с
палкой, жандарма с саблей или архиепископа в митре, а на вершине в солнечном
нимбе, самого императора в сверкающей короне. И казалось ему, что этот
далекий блеск не только не рассеивает, но, напротив, сгущает мрак окружающей
его ночи, делает его еще более зловещим Все это - законы, предрассудки,
события, люди, предметы - кружилось, проносилось над его головой, повинуясь
сложному и таинственному велению, которое бог продиктовал цивилизации, и все
это топтало и уничтожало его с какой-то невозмутимой жестокостью, с
неумолимым равнодушием.Души,упавшиевсамуюглубинубедствия,
несчастливцы, затерянные на самом дне земного чистилища, куда уже не
заглядывает ничей глаз, люди, отринутые законом, чувствуют на себе весь гнет
человеческого общества, столь грозного для тех, кто вне его, столь страшного
для тех, кто внизу.
Таково было умонастроение Жана Вальжана, предававшегося своим думам. В
чем же заключалась сущность его размышлений?
Если бы зерно проса, попавшее между мельничными жерновами, могло
думать, у него, наверно, были бы те же мысли, что и у Жана Вальжана.
В конце концов все это - действительность, населенная призраками,
фантасмагория, населенная образами из реальной жизни, - привело его в особое
душевное состояние, которое почти невозможно выразить словами.
Случалось, в самый разгар своего тяжкого, мучительного труда он вдруг
останавливался. Он задумывался. Его рассудок, более зрелый, чем прежде, но и
более смятенный, возмущался. Все, что случилось с ним, казалось ему
бессмысленным, все, что окружало его, казалось неправдоподобным. Он говорил
себе: "Это сон" Он глядел на надсмотрщика, стоявшего в нескольких шагах от
него: надсмотрщик казался ему привидением; и вдруг это привидение ударяло
его палкой.
Видимый мир почти не существовал для него. Пожалуй, можно сказать, что
для Жана Вальжана не было ни солнца, ни чудесных летних дней, ни ясного
неба, ни свежих апрельских зорь. Свет проникал в эту душу, словно через
подвальное оконце.
Подводя итоги и делая выводы из всего вышесказанного, если только
возможно сделать из этого какие-либо определенные выводы, мы устанавливаем,
что за девятнадцать лет Жан Вальжан, безобидный фаверольский подрезалыцик
деревьев, Жан Вальжан, опасный тулонский каторжник, стал способен - таким
воспитала его каторжная тюрьма - к дурным поступкам двоякогорода:
во-первых,кдурномупоступку,внезапному,необдуманному, чисто
инстинктивному, который совершается в беспамятстве и является как бы местью
за все, что он выстрадал; во-вторых, - к дурному поступку, серьезному и
значительному, который обдуман заранее и основан на ложных понятиях,
порожденных его несчастьем. Размышления, предшествовавшие его поступкам,
проходили у него через три последовательные фазы, что имеет место только у
людей определенного склада: через рассудок, через волю, через упорство. Им
руководили постоянный протест, душевная горечь, глубокая обида, вызванная
перенесенными несправедливостями, возмущение даже против добрых, невинных и
праведных, если бы они существовали. Исходной и конечной точкой его мыслей
являлась ненависть к человеческим законам - та ненависть, которая, не будучи
остановлена какой-нибудь спасительнойслучайностьювсамомначале,
превращается с течением времени в ненависть к обществу, затем в ненависть к
человеческому роду, затем в ненависть ко всему сущему и выражается в
смутном, беспрестанном и животном стремлении вредить - все равно кому,
любому живому существу. Как мы видим, паспорт не без оснований определял
Жана Вальжана как весьма опасного человека.
Душа его черствела из года в год - медленно, но непрерывно. Черствое
сердце - сухие глаза. К тому времени, когда Жан Вальжан уходил с каторги,
исполнилось девятнадцать лет, как он пролил последнюю слезу.
Глава восьмая. МОРЕ И МРАК
Человек за бортом!
Ну так что же! Корабль не останавливается. Дует ветер. У этого мрачного
корабля свой путь, и он вынужден его продолжать. Он уходит дальше.
Человек исчезает, потом появляется снова, погружается и снова выплывает
на поверхность, он взывает о помощи, он простирает руки; никто не слышит
его. Корабль, сотрясаемый ураганом, неуклонно идет вперед; матросы и
пассажиры уже не видят тонущего человека; голова несчастного - лишь
крошечная точка в необъятной громаде волн.
Он испускает отчаянные крики, но они замирают в глубинах вод. Каким
страшным призраком кажется ему этот исчезающий парус! Человек смотрит на
него, смотрит безумным, исступленным взглядом. Парус удаляется, бледнеет,
уменьшается. Только что человек был еще там, на корабле, он был членом
экипажа, он ходил по палубе вместе с другими, он имел право на свою долю
воздуха и солнца, он принадлежал к числу живых. Что же такое произошло с
ним? Он поскользнулся, упал - все кончено.
Он в чудовищной пучине. Под ним все уплывает, все рушится. Волны,
изодранные и растрепанные ветром, держат его в своих ужасных объятиях;
бездна уносит его в своей качке, водяные клочья валов кружатся над его
головой, разнузданная чернь вод оплевывает его, невидимые провалы хотят его
поглотить; погружаясь в воду, он видит, как перед ним разверзаются пропасти,
полные мрака; отвратительные неведомые растения хватают его, цепляются за
ноги, тянут к себе; он чувствует, как сливается с бездной, становится
частицей морской пены; валы перебрасывают его друг другу, он глотает их
горечь; коварный океан с остервенением топит его; беспредельность тешится
его предсмертной мукой. Кажется, что вся эта масса воды - воплощенная
ненависть.
И все же он борется.
Он пытается сопротивляться, держаться на поверхности, он делает усилие,
он плывет. Он - это жалкое создание, силы которого истощаются так быстро, -
сражается с неистощимым.
А где же корабль? Там, вдали. Едва заметный в бледном сумраке
горизонта.
На человека налетают шквалы; его душит пена. Он поднимает глаза - над
ним только свинцовые тучи. Расставаясь с жизнью, он присутствует при
неописуемом бесновании моря. И он - жертва этого безумия. Он слышит чуждые
человеку звуки, которые, кажется, исходят из какого-то потустороннего,
страшного мира.
Подобно ангелам, реющим над человеческой скорбью, в облаках реют птицы,
но чем могут они помочь ему? Они летают, поют, парят в небе, а он - он
хрипит, задыхаясь, в предсмертной муке.
Он чувствует себя погребенным меж двух бесконечностей-меж океаном и
небом: первый-могила, второе - саван.
Надвигается ночь, он плывет уже столько часов, силы его приходят к
концу; этот корабль, этот далекий маяк, где были люди, скрылся из виду; он
один среди гигантской темной пучины; он тонет, коченеет, корчится, он
чувствует под водой движение бесформенных чудищ, невидимого; он зовет на
помощь.
Людей больше нет. Где же бог?
Он зовет: "Спасите! Спасите!" Он зовет и зовет.
Ничего не видно на горизонте. Ничего - в небе.
Он взывает к пространству, к волне, к водоросли, к подводному камню -
они глухи. Он молит бурю, но безучастная буря послушна лишь бесконечности.
Вокруг негомрак,туман,одиночество,бессмысленноебуйство,
бесконечная рябь свирепых вод. В нем самом ужас и изнеможение. Под ним -
омут. Ни одной точки опоры. Ему представляются мрачные скитания трупа в
безграничной тьме. Смертельный холод сковывает его тело. Судорожно сжимаясь,
его руки хватают пустоту. Ветры, тучи, вихри, дуновения, бесполезные звезды!
Что делать? Человек, доведенный до отчаяния, отдается на волю судьбы; тот,
кто устал, решается умереть. Он перестает бороться, уступает, сдается и
наконец исчезает, навеки поглощенный темными глубинами океана.
О беспощадное шествие человеческого общества! Уничтожение людей и
человеческих душ, оказавшихся на дороге! Океан, куда падает все, чему дает
упасть закон! О зловещее исчезновение опоры! О нравственная смерть!
Море-это неумолимая социальнаяночь,кудакарательнаясистема
сталкивает тех, кого она осудила. Море - это безграничное страдание.
Душа, попавшая в эту бездну, может превратиться в труп. Кто воскресит
ее?
Глава девятая. НОВЫЕ ГОРЕСТИ
Когда пришло время покинуть острог, когда в ушах Жана Вальжана
прозвучали необычные слова: "Ты свободен!" - наступила неправдоподобная,
неслыханная минута; луч яркого света, луч истинного света из мира живых
внезапно проник в его душу. Однако этот луч не замедлил померкнуть. Жан
Вальжан был ослеплен мыслью о свободе. Он поверил в новую жизнь. Но он очень
скоро узнал, что такое свобода для человека с желтым паспортом.
У него било немало горьких минут. Он высчитал, что его заработок за
время пребывания на каторге должен составить сто семьдесят один франк.
Правда, надо добавить, что в своих расчетах он забыл о вынужденном отдыхе по
воскресным и праздничным дням, который за девятнадцать лет уменьшил его
капитал приблизительно на двадцать четыре франка. Так или иначе, но
вследствие всевозможных вычетов его заработок свелся к сумме в сто девять
франков пятнадцать су, которая и была ему отсчитана при выходе из каторжной
тюрьмы.
Он ничего в этом не понял и счел себя обиженным. Попросту говоря -
обворованным.
На другой день после освобождения, проходя через Грасс, он увидел перед
воротами винокуренного завода людей, выгружавших бутыли. Он предложил свои
услуги. Работа была спешная, и его взяли. Он принялся за дело. Он был
сообразителен, силен и ловок, он старался изо всех сил; хозяин, видимо, был
доволен им. В то время как он работал, проходивший мимо жандарм заметил его
и потребовал у него документы. Пришлось показать желтый паспорт. Затем Жан
Вальжан снова взялся за работу. Перед этим он спросил у одного из рабочих,
сколько они получают в день; тот ответил: "Тридцать су". Наутро ему
предстоял дальнейший путь, и вечером он попросил хозяина рассчитаться с ним.
Не говоря ни слова, тот вручил ему пятнадцать су. Жан Вальжаи запротестовал.
Ему сказали: "Хватит с тебя и этого". Он продолжал настаивать. Посмотрев на
него в упор, хозяин сказал ему: "Смотри, как бы на тебя снова не надели
колодки".
Он опять счел себя обворованным.
Общество, государство, уменьшив сумму его заработка, обокрало его
оптом. Теперь настала очередь отдельных лиц, которые обкрадывали его в
розницу.
Освобождение - это еще не свобода. Выйти из острога - еще не значит
уйти от осуждения.
Вот что произошло с Жаном Вальжаном в Грассе. Мы уже видели, как его
встретили в Дине.
Глава десятая. ЧЕЛОВЕК ПРОСНУЛСЯ
Итак, когда на соборной колокольне пробило два часа пополуночи, Жан
Вальжан проснулся.
Он проснулся оттого, что постель его была слишком мягка. Почти двадцать
лет он не спал в постели, и хотя он лег не раздеваясь, все же это ощущение
было слишком ново, и оно нарушило его сон.
Он проспал более четырех часов. Усталость его прошла. Он не привык
отдыхать подолгу.
Открыв глаза, он с минуту всматривался в окружавшую его темноту, потом
опять закрыл их, пытаясь уснуть.
Если у человека было много разных впечатлений днем, если множество
мыслей тревожит его ум, он легко засыпает с вечера, но когда проснется, ему
уже не уснуть. Первый сон приходит легче, чем второй. Так было и с Жаном
Вальжаном. Он больше не мог уснуть и принялся размышлять.
Он находился в том состоянии духа, когда все мысли и представления
бывают смутны. В голове у него был хаос. Воспоминания о прошлом и только что
пережитом беспорядочно носились в его мозгу и, сталкиваясь друг с другом,
теряли форму, бесконечноразрасталисьивдругисчезали,какво
взбаламученной, мутной воде. У него возникало и исчезало множество мыслей,
но одна из них упрямо возвращалась, вытесняя все остальные. Эту мысль мы
сейчас откроем: он заметил шесть серебряных приборов и разливательную ложку,
которые Маглуар разложила за ужином на столе.
Эти шесть приборов не давали ему покоя. Они были здесь... В нескольких
шагах... Когда он проходил через соседнюю комнату, направляясь в ту, где
находился сейчас, старуха-служанка убирала их в шкафчик уизголовья
кровати... Он отлично заметит этот шкафчик... С правой стороны, если идти из
столовой... Они были тяжелые и притом из старинного серебра... За них,
вместе с разливательной ложкой, можно было выручить по меньшей мере двести
франков... Вдвое больше того, что он заработал за девятнадцать лет...
Правда, он заработал бы больше, если бы начальство не "обокрало" его.
Целый час он провел в колебаниях и сомнениях, во внутренней борьбе.
Пробило три. Он снова открыл глаза, приподнялся на постели, протянул руку и
нащупал ранец, который, ложась, бросил в угол алькова; затем свесил ноги,
коснулся ими пола и сел, почти не сознавая, как это произошло.
Некоторое время он сидел задумавшись, в позе, которая, наверно,
показалась бы зловещей всякому, кто разглядел бы в темноте этого человека,
одиноко бодрствовавшего в уснувшем доме. Вдруг он нагнулся, снял башмаки и
осторожно поставил их на циновку у кровати; потом принял прежнее положение и
застыл на месте, снова погрузившись в задумчивость.
Среди этого страшного раздумья мысль, о которой мы уже говорили, ни на
минуту не оставляла его в покое; она появлялась, исчезала и появлялась
снова, она точно давила его; и потом, сам не зная почему, он не переставал
думать об одном каторжнике, по имени Бреве, с которым вместе отбывал
наказание и у которого штаны держались на одной вязаной подтяжке. Шахматный
рисунок этой подтяжки с механической назойливостью мелькал перед его
глазами.
Он сидел все в той же позе и, может быть, просидел бы так до рассвета,
если бы часы не пробили один раз: четверть или половину. Этот звук словно
сказал ему: "Иди!"
Он встал, в нерешительности постоял еще несколько секунд и прислушался:
все в доме молчало; тогда мелкими шагами он направился прямо к окну, смутно
белевшему перед ним. Ночь была не очень темная; светила полная луна, которую
временами заслоняли широкие тучи, гонимые ветром. Снаружи происходила
постоянная смена тени и света, затмение и прояснение, а в комнате царил
полумрак. Этот полумрак, достаточный для того, чтобы различать предметы, и
разрежавшийся, когда луна показывалась из-за облаков, походил на сизую
дымку, проникающую в подвал через отдушину, мимо которой снуют прохожие.
Подойдя к окну, Жан Вальжан внимательно осмотрел его. Оно было без решеток,
выходило в сад и, по местному обыкновению, запиралось только на задвижку. Он
открыл окно, холодная резкая струя воздуха ворвалась в комнату, и он тут же
захлопнул его. Он окинул сад тем испытующимвзглядом,которыйне
рассматривает, а скорее изучает. Сад окружала невысокая белая стена, через
которую легко было перелезть. За ней, в отдалении Жан Вальжан различил
верхушки деревьев, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга; это
свидетельствовало о том, что там была аллея бульвара или обсаженный
деревьями переулок.
Покончив с этим осмотром и, по-видимому, приняв окончательное решение,
он направился к алькову, взял свой ранец, пошарил в нем, вынул какой-то
предмет, положил его на кровать, засунул башмаки в карман, снова застегнул
ранец, вскинул его на спину, надел фуражку, надвинув козырек на глаза,
ощупью достал палку и поставил ее на окно, прислонив к косяку, затем снова
подошел к кровати и без колебаний схватил тот предмет, который оставил на
ней. Он походил на железный брус, заостренный с одного конца, как копье.
Было бы трудно определить в темноте, для чего мог предназначаться этот
кусок железа. Возможно, это был какой-нибудь рабочий инструмент. А возможно
- дубинка.
Днем каждому стало бы ясно, что это попросту подсвечник рудокопа. В то
время каторжников посылали иногда в каменоломни, находившиеся на высоких
холмах в окрестностях Тулона, и давали орудия рудокопов. Подсвечник рудокопа
сделан из массивного железа и заканчивается острием, которое вонзают в
горную породу.
Он взял подсвечник в правую руку и, затаив дыхание, неслышным шагом
направился к двери соседней комнаты, как известно, служившей епископу
спальней. Подойдя к этой двери, он нашел ее полуоткрытой. Епископ даже не
затворил ее как следует.
Глава одиннадцатая ЧТО. ОН ДЕЛАЕТ
Жан Вальжан прислушался. Ни малейшего шума.
Он толкнул дверь.
Он толкнул ее кончиком пальца, тихонько, с осторожной и беспокойной
мягкостью крадущейся в комнату кошки.
Дверь подалась едва заметным, бесшумным движением, слегка расширившим
отверстие.
Он подождал секунду, потом еще раз толкнул дверь уже смелее.
Дверь продолжала бесшумно открываться. Теперь отверстие расширилось
настолько, что он мог бы пройти. Однако возле двери стоял столик, который
углом своим загораживал вход.
Жан Вальжан заметил это препятствие. Надо было во что бы то ни стало
сделать отверстие еще шире.
Он решился и в третий раз толкнул дверь сильнее, чем прежде. На этот
раз одна из петель, видимо, плохо смазанная, вдруг издала во мраке резкий и
протяжный звук.
Жан Вальжан затрепетал. Скрип этой петли прозвучал в его ушах с
оглушительной и грозной силой, словно трубный глас, возвещающийчас
Страшного суда.
Охваченный сверхъестественным ужасом, в первую минуту он готов был
вообразить, что петля внезапно ожила, превратилась в страшное живое существо
и залаяла, как собака, чтобы предостеречь спящих людей и разбудить весь дом.
Он остановился, дрожащий, растерянный, и тяжело переступил с носков на
всю ногу. Ему казалось, что кровь стучит у него в висках, как два кузнечных
молота, а дыхание вырывается из груди со свистом, словно ветер из пещеры. Он
считал невероятным, чтобы ужасный вопль этой разгневанной петли не поколебал
весь дом, подобно землетрясению. Дверь, которую он толкнул, подняла тревогу
и позвала на помощь; сейчас проснется старик, закричат женщины, сбегутся на
помощь люди; не пройдет и четверти часа, как в городе подымется шум и будет
поставлена на ноги полиция. Одно мгновение он считал себя погибшим.
Он застыл на месте, превратившись всолянойстолб,несмея
пошевелиться. Прошло несколько минут. Дверь была отворена настежь. Он
отважился заглянуть в комнату. Оттуда не доносилосьнизвука.Он
прислушался. В доме стояла тишина. Скрип ржавой петли не разбудил ни одной
души.
Первая опасность миновала, но в душе у него продолжала бушевать
страшная буря. Однако он не отступил. Он не думал об отступлении даже и в
тот момент, когда счел себя погибшим. Теперь он хотел одного - поскорее
покончить с тем, что задумал. Сделав шаг вперед, он вошел в комнату.
В комнате царило полное спокойствие. Можно было различить смутные,
неясные очертания предметов, - днем это были просто разбросанные по столу
листы бумаги, раскрытые фолианты, груды книг на табурете, кресло со
сложенной на нем одеждой или налой, но теперь, вэтотчас,все
представлялось лишь темным силуэтом или белесоватым пятном. Жан Вальжан
осторожно подвигался вперед, боясь задеть за мебель. Из глубины комнаты
доносилось ровное, спокойное дыхание спящего епископа.
Внезапно Жан Вальжан остановился. Он был уже у кровати. Он дошел до нее
скорее, чем ожидал.
Иногда природа с помощью своих явлений и эффектов весьма своевременно,
с каким-то мрачным и мудрым искусством вмешивается в наши действия, как бы
желая навести нас на размышления. Уже около получасабольшаятуча
заволакивала небо. В ту минуту, когда Жан Вальжан остановился у кровати,
туча, словно нарочно, разорвалась, и луч луны, проникший сквозь высокое
окно, внезапно озарил бледное лицо епископа. Он мирно спал. Ночи в Нижних
Альпах холодны, и он лежат в постели почти одетый; рукава коричневого
шерстяного подрясника закрывали его руки до кистей. Голова его откинулась на
подушку, вся поза говорила о полном и безмятежном отдыхе; рука с пастырским
перстнем на пальце, сотворившая столько добрых дел и оказавшая столько
милостей, свесилась с кровати. Лицо его было озарено мягким выражением
удовлетворения, надежды и покоя. Оно не улыбалось, оно сияло. Чудесное
отражение невидимого света трепетало на челе спящего. Душам праведников
снится небо, полное тайн.
Отблеск этого неба лежал на лице епископа.
И в то же время оно светилось изнутри, ибо это небо заключено было в
нем самом. То была его совесть.
Когда лунный луч коснулся лица епископа и как бы слился с этим
внутренним сиянием, вокруг его головы словно засверкал венец. Однако вся эта
картина была смягчена и словно окутана не поддающимся описанию полусветом.
Луна в небе, уснувшая природа, недвижный сад, мирный дом, ночной час, эта
минута, это безмолвие - все вместе придавало невыразимую торжественность
священному отдыху этого человека и окружало ореолом величия и покоя его
седины и сомкнутые веки, его лицо, исполненное надежды и веры, его голову
старика и его младенческий сон.
Что-то почти божественное чувствовалось в этом человеке, который был
столь величествен, хотя сам того не ведал.
Жан Вальжан стоял в тени неподвижно, держа в руке железный подсвечник,
и смотрел, ошеломленный, на этого светлого старца. Никогда в жизни не видел
он ничего подобного. Эта доверчивость ужасала его. Нравственному миру
неведомо более высокое зрелище, нежели смущенная, нечистая совесть, стоящая
на пороге преступного деяния и созерцающая сон праведника. Сон в уединении,
в присутствии такого человека, заключал в себе нечто возвышенное, и Жан
Вальжан ощущал это смутно, но с непреодолимой силой.
Никто не мог бы сказать, что происходило в его душе, даже он сам. Чтобы
разобраться в его ощущениях, надо вообразить себе все самое жестокое пред
лицом самого кроткого. В глазах его тоже трудно было прочитать что-либо
определенное. Какое-то угрюмое изумление - и только. Он смотрел- вот и все.
Но о чем он думал? Кто мог разгадать это? Он был явно взволнован и потрясен.
Но что означало это волнение?
Его взгляд не отрывался от старца. Единственно, о чем с полной ясностью
говорила его поза и выражение лица,-этоокакой-тостранной
нерешительности. У него был такой вид, словно он колебался между двумя
безднами: той, где гибнут, и той, где спасаются. Казалось, он готов был
размозжить этот череп или поцеловать эту руку.
Прошло несколько секунд, его левая рука медленно поднялась, и он снял
фуражку; потом, все так же медленно, рука его опустилась, и Жан Вальжан
вновь предался созерцанию, держа в левой руке фуражку, а в правой - железный
брусок; короткие волосы ощетинились над его нахмуренным лбом.
Под этим страшным взглядом епископ спал все тем же глубоким и мирным
сном.
Освещенное луной распятие, вырисовывавшееся надкамином,словно
раскрывало им объятия, благословляя одного, даруя прощение другому.
Внезапно Жан Вальжан надел фуражку, затем быстро, не глядя на епископа,
прошел вдоль кровати прямо к шкафчику, видневшемуся у изголовья; он поднял
железный брус, видимо желая взломать замок, но ключ торчал в скважине; он
открыл дверцу; первое, что он увидел, была корзинка с серебром; он взял ее,
прошел большими шагами, без всяких предосторожностей и не обращая внимания
на производимый им шум, через всю комнату, дошел до двери, вошел в молельню,
распахнул окно, схватил палку, перешагнул через подоконник, положил серебро
в ранец, бросил корзинку на землю, пробежал по саду и, с ловкостью тигра
перепрыгнув через забор, скрылся.
Глава двенадцатая. ЕПИСКОП ЗА РАБОТОЙ
На следующее утро, когда солнце только еще всходило, монсеньор Бьенвеню
прогуливался по саду. Вдруг к нему подбежала сильно встревоженная Маглуар.
- Ваше преосвященство, ваше преосвященство! - кричала она. - Вы не
знаете, где корзинка, в которой я держу серебро?
- Знаю, - ответил епископ.
- Слава богу! - обрадовалась она. - А то я понять не могла, куда это
она делась.
Епископ только что подобрал на клумбе эту корзинку. Он подал ее
Маглуар.
- Вот она ,-сказал он.
- То есть как? - удивилась она. - Пустая? А серебро?
- Ах, вы беспокоитесь о серебре? - проговорил епископ. - Я не знаю, где
оно.
- Господи помилуй? Оно украдено! Это ваш вчерашний гость - вот кто его
украл!
В мгновение ока, со всей живостью, на какую была способна эта подвижная
старушка, Маглуар побежала в молельню, заглянула в альков и снова вернулась
к епископу. Тот стоял нагнувшись и, вздыхая, рассматривал росток ложечника,
сломанный корзинкой при падении на клумбу. Услыхав крик Маглуар, епископ
выпрямился.
- Ваше преосвященство! - кричала она. - Он ушел! Серебро украдено!
В то время как она произносила эти слова, ее взгляд упал на дальний
конец сада, где виднелись следы бегства. Верхняя доска забора была оторвана.
- Посмотрите! Вот где он перелез. Он спрыгнул прямо в переулок Кошфиле!
Как же ему не совестно! Он украл наше серебро!
Епископ помолчал, затем поднял на Маглуар серьезный взгляд и кротко
спросил:
- А где сказано, что это серебро наше?
Маглуар оцепенела от изумления. Снова наступило молчание, потом епископ
продолжал:
- Госпожа Маглуар! Я был неправ, пользуясь, и так долго, этим серебром.
Оно принадлежало бедным. А кто такой этот человек? Несомненно, бедняк.
- Господи Иисусе! Дело ведь не во мне и не в барышне, - возразила
Маглуар. - Нам-то все равно. Все дело в вашем преосвященстве. Чем вы будете
теперь кушать?
Епископ взглянул на нее с удивлением.
- Ах, вот что! Но разве не существует оловянных приборов?
Маглуар пожала плечами.
- У олова неприятный запах.
- А железных?
Маглуар сделала выразительную гримасу.
- У железных привкус.
- В таком случае, - сказал епископ, - мы обзаведемся деревянными.
Через несколько минут он завтракал за тем же столом, за которым
накануне сидел Жан Вальжан. За завтраком он весело доказывал сестре,
слушавшей его молча, и Маглуар, тихонько ворчавшей, что нет ни малейшей
нужды ни в ложках, ни в вилках, хотя бы и деревянных, чтобы обмакнуть кусок
хлеба в чашку с молоком.
- Ведь надо же придумать! - бормотала Маглуар, суетясь у стола. -
Пустить к себе такого человека! И оставить его на ночь рядом с собой!
Счастье еще, что он только обокрал! Господи помилуй! Просто дрожь пробирает,
как подумаешь!..
Брат с сестрой собирались уже встать из-за стола, как вдруг раздался
стук в дверь.
- Войдите, - сказал епископ.
Дверь открылась. Необычная группа возбужденных людей появилась на
пороге. Три человека держали за шиворот четвертого. Трое были жандармы,
четвертый - Жан Вальжан.
Жандармский унтер-офицер, по-видимому, главный из трех жандармов,
остановился в дверях. Затем вошел в комнату и, подойдя к епископу, отдал ему
честь по-военному.
- Ваше преосвященство...- начал он.
При этих словах Жан Вальжан, стоявший с угрюмым и подавленным видом, в
изумлении поднял голову.
- Преосвященство! - прошептал он. - Значит, это не простой священник...
- Молчать! - сказал жандарм. - Перед тобой его преосвященство епископ.
Между тем монсеньор Бьенвеню пошел к ним навстречу с той быстротой,
какую только позволял его преклонный возраст.
- Ах, это вы! - воскликнул он, обращаясь к Жану Вальжану. - Очень рад
вас видеть. Но послушайте, ведь я вам отдал и подсвечники. Они тоже
серебряные, как и все остальное, и вы вполне можете получить за них франков
двести. Почему же вы не захватили их вместе с вашими приборами?
Жан Вальжан широко раскрыл глаза и взглянул на почтенного епископа с
таким выражением, которое не мог бы передать человеческий язык.
- Ваше преосвященство, - сказал жандармский унтер-офицер, - так значит,
то, что нам сказал этот человек, - правда? Он бежал нам навстречу. У него
был такой вид, словно он спасался от погони. На всякий случай мы задержали
его. При нем оказалось это серебро.
- И он вам сказал, - улыбаясь, прервал епископ, - что это серебро ему
подарил старичок священник, в доме которого он провел ночь? Понимаю,
понимаю. А вы привели его сюда? Это недоразумение.
- В таком случае, мы можем отпустить его? - спросил унтер-офицер.
- Разумеется, - ответил епископ. Жандармы выпустили Жана Вальжана, тот
невольно попятился
- Это правда, что меня отпускают? - произнес он почти невнятно, словно
во сне.
- Ну да, отпускают, не слышишь, что ли? - ответил один из жандармов.
- Друг мой! - сказал епископ. - Не забудьте перед уходом захватить ваши
подсвечники. Вот они.
Он подошел к камину, взял подсвечники и протянул их Жану Вальжану. Обе
женщины смотрели, не говоря ни слова, не делая ни одного движения, не бросая
ни одного взгляда, которые могли бы помешать епископу.
Жан Вальжан дрожал всем телом. Машинально, с растерянным видом, он взял
в руки два подсвечника.
- А теперь, - сказал епископ, - идите с миром. Между прочим, мой друг,
когда вы придете ко мне в следующий раз, вам не к чему идти через сад. Вы
всегда можете входить и выходить через парадную дверь. Она запирается только
на щеколду, и днем и ночью.
Затем он обернулся к жандармам:
- Господа! Вы можете идти.
Жандармы вышли.
Казалось, Жан Вальжан вот-вот потеряет сознание.
Епископ подошел к нему и сказал тихим голосом:
- Не забывайте, никогда не забывайте, что вы обещали мне употребить это
серебро на то, чтобы сделаться честным человеком.
Жана Вальжана, не помнившего, чтобы он что-нибудь обещал, охватило
смятение. Епископ произнес эти слова, как-то особенно подчеркнув их. И
торжественно продолжал:
- Жан Вальжан, брат мой! Вы более не принадлежите злу, вы принадлежите
добру. Я покупаю у вас вашу душу. Я отнимаю ее у черных мыслей и духа тьмы и
передаю ее богу.
Глава тринадцатая. МАЛЫШ ЖЕРВЕ
Жан Вальжан вышел из города с такой поспешностью, словно убегал от
кого-то. Быстрым шагом он шел среди полей, сворачивая на первые попавшиеся
дороги и тропинки и не замечая, что кружится на одном месте. Он проблуждал
так целое утро, не евши и не ощущая голода. Он был во власти множества
неведомых ему доселе ощущений. Он чувствовал, как в нем поднимается глухая
злоба. На кого? - этого он не знал. Он не мог бы сказать, растроган он или
унижен. Минутами на него находило какое-то странное умиление; он боролся с
ним и противопоставлял ему ожесточение последних двадцати лет своей жизни.
Это состояние угнетало его. Он с тревогою замечал, как рушится страшное
внутреннее спокойствие, которое даровано было ему незаслуженностью его
несчастья. Он спрашивал себя; что же теперь заменит его? Были мгновения,
когда он предпочел бы, пожалуй, оказаться в тюрьме среди жандармов, только
бы не было того, что произошло; это бы меньше взволновало его. Хотя стояла
глубокая осень, кое-где в живых изгородях, мимо которых он проходил, еще
попадались запоздалые цветы, и долетавший до него запах воскрешал в нем
воспоминания детства. Эти воспоминания были ему почти невыносимы - ведь уже
столько времени они не возникали перед ним!
Так в течение всего дня накапливались в нем мысли, которые было бы
трудно выразить словами.
Когда солнце склонялось к западу и самый крошечный камешек уже
отбрасывал длинную тень, Жан Вальжан сидел за кустом на широкой, бурой,
пустынной равнине. На горизонте не видно было ничего, кроме Альп. Ничего -
даже колокольни какой-нибудь отдаленной сельской церкви. ЖанВальжан
находился приблизительно в трех лье от Диня. В нескольких шагах от куста
вилась тропинка, пересекавшая равнину.
Погруженный в мрачное раздумье, которое придавало еще более устрашающий
вид его лохмотьям в глазах случайного прохожего, Жан Вальжан вдруг услышал
веселую песенку.
Он обернулся и увидел на тропинке маленького савояра, мальчика лет
десяти; мальчик, напевая, приближался к нему с небольшой шарманкой через
плечо и с сурком в ящике за спиной, - это был один из тех ласковых и веселых
малышей, что бродят по свету в рваных штанишках, сквозь которые светятся
голые коленки.
Не прерывая пения, мальчик время от времени останавливался и, словно
играя в камешки, подкидывал на ладони мелкие монеты - должно быть, весь свой
капитал. Среди медяков была одна монета в сорок су.
Мальчик остановился у куста и, не замечая Жана Вальжана, подбросил
пригоршню монет, которую до сих пор ему удавалось ловко подхватывать всю
целиком тыльной стороной руки.
Однако па этот раз монета в сорок су отскочила и покатилась к
кустарнику, по направлению к Жану Вальжану.
Жан Вальжан наступил на нее ногой.
Мальчик, следивший за монетой взглядом, заметил это.
Он ничуть не удивился и подошел прямо к Жану Вальжану.
Место было безлюдное. Насколько видел глаз, ни на равнине, ни на
тропинке не было ни души. Только еле слышные крики перелетных птиц, летевших
стаей где-то на огромной высоте, доносились сверху. Мальчик стоял спиной к
солнцу, вплетавшему в его волосы золотые нити и заливавшему кроваво-красным
светом свирепое лицо Жана Вальжана.
- Сударь! - сказал маленький савояр с той детской доверчивостью,
которая слагается из неведения и невинности. - А моя монета?
- Как тебя зовут? - спросил Жан Вальжан.
- Малыш Жерве, сударь.
- Убирайся прочь! - сказал Жан Вальжан.
- Сударь! - повторил мальчик. - Отдайте мне мою монету.
Жан Вальжан опустил голову и ничего не ответил.
- Мою монету, сударь! - еще раз повторил мальчик.
Жан Вальжан по-прежнему смотрел в землю.
- Мою монету! - кричал ребенок. - Мою светленькую монетку! Мои деньги!
Жан Вальжан, казалось, не слышал. Мальчик схватил его за ворот блузы и
начал трясти. В то же время он силился сдвинуть с места толстый, подкованный
железом башмак, наступивший на его сокровище.
- Я хочу мою монету! Мою монету в сорок су!
Мальчик плакал. Жан Вальжан поднял голову. Он все еще сидел, не
трогаясь с места. Глаза его были тусклы. Он взглянул на мальчика как бы с
удивлением, потом протянул руку к палке и крикнул грозным голосом:
- Кто это?
- Я, сударь, - ответил ребенок. - Малыш Жерве! Я! Я! Отдайте мне,
пожалуйста, мои сорок су! Отодвиньте ногу, сударь, пожалуйста, отодвиньте!
И вдруг, внезапно рассердившись, этот ребенок, этот мальчуган заговорил
почти угрожающим тоном:
- Вот что! Отодвинете вы, наконец, ногу? Говорят вам, отодвиньте ногу!
- Ax, ты все еще здесь! - вскричал Жан Вальжан и, вскочив, вытянулся во
весь рост; не сдвигая ноги с серебряной монеты, он прибавил:
- Уходи, покуда цел!
Мальчуган с испугом посмотрел на него и задрожал всем телом; несколько
секунд он пробыл в оцепенении, а затем пустился бежать со всех ног, не смея
ни оглянуться назад, ни крикнуть.
Однако, отбежав на некоторое расстояние, он до того запыхался, что
вынужден был остановиться, и Жан Вальжан, погруженный в раздумье, услышал
его плач.
Несколько мгновений спустя ребенок исчез.
Солнце село.
Вокруг Жана Вальжана становилось все темнее. Целый день он ничего не
ел; возможно, у него была лихорадка.
Он продолжал стоять на одном месте, не меняя положения с той самой
минуты, как убежал мальчик. Прерывистое, неровное дыхание приподнимало его
грудь. Его взгляд, устремленный на десять-двенадцать шагов вперед, казалось,
с глубоким вниманием изучал очертания синего фаянсового черепка, валявшегося
в траве. Вдруг он вздрогнул: только сейчас он почувствовал вечерний холод.
Он глубже надвинул на лоб фуражку, машинально запахнул и застегнул
блузу, сделал шаг вперед и нагнулся, чтобы поднять с земли палку.
Тут он заметил монету в сорок су, наполовину вдавленную его ногой в
землю и блестевшие между камнями.
Его передернуло, точно от действия гальванического тока. "Что это?" -
пробормотал он сквозь зубы. Он отступил шага на три, потом остановился, не в
силах оторвать взгляд от светлого кружочка, который только что топтала его
нога и который теперь блестел в темноте, словно чей-то открытый, пристально
устремленный на него глаз.
Так прошло несколько минут. Вдруг он бросился к серебряной монете,
схватил ее, выпрямился, окинул взором равнину и, весь дрожа, стал озираться
по сторонам, как испуганный дикий зверь, который ищет убежища.
Он ничего не увидел. Надвигалась ночь, равнина дышалахолодом,
очертания ее расплылись в густом фиолетовом тумане,поднявшемсяиз
сумеречной мглы.
Он глубоко вздохнул и быстро зашагал в ту сторону, где скрылся ребенок.
Пройдя шагов тридцать, он остановился, осмотрелся и опять ничего не увидел.
Тогда он закричал изо всей силы:
- Малыш Жерве! Малыш Жерве!
Потом замолчал и прислушался.
Никакого ответа.
Поле было пустынно и угрюмо. Бесконечность обступала Жана Вальжана со
всех сторон. Вокруг был лишь мрак, в котором терялся его взгляд, и молчание,
в котором терялся его голос.
Дул ледяной ветер, сообщая всему окружающему какую-то зловещую жизнь.
Маленькие деревца с невероятной яростью потрясали своими тощими ветвями.
Казалось, они кому-то угрожают, кого-то преследуют.
Он снова зашагал, потом пустился бежать; время отвременион
останавливался и кричал в этой пустыне громким и в то же время жалобным
голосом:
- Малыш Жерве! Малыш Жерве!
Если бы даже мальчик и услышал его, он бы, конечно, испугался и
поостерегся показаться ему на глаза. Но, по всей вероятности, мальчик был
уже далеко.
Дорогой Жан Вальжан встретил ехавшего верхом священника. Он подошел к
нему и спросил:
- Господин кюре! Вы не видели тут мальчика?
- Нет, - ответил священник.
- Мальчика по имени Малыш Жерве?
- Я никого не видел.
Жан Вальжан вынул из своего мешка две пятифранковые монеты и протянул
священнику.
- Господин кюре! Вот вам на бедных. Господин кюре! Это мальчуган лет
около десяти. Кажется, он был с шарманкой и сурком. Он прошел здесь...
Знаете, он из этих, из савояров.
- Я его не видел.
- Малыша Жерве? А он не из ближнего села? Вы не знаете? Можете сказать?
- Если он такой, как вы его описали, друг мой, то это, наверное,
чужестранец. Они иногда бывают в наших краях, но никто их не знает.
Жан Вальжан поспешно вынул еще две пятифранковые монеты и отдал
священнику.
- На ваших бедных, - сказал он.
И вдруг добавил в каком-то исступлении:
- Господин аббат, велите меня арестовать. Я вор.
Священник испугался; он стегнул лошадь и ускакал.
Жан Вальжан побежал в ту же сторону. Он пробежал довольно большое
расстояние, смотрел, звал, кричал, но никого больше не встретил. Раза три он
сворачивал с тропинки, бросаясь ко всему, что издали напоминало ему
маленькое существо, лежащее на земле или присевшее на корточки: это
оказывалось кустиком или камнем почти вровень с землей. Наконец, подойдя к
;
.
,
1
,
,
.
2
,
.
.
3
.
4
,
,
,
5
,
,
-
6
.
,
,
7
,
,
,
8
,
.
,
9
,
,
10
-
;
,
,
11
-
,
,
,
12
,
-
13
,
,
14
,
.
15
,
.
16
-
,
17
.
18
,
19
,
,
,
.
20
,
.
,
21
.
.
22
.
.
23
.
-
.
!
24
,
,
25
,
,
26
27
.
,
28
,
.
29
.
:
;
30
.
,
31
.
.
32
.
"
33
,
"
.
,
-
34
,
-
.
35
.
,
36
,
.
,
37
-
38
.
,
-
39
.
,
40
.
,
,
;
41
,
.
42
.
43
.
:
,
44
.
45
,
46
!
.
47
,
48
,
49
-
;
50
.
51
.
-
52
-
,
53
.
,
54
.
,
,
55
,
.
,
56
-
-
57
.
58
,
;
,
,
59
:
"
60
"
.
,
,
61
,
,
62
,
,
.
63
,
,
64
.
65
.
,
66
.
.
67
,
-
,
,
68
;
,
.
69
?
?
70
?
,
71
?
72
.
,
,
73
,
,
,
74
-
,
,
,
,
-
75
,
,
76
,
,
,
77
.
.
78
;
;
,
79
,
.
,
80
,
.
.
,
81
,
.
,
82
.
,
,
83
.
-
,
,
.
84
.
-
,
85
.
,
.
86
?
,
.
87
,
,
,
88
.
89
,
-
.
90
,
,
91
.
,
92
,
,
93
,
,
-
,
,
.
94
,
"
"
.
,
95
,
:
96
,
,
,
97
.
,
98
,
99
,
,
,
,
100
,
.
,
101
.
.
102
,
,
,
103
,
-
,
;
104
-
.
105
,
,
106
,
107
.
108
.
109
,
.
.
110
,
,
111
,
,
,
112
,
:
,
,
,
113
,
,
;
114
-
,
,
,
,
115
,
,
.
.
116
.
117
,
.
118
;
,
.
119
.
,
120
;
.
121
.
,
122
,
,
123
.
.
124
,
.
125
.
.
.
126
,
,
,
127
,
.
128
-
.
.
,
129
,
130
.
131
.
132
,
133
,
.
134
;
.
,
135
.
136
;
137
.
;
.
138
?
139
140
141
142
.
143
144
145
146
147
148
.
149
,
150
.
151
,
,
,
152
.
.
,
-
153
,
,
.
154
,
,
,
,
,
155
,
156
.
157
.
158
.
159
,
.
,
160
,
,
,
,
161
,
;
,
,
,
162
,
;
"
163
,
?
"
-
164
:
,
-
,
,
,
165
,
,
-
,
,
166
,
167
,
;
,
,
;
168
;
,
,
169
,
,
,
170
;
,
,
,
171
,
-
;
,
.
172
:
173
?
,
,
174
,
,
,
175
,
,
,
?
176
,
,
177
?
,
178
,
,
?
179
,
,
180
?
181
,
182
,
,
183
,
?
,
,
184
,
185
,
186
,
,
-
,
187
,
,
?
188
:
189
,
190
,
-
,
191
-
192
,
?
193
:
,
194
,
,
195
,
,
,
196
?
197
,
198
.
199
.
200
,
201
,
,
,
202
.
,
,
,
,
203
,
;
,
204
,
,
,
,
205
.
206
;
;
207
.
208
.
209
.
210
,
211
,
.
,
212
.
.
213
,
,
,
214
,
,
215
.
,
,
216
-
.
217
.
218
,
.
219
,
220
-
,
221
.
.
222
,
.
223
,
,
,
.
224
.
225
,
,
,
226
,
,
,
227
.
228
,
229
.
,
230
-
.
231
,
.
232
,
.
233
,
;
234
,
.
235
.
236
,
237
?
,
,
238
?
239
,
?
240
,
241
,
242
,
?
,
243
,
,
244
245
,
,
,
246
?
247
,
248
,
,
,
249
,
,
-
,
-
250
,
,
,
251
,
,
,
,
-
,
252
,
,
253
.
254
,
,
-
,
255
-
,
,
,
256
,
,
257
;
,
258
,
,
,
,
259
,
-
.
260
,
261
,
,
,
,
262
?
263
,
264
,
?
265
266
,
,
,
267
,
268
?
,
269
?
,
-
270
.
,
271
,
272
.
273
,
,
;
,
274
.
,
,
275
.
,
276
,
;
277
,
278
,
,
279
.
280
,
.
?
.
281
,
282
,
,
,
,
283
,
-
-
284
,
.
285
,
,
286
.
287
,
288
,
,
,
289
.
290
,
,
,
291
.
:
"
!
"
:
"
!
"
292
,
.
293
.
,
294
,
.
295
,
296
;
297
.
,
,
298
.
299
,
300
,
,
,
,
301
,
302
.
-
.
,
303
,
,
304
,
.
,
305
,
,
306
.
307
,
.
308
,
,
309
.
.
310
,
311
-
,
.
312
,
313
,
.
,
314
,
,
,
315
,
.
316
.
317
.
.
-
318
,
319
-
,
,
.
320
,
-
.
321
,
.
322
323
,
-
.
324
,
325
,
,
326
,
,
327
,
-
,
,
,
328
,
-
,
,
329
;
,
330
.
331
,
,
,
332
-
:
333
,
,
334
,
.
,
335
,
,
,
336
,
-
,
,
337
,
,
-
,
,
338
,
,
339
-
,
340
.
,
,
341
,
,
342
,
,
,
343
,
,
,
344
,
.
345
,
.
346
?
347
,
,
348
,
,
,
,
.
349
-
,
,
350
,
,
-
351
,
.
352
,
,
353
.
.
,
,
,
354
,
.
,
,
355
,
,
,
.
356
:
"
"
,
357
:
;
358
.
359
.
,
,
360
,
,
361
,
.
,
362
.
363
,
364
-
,
,
365
,
366
,
,
,
-
367
-
:
368
-
,
,
,
,
369
,
370
,
;
-
,
-
,
371
,
,
372
.
,
,
373
,
374
:
,
,
.
375
,
,
,
376
,
,
377
,
.
378
-
,
,
379
-
,
380
,
381
,
382
,
-
,
383
.
,
384
.
385
-
,
.
386
-
.
,
,
387
,
.
388
389
390
391
.
392
393
394
395
396
397
!
398
!
.
.
399
,
.
.
400
,
,
401
,
,
;
402
.
,
,
;
403
;
-
404
.
405
,
.
406
!
407
,
,
.
,
,
408
.
,
,
409
,
,
410
,
.
411
?
,
-
.
412
.
,
.
,
413
,
;
414
,
415
,
,
416
;
,
,
,
417
;
,
418
,
;
,
,
419
;
,
420
;
;
421
.
,
-
422
.
423
.
424
,
,
,
425
.
-
,
,
-
426
.
427
?
,
.
428
.
429
;
.
-
430
.
,
431
.
-
.
432
,
,
,
-
,
433
.
434
,
,
,
435
?
,
,
,
-
436
,
,
.
437
-
438
:
-
,
-
.
439
,
,
440
;
,
,
,
;
441
;
,
,
,
442
,
;
443
.
444
.
?
445
:
"
!
!
"
.
446
.
-
.
447
,
,
,
-
448
.
,
.
449
,
,
,
,
450
.
.
-
451
.
.
452
.
.
,
453
.
,
,
,
,
!
454
?
,
,
;
,
455
,
.
,
,
456
,
.
457
!
458
,
!
,
,
459
!
!
!
460
-
,
461
,
.
-
.
462
,
,
.
463
?
464
465
466
467
.
468
469
470
471
472
473
,
474
:
"
!
"
-
,
475
;
,
476
.
.
477
.
.
478
,
.
479
.
,
480
.
481
,
,
482
,
483
.
,
484
485
,
486
.
487
.
-
488
.
489
,
,
490
,
.
491
.
,
.
.
492
,
,
;
,
,
493
.
,
494
.
.
495
.
,
496
;
:
"
"
.
497
,
.
498
,
.
.
499
:
"
"
.
.
500
,
:
"
,
501
"
.
502
.
503
,
,
,
504
.
,
505
.
506
-
.
-
507
.
508
.
,
509
.
510
511
512
513
.
514
515
516
517
518
519
,
,
520
.
521
,
.
522
,
,
523
,
.
524
.
.
525
.
526
,
,
527
,
.
528
,
529
,
,
,
530
.
,
.
531
.
.
532
,
533
.
.
534
,
,
535
,
,
536
,
.
,
537
,
.
538
:
,
539
.
540
.
.
.
.
541
.
.
.
,
,
542
,
-
543
.
.
.
.
.
.
,
544
.
.
.
.
.
.
,
545
,
546
.
.
.
,
.
.
.
547
,
,
"
"
.
548
,
.
549
.
,
,
550
,
,
,
;
,
551
,
,
.
552
,
,
,
,
553
,
,
554
.
,
555
;
556
,
.
557
,
,
558
;
,
559
,
;
,
,
560
,
,
561
.
562
563
.
564
,
,
,
565
:
.
566
:
"
!
"
567
,
:
568
;
,
569
.
;
,
570
,
.
571
,
,
572
.
,
,
,
573
,
-
,
574
,
,
.
575
,
.
,
576
,
,
.
577
,
,
578
.
,
579
,
.
,
580
.
,
581
,
;
582
,
583
.
584
,
-
,
,
585
,
,
,
-
586
,
,
,
587
,
,
,
,
588
,
,
589
,
590
.
,
,
.
591
,
592
.
,
-
.
593
-
.
594
,
.
595
,
596
,
.
597
,
598
.
599
,
,
600
,
,
601
.
,
.
602
.
603
604
605
606
.
607
608
609
610
611
612
.
.
613
.
614
,
,
615
.
616
,
,
617
.
618
,
.
619
.
620
,
.
,
621
.
622
.
623
.
624
,
.
625
,
,
,
626
.
627
.
628
,
,
629
.
630
,
631
,
,
632
,
,
.
633
,
,
,
634
.
,
,
635
,
,
.
636
,
637
,
.
,
,
638
;
,
,
639
;
,
640
.
.
641
,
,
642
.
.
.
643
.
.
644
.
.
645
.
646
,
647
.
.
648
,
.
-
649
,
.
,
.
650
.
,
651
,
-
652
,
,
,
653
,
,
,
654
.
655
,
.
656
,
.
657
.
.
658
,
.
659
,
660
-
,
661
.
662
.
,
,
663
,
,
,
,
664
,
.
.
665
,
;
666
.
667
,
;
668
,
669
,
.
670
,
.
,
.
671
.
672
,
.
673
.
674
,
675
.
.
676
677
,
.
678
.
679
,
,
,
,
,
680
,
-
681
682
,
,
,
683
.
684
-
,
685
,
.
686
,
,
687
,
,
.
688
.
.
689
,
,
,
690
.
,
691
,
,
692
,
.
693
,
,
.
694
,
695
.
-
696
.
-
-
.
-
.
697
?
?
.
698
?
699
.
,
700
,
-
-
701
.
,
702
:
,
,
,
.
,
703
.
704
,
,
705
;
,
,
,
706
,
,
-
707
;
.
708
709
.
710
,
,
711
,
,
.
712
,
,
,
713
,
;
714
,
,
;
715
;
,
,
;
,
716
,
717
,
,
,
,
718
,
,
,
719
,
,
,
720
,
.
721
722
723
724
.
725
726
727
728
729
730
,
,
731
.
.
732
-
,
!
-
.
-
733
,
,
?
734
-
,
-
.
735
-
!
-
.
-
,
736
.
737
.
738
.
739
-
,
-
.
740
-
?
-
.
-
?
?
741
-
,
?
-
.
-
,
742
.
743
-
?
!
-
744
!
745
,
,
746
,
,
747
.
,
,
,
748
.
,
749
.
750
-
!
-
.
-
!
!
751
,
752
,
.
.
753
-
!
.
!
754
!
!
755
,
756
:
757
-
,
?
758
.
,
759
:
760
-
!
,
,
,
.
761
.
?
,
.
762
-
!
,
-
763
.
-
-
.
.
764
?
765
.
766
-
,
!
?
767
.
768
-
.
769
-
?
770
.
771
-
.
772
-
,
-
,
-
.
773
,
774
.
,
775
,
,
,
776
,
,
,
777
.
778
-
!
-
,
.
-
779
!
!
780
,
!
!
,
781
!
.
.
782
-
,
783
.
784
-
,
-
.
785
.
786
.
.
,
787
-
.
788
-
,
-
,
,
789
.
,
,
790
-
.
791
-
.
.
.
-
.
792
,
,
793
.
794
-
!
-
.
-
,
.
.
.
795
-
!
-
.
-
.
796
,
797
.
798
-
,
!
-
,
.
-
799
.
,
.
800
,
,
801
.
?
802
803
,
.
804
-
,
-
-
,
-
,
805
,
,
-
?
.
806
,
.
807
.
.
808
-
,
-
,
,
-
809
,
?
,
810
.
?
.
811
-
,
?
-
-
.
812
-
,
-
.
,
813
814
-
,
?
-
,
815
.
816
-
,
,
,
?
-
.
817
-
!
-
.
-
818
.
.
819
,
.
820
,
,
,
821
,
.
822
.
,
,
823
.
824
-
,
-
,
-
.
,
,
825
,
.
826
.
827
,
.
828
:
829
-
!
.
830
.
831
,
-
.
832
:
833
-
,
,
834
,
.
835
,
,
-
,
836
.
,
-
.
837
:
838
-
,
!
,
839
.
.
840
.
841
842
843
844
.
845
846
847
848
849
850
,
851
-
.
,
852
,
.
853
,
.
854
.
,
855
.
?
-
.
,
856
.
-
;
857
.
858
.
,
859
,
860
.
;
?
,
861
,
,
,
862
,
;
.
863
,
-
,
,
864
,
865
.
-
866
!
867
,
868
.
869
870
,
,
,
871
.
,
.
-
872
-
.
873
.
874
,
.
875
,
876
,
877
.
878
,
879
;
,
,
880
,
-
881
,
,
882
.
883
,
,
884
,
-
,
885
.
.
886
,
,
887
,
888
.
889
890
,
.
891
.
892
,
,
.
893
.
894
.
,
,
895
.
,
896
-
,
.
897
,
-
898
.
899
-
!
-
,
900
.
-
?
901
-
?
-
.
902
-
,
.
903
-
!
-
.
904
-
!
-
.
-
.
905
.
906
-
,
!
-
.
907
-
.
908
-
!
-
.
-
!
!
909
,
,
.
910
.
,
911
,
.
912
-
!
!
913
.
.
,
914
.
.
915
,
:
916
-
?
917
-
,
,
-
.
-
!
!
!
,
918
,
!
,
,
,
!
919
,
,
,
920
:
921
-
!
,
,
?
,
!
922
-
,
!
-
,
,
923
;
,
:
924
-
,
!
925
;
926
,
,
927
,
.
928
,
,
,
929
,
,
,
930
.
931
.
932
.
933
.
934
;
,
.
935
,
936
,
.
,
937
.
,
-
,
,
938
,
939
.
:
.
940
,
941
,
,
.
942
,
943
.
944
,
.
"
?
"
-
945
.
,
,
946
,
947
,
-
,
948
.
949
.
,
950
,
,
,
,
951
,
,
.
952
.
,
,
953
,
954
.
955
,
.
956
,
,
.
957
:
958
-
!
!
959
.
960
.
961
.
962
.
,
,
,
963
.
964
,
-
.
965
.
966
,
-
,
-
.
967
,
;
968
969
:
970
-
!
!
971
,
,
,
972
.
,
,
973
.
974
.
975
:
976
-
!
?
977
-
,
-
.
978
-
?
979
-
.
980
981
.
982
-
!
.
!
983
.
,
.
.
.
.
984
,
,
.
985
-
.
986
-
?
?
?
?
987
-
,
,
,
,
,
988
.
,
.
989
990
.
991
-
,
-
.
992
-
:
993
-
,
.
.
994
;
.
995
.
996
,
,
,
,
.
997
,
,
998
,
:
999
.
,
1000