Сенатор, о котором мы упоминали выше, был человек неглупый; он пробил
себе дорогу с прямолинейностью, не считающейся с препятствиями, вроде так
называемой совести, присяги, справедливости или долга, и шел к намеченной
цели, ни разу не оступившись на пути преуспеяния и выгоды. Это был прокурор
в отставке, человек не злой, умиленный собственнымуспехом,охотно
оказывавший мелкие услуги своим сыновьям, зятьям, родственникам и даже
знакомым, человек, мудро пользовавшийся хорошими сторонами жизни, счастливым
случаем, неожиданной удачей. Все остальное представлялось ему сущим вздором.
Он был остроумен и начитанровнонастолько,чтобысчитатьсебя
последователем Эпикура, хотя в действительности являлся, пожалуй, всего лишь
детищем Пиго - Лебрена. Он любил мило подшутить над тем, что бесконечно и
вечно, а также над прочими "бреднями простака епископа".Пороюсо
снисходительной самоуверенностью он позволял себе шутить над этим даже в
присутствии самого Мириэля.
Однажды, по случаю какого-то полуофициального приема, графу*** (то есть
сенатору) и Мириэлю привелось вместе обедать у префекта. За десертом
сенатор, подвыпивший, но не утративший величественной осанки, вскричал:
- Ваше преосвященство! Давайте побеседуем. Когда сенатор и епископ
смотрят друг на друга, они не могут не перемигнуться. Мы с вами - два
авгура. Сейчас я сделаю вам одно признание: у меня есть своя философия.
- Вы правы, - ответил епископ. - Какова у человека философия, такова и
жизнь. Как постелешь, так и выспишься. Вы покоитесь на пурпурном ложе,
господин сенатор.
Поощренный этим замечанием, сенатор продолжал:
- Давайте говорить откровенно.
- Начистоту, - согласился епископ.
- Я утверждаю, - продолжал сенатор, - что маркиз д'Аржанс, Пиррон,
Гоббс и Нежон вовсе не плуты. Все мои философы стоят у меня на полке в
переплетах с золотым обрезом.
- Они похожи на вас, ваше сиятельство, - прервал его епископ.
- Я терпеть не могу Дидро, - продолжал сенатор. - Это фантазер, болтун
и революционер, в глубине души верующий в бога и еще больший ханжа, чем
Вольтер. Вольтер высмеял Нидгема, и напрасно, потому что угри Нидгема
доказывают бесполезность бога. Капля уксуса в ложке теста заменяет fiat lux
{Да будет свет (лат.).}. Вообразите каплю покрупнее, а ложку побольше - и
перед вами мир. Человек - это угорь. Если так, кому нужен предвечный бог?
Знаете что, ваше преосвященство, мне надоела гипотеза о Иегове. Она годна
лишь на то, чтобы создавать тощих людей, предающихся пустым мечтаниям. Долой
великое Все, которое мне докучает! Да здравствует Нуль, который оставляет
меня в покое! Между нами будь сказано, ваше преосвященство, чтобы выложить
все, что есть на душе, и исповедаться перед вами, духовным моим отцом, как
должно, признаюсь вам, что я человек здравомыслящий. Я не в восторге от
вашего Иисуса, который на каждом шагу проповедует отречение и жертву. Это
совет скряги нищим. Отречение! С какой стати? Жертва! Чего ради? Я не вижу,
чтобы волк жертвовал собой для счастья другого волка. Будем же верны
природе. Мы находимся на вершине, так проникнемся высшей философией. Для
чего стоять наверху, если не видишь дальше кончика носа своего ближнего?
Давайте жить весело. Жизнь - это все! Чтобы у человека было другое будущее,
не на земле, а там, наверху, или внизу, словом, где-то? Не верю, ни на волос
не верю! Ах так! От меня хотят жертвы и отречения, я должен следить за
каждым своим поступком, ломать голову над добром и злом, над справедливостью
и несправедливостью, над fas и nefas {Правдой! и неправдой (лат.).}. Зачем?
Затем, что мне придется дать отчет в своих действиях. Когда? После смерти.
Какое заблуждение! После смерти - лови меня, кто может! Заставьте тень
схватить рукой горсть пепла. Мы, посвященные, мы, поднявшие покрывало Изиды,
скажем напрямик: нет ни добра, ни зла, есть только растительная жизнь.
Давайте искать то, что действительно существует. Доберемся до дна. Проникнем
в самую суть, черт возьми! Надо учуять истину, докопаться до нее и схватить.
И тогда она даст вам изысканные наслаждения. И тогда вы станете сильным и
будете смеяться над всем. Я твердо стою на земле, ваше преосвященство.
Бессмертие человека-это еще вилами на воде писано. Ох уж мне прекрасные
обещания! Попробуйте на них положиться! Нечего сказать, надежный вексель
выдан Адаму. Сначала вы - душа, потом станете ангелом, голубые крылья
вырастут у вас на лопатках. Напомните мне, кто это сказал,- кажется,
Тертуллиан? - что блаженные души будут перелетать с одного небесного светила
на другое. Допустим. Превратятся, так сказать, в звездных кузнечиков. А
потом узрят бога. Та-та та - чепуха все эти царствия небесные. А бог -
чудовищный вздор! Разумеется, я не стал бы печатать этого в Монтере, но
почему бы, черт побери, не шепнуть об этом приятелю? Inter pocula {За
стаканом вина (лат.).}. Пожертвовать землей ради рая - это все равно, что
выпустить из рук реальную добычу ради призрака. Дать одурачить себя баснями
о вечности! Ну нет, я не так глуп. Я ничто. Я господин Ничто, сенатор и
граф. Существовал ли я до рождения? Нет. Буду ли я существовать после
смерти? Нет. Что же я такое? Горсточка пылинок, соединенных воедино в
организме. Что я должен делать на этой земле? У меня есть выбор: страдать
или наслаждаться. Куда меня приведет страдание? В ничто. Но я приду туда
настрадавшись. Куда меня приведет наслаждение? В ничто. Но я приду туда
насладившись. Мой выбор сделан. Надо либо есть, либо быть съеденным. Я ем.
Лучше быть зубом, чем травинкой. Такова моя мудрость. Ну, а дальше все идет
само собой; могильщик уже там, нас с вами ждет Пантеон, все проваливается в
бездонную яму. Конец. Finis! Окончательный расчет. Это место полного
исчезновения. Поверьте мне - смерть мертва. Чтобы там был некто, кому бы
заблагорассудилось что-нибудь мне сказать? Да ведь это просто смешно!
Бабушкины сказки. Бука - для детей, Иегова - для взрослых. Нет, наше завтра
- мрак. За гробом все мы ничто и все равны между собой. Будь вы
Сарданапалом, будь вы Венсен де Полем, - все равно, вы придете к небытию.
Вот она, истина. Итак, живите, живите наперекор всему. Пользуйтесь своим
"я", пока оно в вашей власти. Уверяю вас, ваше преосвященство, у меня и в
самом деле есть своя философия и свои философы. Я не дам себя соблазнить
детской болтовней. Но, само собой разумеется, тем, кто внизу, всей этой
голытьбе, уличным точильщикам, беднякам, необходимо что-то иметь. Вот им и
затыкают рот легендами, химерами, душой, бессмертием, раем, звездами. И они
все это жуют. Они приправляют этим свой сухой хлеб. У кого ничего нет, у
того есть бог. И то хорошо. Ну что ж, я не против, но лично для себя я
оставляю господина Нежона. Милосердный бог мил лишь сердцу толпы.
Епископ захлопал в ладоши.
- Отлично сказано! - вскричал он. - Какая великолепная штука этот
материализм! Поистине чудесная! Он не каждому дается в руки. Да, того, кто
овладел им, уже не проведешь, он не позволит так глупо изгнать себя из
родного края, как это сделал Катон, побить себя камнями, как святой Стефан,
или сжечь заживо, как Жанна д'Арк. Люди, которым удалось обзавестись этой
превосходнойфилософией, испытывают приятное чувство полнейшей
безответственности и считают, что могут безмятежно пожирать все: должности,
синекуры, высокие звания, власть, приобретенную как честным путем, так и
нечестным. Они могут разрешать себе все: нарушение слова, когда это выгодно,
измену, если она полезна, сделки с совестью, если они обещают наслаждение, а
потом, по окончании пищеварительного процесса, спокойно сойти в могилу. Как
это приятно! Я говорю не о вас, господин сенатор, но, право же, не могу вас
не поздравить. Вы, знатные господа, обладаете, как вы сами сказали,
собственной, лично вам принадлежащей и для вас существующей философией,
изысканной, утонченной, доступной только богачам, годной под любым соусом,
отличной приправой ко всем радостям жизни. Эта философия извлечена из
неведомых глубин, вытащена на свет божий специальными исследователями. Но вы
- добрые малые и не видите вреда в том, чтобы вера в бога оставалась
философией народа, - так гусь с каштанами заменяет бедняку индейку с
трюфелями.
Глава девятая. СЕСТРА О БРАТЕ
Чтобы дать представление о жизни епископа Диньского в семейном кругу и
о том, как обе благочестивые женщины подчиняли свои поступки, свои мысли,
даже свою инстинктивную, чисто женскую робость привычкам ижеланиям
епископа, причем последнему даже не приходилось для этого высказывать их
вслух, лучше всего привести здесь письмо Батистины к подруге ее детства,
виконтессе де Буашеврон. Мы располагаем этим письмом.
"Динь, 16 декабря 18...
Дорогая моя! Не проходит дня, чтобы мы не говорили о вас. Это вообще
вошло у нас в привычку, а сейчас для этого есть особая причина. Представьте
себе, что Маглуар, занимаясь мытьем и чисткой потолков и стен, сделала
несколько открытий: теперь обе наши комнаты, которые прежде были оклеены
старыми обоями, сверху побеленными, не обезобразили бы и такого дворца, как
ваш. Маглуар сорвала все обои, и под ними оказалось много интересного. В
моей гостиной, где нет никакой мебели и где мы развешиваем белье после
стирки, -она пятнадцати футов высотой, а величиной около восемнадцати
квадратных футов, - потолок покрыт по старинной моде живописью с позолотой,
а балки там такие же, как у вас. Когда здесь помещалась больница, то все это
было затянуто холстом. Кроме того, там деревянные панели времен наших
бабушек. Но всего интереснее моя спальня. Под десятью, если не больше,
слоями обоев Маглуар обнаружила картины, - хоть и не особенно хорошие, но
вполне сносные. Это Телемак, посвящаемый в рыцари Минервой, он же в каких-то
садах - забыла название, ну, в тех, куда римские матроны отправлялись на
одну ночь. Что же еще? У меня есть римляне, римлянки (одно слово нельзя
разобрать) и тому подобное. Маглуар отмыла все это, летом она исправит
кое-какие мелкие повреждения, снова все покроет лаком, и моя спальня
превратится в настоящий музей. Кроме того, она нашла где-то на чердаке два
деревянных столика в старинном вкусе. За то, чтобы вызолотить их заново,
просят два шестифранковых экю, но лучше отдать эти деньги бедным; к тому же
они очень некрасивы, мне больше хотелось бы круглый стол красного дерева.
Я по-прежнему вполне счастлива. Мой брат так добр! Он отдает все, что у
него есть, неимущим и больным. Мы очень стеснены в средствах. Зима здесь
суровая, необходимо хоть чем-нибудь помогать тем, кто нуждается. А у нас
почти тепло и светло. Это все-таки большая роскошь, не правда ли?
У брата есть свои привычки. Он говорит, что всякий епископ должен быть
таким. Представьте себе, что двери нашего дома никогда не запираются. Стоит
кому-либо войти, и он сразу попадает в комнату брата. Мой брат ничего не
боится, даже ночью. В этом-то и проявляется его храбрость, - так он говорит.
Он не хочет, чтобы я или Маглуар боялись за него. Он подвергает себя
всяческим опасностям и хочет, чтобы мы делали вид, что даже не замечаем
этого. Надо уметь понимать его.
Он выходит из дому в дождь, шагает по слякоти, путешествует зимой. Он
не боится ни темноты, ни опасных дорог, ни подозрительных встреч.
В прошлом году, совершенно один, он поехал в местность, где хозяйничали
грабители. Нас он не пожелал взять с собой. Целых две недели он пробыл в
отсутствии. Когда он вернулся, оказалось, что с ним ничего не случилось; его
считали мертвым, а он был здрав и невредим. "Посмотрите, как меня ограбили!"
- сказал он и открыл чемодан, набитый драгоценностями из собора Амбренской
Богоматери, которые ему подарили грабители.
В этот раз, по дороге домой, я не могла удержаться, чтобы не побранить
его немного, но старалась говорить в то время, когда колеса повозки стучали,
чтобы нас не услыхал кто-нибудь из посторонних.
В первое время я думала про себя: "Никакие опасности не могут
остановить его, это необыкновенный человек". Теперь я, наконец, привыкла. Я
знаками показываю Маглуар, чтобы она не прекословила ему. Он рискует собой,
сколько хочет. Я увожу Маглуар, ухожу к себе, молюсь за него и засыпаю. Я
спокойна, так как твердо знаю, что если с ним случится несчастье, это будет
и мой конец. Я уйду к богу вместе с моим братом и моим епископом. Маглуар
было труднее, чем мне, свыкнуться стем,чтоонаназывалаего
"безрассудствами". Но теперь все вошло в колею. Мы обе молимся, вместе
дрожим от страха, потом засыпаем. Если бы самому дьяволу вздумалось войти к
нам в дом, никто не помешал бы ему. В самом деле, чего нам бояться в этом
доме? Тот, кто сильнее всех, всегда с нами. Дьявол придет и уйдет, а бог
обитает здесь постоянно.
Этого с меня довольно. Теперь брату уже не нужно что-либо говорить мне.
Я понимаю его без слов, и мы отдаемся на волю провидения.
Так надо держать себя с человеком, который велик духом.
Я спрашивала брата относительно семейства де Фо, о которомвы
справлялись. Вам известно, что он все знает и как много он помнит, - ведь он
по-прежнему добрый роялист. Это действительно очень старинное нормандское
семейство из Канского округа. Уже пятьсот лет тому назад Рауль де Фо, Жан де
Фо и Тома де Фо были дворянами, причем один из них владел Рошфором.
Последний в роде, Ги -Этьен -Александр, был командиром полка и еще кем-то в
легкой коннице в Бретани. Его дочь Мария-Луиза была замужем за Андриеном
-Шарлем де Грамоном, сыном герцога Луи де Грамона, пэра Франции, полковника
французской гвардии и генерал-лейтенантаармии.Можнописать"Фо"
по-разному, меняя окончание: Faux, Fauq, Faoucq.
Дорогая моя! Попросите вашего досточтимого родственника, кардинала,
молиться за нас. А ваша милая Сильвания хорошо сделала, что не стала тратить
те краткие мгновения, которые проводит с вами, на письмо ко мне. Ведь она
здорова, работает так, как вы этого хотите, и по-прежнему меня любит. Больше
мне ничего и не нужно. Вы передали мне ее поклон, и я счастлива. Здоровье
мое не так уж плохо, а между тем я все худею и худею. Прощайте, бумаги у
меня больше нет, и я вынуждена на этом кончить письмо. Шлю вам самые лучшие
пожелания.
Батистина.
Р. S. Дорогая моя! Ваша невестка с детьми все еще здесь. Ваш внучек
прелестен. Вы знаете, ведь ему скоро минет пять лет! Вчера он увидел на
улице лошадь с наколенниками и спросил: "Что у нее с коленками?" Он так мил!
А его младший брат тащит по полу старую метлу и, воображая, что это карета,
кричит: "Н-но!"
Как явствует из письма, обе женщины применились к привычкам епископа, -
это свойственно лишь женской душе, которая понимает мужчину лучше, чем он
сам себя понимает. Храня кроткий и непринужденный вид, епископ Диньский
совершал порой высокие, смелые и прекрасные поступки, казалось, даже не
сознавая этого. Женщины трепетали, но не вмешивались. Изредка Маглуар
отваживалась сделать замечание до того, как поступок был совершен, но она
никогда не делала замечаний во время совершения поступка или после. Если
дело было начато, никто ни единым словом, ни единым движением не мешал ему.
В иные минуты - ему не приходилось говорить им об этом, а может быть, он и
сам этого не сознавал, так безгранична была его скромность - обе женщины
смутно сознавали, что он действует как епископ, и тогда они превращались в
две тени, скользящие по дому. Они служили ему, отказавшись от проявления
собственной воли, и если повиноваться значило исчезнуть -они исчезали.
Изумительно тонкий инстинкт подсказывал им, что порой заботливость может
только стеснять. Поэтому даже, когда им казалось, что он в опасности, они до
такой степени проникали если не в мысли его, то в самую сущность его натуры,
что переставали его опекать и поручали его богу.
Впрочем, Батистина говорила, как читатель только что узнал из ее
письма, что кончина брата будет и ее кончиной, Маглуар не говорила этого, но
она это знала.
Глава десятая. ЕПИСКОП ПЕРЕД НЕВЕДОМЫМ СВЕТОМ
Спустя некоторое время после того как было написано письмо, приведенное
на предыдущих страницах, епископ совершил поступок, который, по мнению всего
города, был еще более безрассуден, нежели его поездка в горы, кишевшие
разбойниками.
Недалеко от Диня, в его окрестностях, в полном уединении жил один
человек. Человек этот - произнесем сразу эти страшные слова - был когда-то
членом Конвента. Звали его Ж.
В тесном мирке жителей города Диня о члене Конвента Ж. упоминали почти
с ужасом. Вообразите только -член Конвента! Члены Конвента существовали в те
времена, когда люди говорили друг Другу "ты" и "гражданин"! Не человек, а
чудовище. Он не голосовал за смерть короля, но был близок к этому. Он чуть
что не цареубийца. Страшный человек. Каким образом по возвращении законных
государей его не предали особому уголовному суду? Может быть, ему бы и не
отрубили голову - надо все же проявлять милосердие, - но пожизненная ссылка
ему бы не помешала. Чтобы хоть другим было неповадно! И т. д. и т. д. Тем
более, что он безбожник, как и все эти люди... Пересуды гусей о ястребе.
Однако был ли Ж. ястребом? Да, был, если судить о нем по непримиримой
строгости его уединения. Он не голосовал за смерть короля, поэтому не попал
в проскрипционные списки и мог остаться во Франции.
Он жил в сорока пяти минутах ходьбы от города, вдали от людского жилья,
вдали от дороги, в забытом всеми уголке дикой горной долины. По слухам, у
него был там клочок земли, была какая-то лачуга, какое-то логово. Никого
вокруг: ни соседей, ни даже прохожих. С тех пор как он поселился в этой
долине, тропинка к ней заросла травой. Об этом месте говорили с таким же
чувством, с каким говорят о жилье палача.
Но епископ помнил о нем и, время от времени поглядывая в ту сторону,
где купа деревьев на горизонте обозначала долину старого члена Конвента,
думал: "Там живет одинокая душа".
А внутренний голос говорил ему: "Ты должен навестить этого человека".
Все же надо сознаться, что мысль об этом, казавшаяся столь естественной
вначале, после минутного размышления уже представлялась епископу нелепой и
невозможной, почти невыносимой. В сущности говоря, он разделял общее мнение,
и член Конвента внушал ему, хотя он и не отдавал себе в этом ясного отчета,
то чувство, которое граничит с ненавистью и которое так хорошо выражается
словом "неприязнь".
Однако разве пастырь имеет право отшатнуться от зачумленной овцы? Нет.
Но овца овце рознь!
Добрый епископ был в большом затруднении. Он несколько раз направлялся
в ту сторону и с полдороги возвращался обратно.
Но вот однажды в городе распространился слух, что пастушонок, который
прислуживал члену Конвента в его норе, приходил за врачом, что старый
нечестивец умирает, что его разбил паралич и он вряд ли переживет эту ночь.
"И слава богу!" -добавляли при этом некоторые.
Епископ взял свой посох, надел мантию - его сутана, как мы уже
говорили, была изношена, а кроме того, по вечерам обычно поднимался холодный
ветер, - и отправился в путь.
Солнце садилось и почти касалось горизонта, когда епископ достиг места,
проклятого людьми. С легким замиранием сердца он убедился, что подошел почти
к самой берлоге. Он перешагнул через канаву, проник сквозь живую изгородь,
поднял жердь, закрывавшую вход, оказался в запущенном огороде, довольно
храбро сделал несколько шагов вперед, и вдруг в глубине этой пустоши, за
высоким густым кустарником, увидел логовище зверя.
Это была очень низкая, бедная, маленькая и чистая хижина; виноградная
лоза обвивала ее фасад.
Перед дверью, в старом кресле на колесах, простом крестьянском кресле,
сидел человек с седыми волосами и улыбался солнцу.
Возле старика стоял мальчик-подросток, пастушок. Он протягивал старику
чашку с молоком.
Епископ молча смотрел на эту сцену. Тут старик заговорил.
- Благодарю, - сказал он, - больше мне ничего не нужно.
Оторвавшись от солнца, его ласковый взгляд остановился на ребенке.
Епископ подошел ближе. Услышав шаги, старик повернул голову, и на его
лице выразилось самое глубокое изумление, на какое еще может быть способен
человек, проживший долгую жизнь.
- За все время, что я здесь, ко мне приходят впервые, - сказал он, -
Кто вы, сударь?
Епископ ответил:
- Меня зовут Бьенвеню Мириэль.
- Бьенвеню Мириэль! Я слышал это имя. Не вас ли народ называет
преосвященным Бьенвеню?
- Да, меня.
- В таком случае, вы мой епископ, -улыбаясь, сказал старик.
- До некоторой степени.
- Милости просим.
Член Конвента протянул епископу руку, но епископ не пожал ее. Он только
сказал:
- Я рад убедиться, что меня обманули. Вы вовсе не кажетесь мне больным.
- Сударь, - ответил старик, - скоро я буду здоров.
Помолчав немного, он добавил:
- Через три часа я умру.
И продолжал:
- Я кое-что смыслю в медицине и знаю, как наступает последний час.
Вчера у меня похолодели только ступни; сегодня холод поднялся до колен;
сейчас он уже доходит до пояса, я это чувствую; когда он достигнет сердца,
оно остановится. А как прекрасно солнце! Я попросил выкатить сюда мое
кресло, чтобы в последний раз взглянуть на мир. Можете говорить со мной, это
меня нисколько не утомляет. Вы хорошо сделали, что пришли посмотреть на
умирающего. Такая минута должна иметь свидетеля. У каждого есть свои
причуды: мне вот хотелось бы дожить до рассвета. Однако я знаю, что меня
едва хватит и на три часа. Будет еще темно. Впрочем, не все ли равно!
Кончить жизнь -простое дело. Для этого вовсе не требуется утро. Пусть будет
так. Я умру при свете звезд.
Старик обернулся к пастушку:
- Иди ложись. Ты просидел возле меня всю ночь. Ты устал.
Мальчик ушел в хижину.
Старик проводил его взглядом и добавил, как бы про себя:
- Пока он будет спать, я умру. Сон и смерть- добрые соседи.
Епископа все это тронуло меньше, чем можно было бы ожидать. В подобном
расставании с жизнью он не ощущал присутствия бога. Скажем прямо - ибо и
мелкие противоречия великих душ должны быть отмечены так же, как все
остальное, -епископ, который при случае так любил подшутить над своим
"высокопреосвященством", был слегка задет чем, что здесь его не называли
"монсеньером", и ему хотелось ответить на это обращением: "гражданин". Он
вдруг почувствовал, что склонен к грубоватой бесцеремонности, довольно
обычной для врачей и священников, но ему совсем несвойственной. В конце
концов этот человек, этот член Конвента, этот представитель народа, был
когда-то одним из сильных мира, и, пожалуй, впервые в жизни епископ ощутил
прилив суровости.
Между тем член Конвента взирал на него со скромным радушием, в котором,
пожалуй, можно было уловить оттенок смирения, вполне уместного в человеке,
стоящем на краю могилы.
Епископ обычно воздерживался от любопытства, ибо в его понимании оно
граничило с оскорблением, но теперь он внимательно разглядывал члена
Конвента, хотя такое внимание, проистекавшее не из сочувствия, наверное,
вызвало бы в нем угрызения совести, будь оно направлено на любого другого
человека. Член Конвента представлялся ему как бы существом вне закона, даже
вне закона милосердия.
Ж., державшийся почти совершенно прямо и говоривший спокойным, звучным
голосом, был одним из тех восьмидесятилетних старцев, которые у физиологов
возбуждают удивление. Революция видела немало таких людей, созданных по
образу и подобию своей эпохи. В этом старике чувствовалсячеловек,
выдержавший все испытания. Близкий к кончине, он сохранил все движения,
присущие здоровью. Его ясный взгляд, твердый голос, могучий разворот плеч
могли бы привести в замешательство самое смерть. Магометанский ангел смерти
Азраил отлетел бы от него, решив, что ошибся дверью. Казалось, что Ж.
умирает потому, что он сам этого хочет. В его агонии чувствовалась свободная
воля. Только ноги его были неподвижны. Отсюда начиналась крепкая хватка
смерти. Ноги были мертвы и холодны, в то время как голова жила со всей мощью
жизни и, видимо, сохранила полную ясность. В эту торжественную минуту Ж.
походил на того царя из восточной сказки, у которого верхняя половина тела
была плотью, а нижняя мрамором.
Неподалеку от кресла лежал камень. Епископ сел на него. Вступление было
ex abrupto {Внезапно; без предисловий (лат.).}.
- Я рад за вас, - сказал епископ тоном, в котором чувствовалось
осуждение. - Вы все же не голосовали за смерть короля.
Член Конвента, казалось, не заметил оттенка горечи, скрывавшегося в
словах "все же". Однако улыбка исчезла с его лица, когда он ответил:
- Не радуйтесь за меня, сударь, я голосовал за уничтожение тирана.
Его суровый тон явился ответом на тон строгий.
- Что вы хотите этим сказать? - спросил епископ.
- Я хочу сказать, что у человека есть только один тиран - невежество.
Вот за уничтожение этого тирана я и голосовал. Этот тиранпородил
королевскую власть, то есть власть, источник которой - ложь, тогда как
знание - это власть, источник которой - истина. Управлять человеком может
одно лишь знание.
- И совесть, - добавил епископ.
- Это одно и то же. Совесть - это та сумма знаний, которая заложена в
нас от природы.
Монсеньор Бьенвеню с некоторым удивлением слушал эти речи, совершенно
новые для него.
Член Конвента продолжал:
- Что касается Людовика Шестнадцатого, то я сказал: "Нет". Я не считаю
себя вправе убивать человека, но чувствую себя обязанным искоренять зло. Я
голосовал за уничтожение тирана, то есть за уничтожение продажности женщины,
рабства мужчины, невежества ребенка. Голосуя за Республику, я голосовал за
все это. Я голосовал за братство, за мир, за утреннюю зарю! Я помогал
искоренять предрассудки и заблуждения. Крушение предрассудков и заблуждений
порождает свет. Мы низвергли старый мир, и старый мир, этот сосуд страданий,
пролившись на человеческий род, превратился в чашу радости.
- Радости замутненной, - сказал епископ.
- Вы могли бы сказать - радости потревоженной, а теперь, после этого
рокового возврата к прошлому, имя которому тысяча восемьсот четырнадцатый
год, - радости исчезнувшей. Увы, наше дело не было завершено, я это признаю;
мы разрушили старый порядок в его внешних проявлениях, но не могли совсем
устранить его из мира идей. Недостаточно уничтожить злоупотребления, надо
изменить нравы. Мельницы уже нет, но ветер остался.
- Вы разрушили. Разрушение может оказаться полезным, но я боюсь
разрушения, когда оно сопровождается гневом.
- У справедливости тоже есть свой гнев, ваше преосвященство, и этот
гнев справедливости является элементом прогресса. Как бы то ни было и что бы
ни говорили, Французская революция - это самое могучее движение человечества
со времен пришествия Христа.Несовершенное,-пустьтак,-но
благороднейшее. Она вынесла за скобку все неизвестныевсоциальном
уравнении; она смягчила умы; она успокоила, умиротворила, просветила; она
пролила на землю потоки цивилизации. Она была исполнена доброты. Французская
революция - это помазание на царство самой человечности.
Епископ не мог удержаться и прошептал:
- Да? А девяносто третий год?
С какой-то зловещей торжественностью умирающий приподнялся в своем
кресле и, напрягая последние силы, вскричал:
- А! Вот оно что! Девяносто третий год! Я ждал этих слов. Тучи
сгущались в течение тысячи пятисот лет. Прошло пятнадцать веков, и они,
наконец, разразились грозой. Вы предъявляете иск к удару грома.
Епископ, быть может, сам себе в этом не признаваясь, почувствовал
легкое смущение. Однако он не показал виду и ответил:
- Судья выступает от имени правосудия, священник выступает от имени
сострадания, которое является тем же правосудием, но только более высоким.
Удару грома не подобает ошибаться.
В упор глядя на члена Конвента, он добавил:
- А Людовик Семнадцатый? Член Конвента протянул руку и схватил епископа
за плечо.
- Людовик Семнадцатый! Послушайте! Кого вы оплакиваете? Невинное дитя?
Если так, я плачу вместе с вами. Королевское дитя? В таком случае дайте мне
подумать. В моих глазах брат Картуша, невинное дитя, которое повесили на
Гревской площади и которое висело там, охваченное веревкой под мышками, до
тех пор, пока не наступила смерть, дитя, чье единственное преступление
состояло в том, что он был братом Картуша, не менее достоин сожаления,
нежели внук Людовика Пятнадцатого - другое невинное дитя, заточенное в
Тампль единственно по той причине, что он был внуком Людовика Пятнадцатого.
- Сударь, - прервал его епископ, - мне не нравится сопоставление этих
имен.
- Картуша? Людовика Пятнадцатого? За которого из них вы желаете
вступиться?
Воцарилось молчание. Епископ почти жалел о том, что пришел, и в то же
время он смутно ощутил, как что-то поколебалось в его душе.
- Ах, господин священнослужитель, - продолжал член Конвента, - вы не
любите грубой правды! А ведь Христос любил ее. Он брал плеть и выгонял
торговцев из храма. Его карающий бич был отличным вещателем суровых истин.
Когда он вскричал Sinite parvu-los {Пустите детей (лат.).}, то не делал
различия между детьми. Он не постеснялся бы поставить рядом наследника
Вараввы и наследника Ирода. Невинность, сударь, сама по себе есть венец.
Невинность не нуждается в том, чтобы быть "высочеством". В рубище она столь
же царственна, как и в геральдических лилиях.
- Это правда, - тихо проговорил епископ.
- Я настаиваю на своей мысли, - продолжал член Конвента. - Вы назвали
имя Людовика Семнадцатого. Давайте же условимся. Скажите, кого мы будем
оплакивать: всех невинных, всех страдающих, всех детей - и тех, которые
внизу, и тех, которые наверху? Если так, я согласен. Но в таком случае,
повторяю, надо вернуться к временам, предшествующим девяносто третьему году,
и начать лить наши слезы не о Людовике Семнадцатом, а о людях, погибших
задолго до него. Я буду оплакивать вместе с вами королевских детей, если вы
будете вместе со мной оплакивать малышей из народа.
- Я оплакиваю всех, - сказал епископ.
- В равной мере! - вскричал Ж.- Но если чаши весов будут колебаться,
пусть перетянет чаша страданий народа. Народ страдает дольше.
Снова наступило молчание. Его нарушил член Конвента. Он приподнялся на
локте и, слегка ущемив щеку между указательным и большим пальцем, -
машинальный жест, присущий человеку, когда он вопрошает и когда он судит, -
вперил в епископа взгляд, исполненный необычайной, предсмертной силы. Он
заговорил. Это было похоже на взрыв.
- Да, сударь, народ страдает давно... Но постойте, все это не то. Зачем
вы пришли расспрашивать меня и говорить о Людовике Семнадцатом? Я вас не
знаю. С тех пор как я поселился в этих краях, я живу один, не делая ни шагу
за пределы этой ограды, не видя никого, кроме этого мальчугана, который мне
помогает. Правда, ваше имя смутно доходило до меня, и, должен сознаться, о
вас отзывались не слишком плохо, но это еще ничего не значит. У ловких людей
так много способов обойти народ - этого славного простака. Между прочим, я
почему-то не слышал стука колес вашей кареты. Очевидно, вы оставили ее там,
за рощей, у поворота дороги. Итак - я вас не знаю. Вы сказали, что вы
епископ, но это ничего не говорит мне о вашем нравственном облике. Я
повторяю свой вопрос: кто вы такой? Вы епископ, то есть князь церкви, один
из тех парченосцев и гербоносцев, которые обеспечены ежегодной рентой и
имеют огромные доходы с должности. Диньская епархия - это содержание в
пятнадцать тысяч франков да десять тысяч франков побочных доходов, всего
двадцать пять тысяч в год. Вы один из тех, у кого отличные повара и
ливрейные лакеи, из тех, кто любит хорошо покушать и ест по пятницам водяных
курочек, кто выставляет себя напоказ, развалясь в парадной карете, с лакеями
на передке и с лакеями на запятках, кто живет во дворцах и разъезжает в
экипажах во имя Иисуса Христа, ходившего босиком! Вы сановник! Ренты,
дворцы, лошади, слуги, хороший стол, все чувственные радости жизни - вы
обладаете ими, как и ваши собратья, и, подобно им, вы наслаждаетесь всем
этим. Да, это так, но этим сказано слишком много или слишком мало. Это
ничего не гово?ит мне о вашей внутренней ценности и сущности, о человеке,
который пришел с очевидным намерением преподать мне урок мудрости. С кем я
говорю? Кто вы?
Епископ опустил голову и ответил:
- Vermis sum {Я червь (лат.).}.
- Земляной червь, разъезжающий в карете! - - проворчал член Конвента.
Роли переменились: теперь член Конвента держался высокомерно, а епископ
смиренно.
- Пусть будет так, сударь, - кротко сказал он. - Но объясните мне, в
какой мере моя карета, которая стоит там, за кустами, в двух шагах отсюда,
мой хороший стол и водяные курочки, которых я ем по пятницам, в какой мере
мои двадцать пять тысяч годового дохода, мой дворец и мои лакеи доказывают,
что сострадание - не добродетель, что милосердие - не долг и что девяносто
третий год не был безжалостен?
Член Конвента провел рукой по лбу, словно отгоняя какую-то тень.
- Прежде чем вам ответить, - сказал он, - я прошу вас извинить меня...
Я виноват перед вами. Вы пришли ко мне, вы мой гость. Мне надлежит быть
любезным. Вы оспариваете мои взгляды, - я должен ограничиться возражениями
на ваши доводы. Ваши богатства и наслаждения - это мои преимущества в нашем
споре, но было бы учтивее, если бы я не воспользовался ими. Обещаю вам
больше их не касаться.
- Благодарю вас, - молвил епископ.
- Вернемся к объяснению, которого вы у меня просили, - продолжал Ж.На
чем мы остановились? Что вы мне сказали? Что девяносто третий год был
безжалостен?
- Да, безжалостен, - подтвердил епископ. - Что вы думаете о Марате,
рукоплескавшем гильотине?
- А что вы думаете о Боссюэ, распевавшем Те Deum по поводу драгонад?
Ответ был суров, но он попал прямо в цель с неумолимостью стального
клинка. Епископ вздрогнул: он не нашел возражения, но такого рода ссылка на
Боссюэ оскорбила его. У самых великих умов есть свои кумиры, и недостаток
уважения к ним со стороны логики вызывает порой смутное ощущение боли.
Между тем член Конвента стал задыхаться, голос его прерывался от
предсмертного удушья, обычного спутника последних минут жизни, но в глазах
отражалась еще полная ясность духа. Он продолжал:
- Я хочу сказать вам еще несколько слов. Если рассматривать девяносто
третий год вне революции, которая в целом является великим утверждением
человечности, то этот год -увы! -покажется ее опровержением. Вы считаете его
безжалостным, но что такое, по-вашему, монархия? Карье - разбойник, но как
вы назовете Монревеля? Фукье -Тенвиль - негодяй, но каково ваше мнение о
Ламуаньон-Бавиле? Майьяр ужасен, но не угодно ли вам взглянуть на Со-Тавана?
Отец Дюшен кровожаден, но какой эпитет подобрали бы вы для отца Летелье?
Журдаи -Головорез чудовище, но все же не такое чудовище, как маркиз де
Лувуа. О сударь, сударь, мне жаль Марию-Антуанетту, эрцгерцогиню и королеву,
но мне не менее жаль и ту несчастную гугенотку, которую в 1685 году, при
Людовике Великом, сударь, привязали к столбу, обнаженную до пояса, причем ее
грудного ребенка держали неподалеку. Грудь женщины была переполнена молоком,
а сердце полно мучительной тревоги. Изголодавшийся и бледный малютка видел
эту грудь и надрывался от крика. А палач говорил женщине-матери и кормилице;
"Отрекись!", предоставляя ей выбор между гибелью ее ребенка и гибелью души.
Что вы скажете об этой пытке Тантала, примененной к матери? Запомните,
сударь, Французская революция имела свои причины. Будущее оправдает ее гнев.
Мир, сделавшийся лучше, - вот ее последствия. Из самых страшных ее ударов
рождается ласка для всего человечества. Довольно. Я умолкаю. У меня на руках
слишком хорошие карты. К тому же - я умираю.
Уже не глядя на епископа, член Конвента спокойно закончил свою мысль:
- Да, грубые проявления прогресса носят название революций. После того
как они закончены, становится ясно, что человечество получило жестокую
встряску, но сделало шаг вперед.
Член Конвента не подозревал, что он последовательно сбивает епископа со
всех позиций. Однако .оставалась еще одна, и, опираясь на этот последний
оплот сопротивления, монсеньор Бьенвеню возразил почти с тою же резкостью, с
какой он начал разговор:
- Прогресс должен верить в бога. У добра не может быть нечестивых слуг.
Атеист - плохой руководитель человечества.
Старый представитель народа ничего не ответил. По его телу пробежала
дрожь. Он посмотрел на небо, и слеза затуманила его взор. Потом она медленно
покатилась по мертвенно-бледной щеке, и едва слышно, прерывающимся голосом,
словно говоря сам с собой, умирающий произнес, не отрывая глазот
беспредельной глубины небес:
- О ты! О идеал! Ты один существуешь! Епископ был охвачен невыразимым
душевным волнением.
Немного помолчав, член Конвента поднял руку и, указав на небо, сказал:
- Бесконечное существует. Оно там. Если бы бесконечное не имело своего
"я", тогда мое "я" было бы его пределом, и оно бы не было бесконечным;
другими словами, бесконечное не существовало бы. Но оносуществует.
Следовательно, оно имеет свое "я". Это "я" бесконечного и есть бог.
Последние слова умирающий произнес громким голосом,трепещаот
восторга; казалось, пред ним стоит некто, видимый только ему одному. Когда
он кончил, глаза его закрылись. Напряжение истощило его силы. Было ясно, что
в одно это мгновение он прожил те несколько часов, которые ему оставались.
Оно приблизило его к тому, кто ожидал его за порогом смерти. Наступала
последняя минута.
Епископ понял это, мешкать долее было нельзя; ведь он пришел сюда как
священнослужитель. От крайней холодности он постепенно дошел до крайнего
волнения; он взглянул на эти сомкнутые глаза, он взял этустарую,
морщинистую, похолодевшую руку и наклонился к умирающему.
- Этот час принадлежит богу. Разве вам не было бы горько, если б наша
встреча оказалась напрасной?
Член Конвента открыл глаза. Тень какой-то суровой торжественности
лежала теперь на его лице.
- Ваше преосвященство! - медленно заговорил он, и эта неторопливость
вызывалась, быть может, не столько упадком физических сил, сколько чувством
собственного достоинства. - Я провел жизнь в размышлении, изучении и
созерцании. Мне было шестьдесят лет, когда родина призвала меня и повелела
принять участие в ее делах. Я повиновался. Я видел злоупотребления - и
боролся с ними. Я видел тиранию - и уничтожал ее. Я провозглашал и
исповедовал права и принципы. Враг вторгся в нашу страну - и я защищал ее,
Франции угрожала опасность - и я грудью встал за нее. Я никогда не был
богат, теперь я беден. Я был одним из правителей государства; подвалы
казначейства ломились от сокровищ, пришлось укрепить подпорами стены,
которые не выдерживали тяжести золота и серебра, - а я обедал за двадцать
два су на улице Арбр-Сек. Я помогал угнетенным и утешал страждущих. Правда,
я разорвал алтарный покров, но лишь для того, чтобы перевязать раны
отечества. Я всегда приветствовал шествие человечества вперед, к свету, но
порой противодействовал прогрессу, если он был безжалостен. Сличалось и так,
что я оказывал помощь вам, моим противникам. Во Фландрии, в Петегеме, там,
где была летняя резиденция меровингских королей, существует монастырь
урбанисток, аббатство святой Клары в Болье, - в тысяча семьсот девяносто
третьем году я спас этот монастырь. Я исполнял свой долг по мере сил и делал
добро где только мог. Меня стали преследовать, мучить, меня очернили,
осмеяли, оплевали, прокляли, осудили на изгнание. Несмотря на свои седины, я
давно уже чувствую, что есть много людей, считающих себя вправе презирать
меня, что в глазах бедной невежественной толпы я - проклятый богом
преступник. И я приемлю одиночество, созданное ненавистью, хотя ни к кому не
питаю ненависти. Теперь мне восемьдесят шесть лет. Я умираю. Чего вы от меня
хотите?
- Вашего благословения, - сказал епископ и опустился на колени.
Когдаепископподнялголову, лицо члена Конвента было
величаво-спокойно. Он скончался.
Епископ вернулся домой, погруженный в глубокое раздумье. Всю ночь он
провел в молитве. На другой день несколько любопытных отважились заговорить
с ним о члене Конвента Ж.; вместо ответа епископ указал на небо. С той поры
его любовь и братская забота о малых сих и страждущих еще усилились.
Малейшее упоминание о "старом нечестивце Ж." приводило его в состояние
какой-то особенной задумчивости. Никто не мог бы сказать, какую роль в
приближении епископа к совершенству сыграло соприкосновение этого ума с его
умом и воздействие этой великой души на его душу.
Само собой разумеется, что это "пастырское посещение" доставило местным
сплетникам повод для пересудов. "Разве епископу место у изголовья такого
умирающего? - говорили они. - Ведь тут нечего было и ждать обращения. Все
эти революционеры - закоренелые еретики. Так зачем ему было ездить туда?
Чего он там не видел? Верно, уж очень любопытно было поглядеть, как дьявол
уносит человеческую душу".
Как-то раз одна знатная вдовушка, принадлежавшая к разновидности наглых
людей, мнящих себя остроумными, позволила себе такую выходку.
- Ваше преосвященство, - сказала она епископу. - Все спрашивают, когда
вам будет пожалован красный колпак.
- О, это грубый цвет, - ответил епископ .- Счастье еще, что люди,
которые презирают его в колпаке якобинца, глубоко чтят его в кардинальской
шапке.
Глава одиннадцатая. ОГОВОРКА
Тот, кто заключит из вышеизложенного, что монсеньор Бьенвеню был
"епископом-философом" или "священником-патриотом", рискует впасть в большую
ошибку. Его встреча с членом Конвента Ж., которую, быть может, позволительно
сравнить с встречей двух небесных светил, оставила в его душе недоумение,
придавшее еще большую кротость его характеру. И только.
Хотя монсеньор Бьенвеню меньше всего был политическим деятелем, все же,
пожалуй, уместно в нескольких словах рассказать здесь, каково было его
отношение к современным событиям, если предположить, что монсеньор Бьенвеню
когда-либо проявлял к ним какое-то отношение.
Итак, вернемся на несколько лет назад.
Немного времени спустя после возведения Мириэля в епископский сан
император пожаловал ему, так же как и нескольким другим епископам, титул
барона Империи. Как известно, арест папы состоялся в ночь с 5 на 6 июля 1809
года; по этому случаю Мириэль был приглашен Наполеоном на совет епископов
Франции и Италии, созванный в Париже. Синод этот заседал в Соборе Парижской
Богоматери и впервые собрался 15 июня 1811 года под председательством
кардинала Феша. В числе девяноста пяти явившихся туда епископов был и
Мириэль. Однако он присутствовал всего лишь на одном заседании и на
нескольких частных совещаниях. Епископ горной епархии, человек привыкший к
непосредственной близости к природе, к деревенской простоте и к лишениям,
он, кажется, высказал в обществе этих высоких особ такие взгляды, которые
охладили температуру собрания. Очень скоро он вернулся в Динь. На вопросы о
причине столь быстрого возвращения он ответил:
- Я там мешал. Вместе со мной туда проник свежий ветер. Я произвел
впечатление распахнутой настежь двери.
В другой раз он сказал:
- Что же тут удивительного? Все эти высокопреосвященства - князья
церкви, а я - всего лишь бедный сельский епископ.
Он пришелся не ко двору. Он наговорил там немало странных вещей, а
как-то вечером, когда он находился у одного из самых именитых своих
собратьев, у него вырвались, между прочим, такие слова:
- Какие красивые стенные часы! Какие красивые ковры! Какие красивые
ливреи! До чего это утомительно! Нет, я бы не хотел иметь у себя всю эту
бесполезную роскошь. Она бы все время кричала мне в уши: "Есть люди, которые
голодают! Есть люди, которым холодно. Есть бедняки! Есть бедняки!"
Скажем мимоходом, что ненависть к роскоши - ненависть неразумная. Она
влечет за собой ненависть к искусству. Однако у служителей церкви, если не
говорить о торжественных службах и обрядах, роскошь является пороком. Она
как бы изобличает привычки, говорящие о недостатке истинного милосердия.
Богатый священник-это нелепо, место священника- подле бедняков. Но можно ли
постоянно, днем и ночью, соприкасаться со всякими невзгодами, со всякими
лишениями и нищетой, не приняв на себя какой-то доли всех этих бедствий, не
запачкавшись, если можно так выразиться, этой трудовой пылью? Можно ли
представить себе человека, который, находясь у пылающего костра, не ощущал
бы его жара? Можно ли представить себе постоянно работающего у раскаленной
печи человека, у которого не было бы ни одного опаленного волоса, ни одного
почерневшего ногтя, ни капли пота, ни пятнышка сажи на лице? Первое
доказательство милосердия священника, а епископа в особенности, - это его
бедность.
По-видимому, именно так думал и епископ Диньский
Впрочем, не следует предполагать, чтобы по отношению к некоторым
щекотливым пунктам он разделял так называемые "идеи века". Он редко
вмешивался в богословские распри своего времени и не высказывался по
вопросам, роняющим престиж церкви и государства; однако, если бы оказать на
него достаточно сильное давление, он, по всей вероятности, скорее оказался
бы ультрамонтаном, нежели галликанцем. Так как мы пишем портрет с натуры и
не имеем желания что-либо скрывать, мы вынуждены добавить, что Мириэль
выказал крайнюю холодность к Наполеону в период его заката. Начиная с 1813
года он одобрял или дажеприветствовалвсевраждебныеимператору
выступления. Он не пожелал видеть Наполеона, когда тот возвращался с острова
Эльбы, и не отдал распоряжение по епархии о служении в церквах молебнов о
здравии императора во время Ста дней.
Кроме сестры Батистины, у него было два брата: один - генерал, другой -
префект. Он довольно часто писал обоим. Однако он несколько охладел к
первому после того, как, командуя войсками в Провансе и приняв под свое
начало отряд в тысячу двести человек, генерал во время высадки в Канне
преследовал императора так вяло, словно желал датьемувозможность
ускользнуть. Переписка же епископа с другим братом, отставным префектом,
достойным и честным человеком, который уединенно жил в Париже на улице
Касет, оставалась более сердечной.
Итак, монсеньора Бьенвеню тоже коснулся дух политических разногласий, у
него тоже были свои горькие минуты, свои мрачные мысли. Тень страстей,
волновавших эпоху, задела и этот возвышенный и кроткий ум, поглощенный тем,
что нетленно и вечно. Такой человек бесспорно был бы достоин того, чтобы
вовсе не иметь политических убеждений. Да не поймут превратно нашу мысль, -
мы не смешиваем так называемые "политические убеждения" с возвышенным
стремлением к прогрессу, с высокой верой в отечество, в народ и в человека,
которая в наши дни должна лежать в основе мировоззрения всякого благородного
мыслящего существа. Не углубляя вопросов, имеющих лишь косвенное отношение к
содержанию данной книги, скажем просто было бы прекрасно, если бы монсеньор
Бьенвеню не был роялистом и если бы его взор ни на мгновенье не отрывался от
безмятежного созерцания трех чистых светочей - истины, справедливости и
милосердия, - ярко сияющих над бурной житейской суетойю.
Признавая, что бог создал моньсеньора Бьенвенюотнюдьнедля
политической деятельности, мы тем не менее поняли и приветствовали бы его
протест во имя права и свободы, гордый отпор, чреватое опасностями, но
справедливое сопротивление всесильному Наполеону. Однако то, что похвально
по отношению к восходящему светилу, далеко не так похвально по отношению к
светилу нисходящему. Борьба привлекает нас тогда, когда она сопряжена с
риском, и уж, конечно, право на последний удар имеет лишь тот, кто нанес
первый. Тот, кто не выступал с настойчивым обвинением в дни благоденствия,
обязан молчать, когда произошел крах. Только открытый враг преуспевавшего
является законным мстителем после его падения. Что касается нас, то, когда
вмешивается и наказует провидение, мы уступаем ему поле действия. 1812 год
начинает нас обезоруживать. В 1813 году Законодательный корпус, до той поры
безмолвный и осмелевший после ряда катастроф, подло нарушил свое молчание:
это не могло вызвать ничего, кроме негодования, и рукоплескать ему было бы
ошибкой; в 1814 году при виде предателей-маршалов, при виде сената, который,
переходя от низости к низости, оскорблял того, кого он обожествлял, при виде
идолопоклонников, трусливо пятившихся назад и оплевывавших недавнего идола,
каждый счел своим долгом отвернуться; в 1815 году, когда в воздухе появились
предвестники страшных бедствий, когда вся Франция содрогалась, чувствуя их
зловещее приближение, когда уже можно было различить смутное видение
разверстого перед Наполеоном Ватерлоо, в горестных приветствиях армии и
народа, встретивших осужденного роком, не было ничего достойного осмеяния,
и, при всей неприязни к деспоту, такой человек, как епископ Диньский,
пожалуй, не должен был закрывать глаза на все то величественноеи
трогательное, что таилось в этом тесном объятии великой нации и великого
человека на краю бездны.
За этим исключением епископ был и оставался во всем праведным,
искренним, справедливым, разумным, смиренным и достойным; он творил добро и
был доброжелателен, что является другой формой того же добра. Это был
пастырь, мудрец и человек. Даже в своих политических убеждениях, за которые
мы только что упрекали его и которые мы склонны осуждать весьма сурово, он
был - этого у него отнять нельзя - снисходителен и терпим, быть может,
более, чем мы сами, пишущие эти строки. Привратник диньской ратуши, когда-то
назначенный на эту должность самим императором, был старый унтер-офицер
старой гвардии, награжденный крестом за Аустерлиц и не менее рьяный
бонапартист, чем императорский орел. У этого бедняги вырывались порой не
совсем обдуманные слова, которые по тогдашним законам считались "бунтовскими
речами". После того как профиль императора исчез с ордена Почетного легиона,
старик никогда не одевался "по уставу" - таково было его выражение, - чтобы
не быть вынужденным надевать и свой крест. Он с благоговением, собственными
руками, вынул из креста, пожалованногоемуНаполеоном,изображение
императора, вследствие чего в кресте появилась дыра, и ни за что не хотел
вставить что-либо на его место. "Лучше умереть, - говорил он, - чем носить
на сердце трех жаб!" Он любил во всеуслышание издеваться над Людовиком
XVIII. "Старый подагрик в английских гетрах? Пусть убирается в Пруссию со
своей пудреной косицей!" - говаривал он, радуясь, что может в одном
ругательстве объединить две самые ненавистные для него вещи: Пруссию и
Англию. В конце концов он потерял место. Вместе с женой и детьми он очутился
на улице без куска хлеба. Епископ послал за ним, мягко побранил его и
назначил на должность привратника собора.
За девять лет монсеньор Бьенвеню добрыми делами и кротостью снискал
себе любовное и как бы сыновнее почтение обитателей Диня. Даже его неприязнь
к Наполеону была принята молча и прощена народом: слабовольная и добродушная
паства боготворила своего императора, но любила и своего епископа.
Глава двенадцатая. ОДИНОЧЕСТВО МОНСЕНЬОРА БЬЕНВЕНЮ
Подобно тому, как вокруг генерала почти всегда толпится целый выводок
молодых офицеров, вокруг каждого епископа вьется стая аббатов. Именно этих
аббатов очаровательный св. Франциск Сальский и назвал где-то "желторотыми
священниками". Всякое поприще имеет своих искателей фортуны,которые
составляют свиту того, кто уже преуспел на нем. Нет власть имущего, у
которого не было бы своих приближенных; нет баловня фортуны, у которого не
было бы своих придворных. Искатели будущего вихремкружатсявокруг
великолепного настоящего. Всякаяепархияимеетсвойштаб.Каждый
сколько-нибудь влиятельный епископ окружен стражей
херувимчиков-семинаристов, которые обходят дозором епископскийдворец,
следят за порядком и караулят улыбку его преосвященства. Угодить епископу -
значит стать на первую ступень, ведущую к иподьяконству. Надо же пробить
себе дорогу, - апостольское звание не брезгует доходным местечком. Как в
миру, так и в церкви есть свои тузы. Это епископы в милости, богатые, с
крупными доходами, ловкие, принятые в высшем обществе, несомненно, умеющие
молиться, но умеющие также домогаться того, что им нужно; епископы, которые,
олицетворяя собой целую епархию, заставляют ждать себя в передней и являются
соединительным звеном между ризницей и дипломатией, - скорее аббаты, нежели
священники, скорее прелаты, нежели епископы. Счастлив тот, кто сумеет
приблизиться к ним! Люди влиятельные, они щедро раздают своим приспешникам,
фаворитам и всей этой умеющей подделаться к ним молодежи богатые приходы,
каноникаты, места архидиаконов, попечителей и другие выгодные должности,
постепенно ведущие к епископскому сану. Продвигаясь сами, эти планеты движут
вперед и своих спутников, - настоящая солнечная система в движении! Их
сияние бросает пурпурный отсвет и на их свиту. С их пиршественного стола
перепадают крохи и их приближенным в виде теплых местечек. Чем больше
епархия покровителя, тем богаче приход фаворита. А Рим так близко! Епископ,
сумевшийсделатьсяархиепископом,архиепископ,сумевший сделаться
кардиналом, берет вас с собой в качестве кардинальского служки в конклав, вы
входите в римское судилище, вы получаете омофор, и вот вы уже сами член
судилища, вы камерарий, вы монсеньор, а от преосвященства до эминенции
только один шаг, а эминенцию и святейшество разделяет лишь дымок сжигаемого
избирательного листка. Каждая скуфья может мечтать превратиться в тиару. В
наши дни священник - это единственный человек, который может законным путем
взойти на престол, и на какой престол! Престол державнейшего из владык! Зато
каким питомником упований является семинария! Сколько краснеющих певчих,
сколько юных аббатов ходят с кувшином Перетты на голове! Как охотно
честолюбие именует себя призванием, и - кто знает? - быть может, даже
искренне, поддаваясь самообману. Блажен надеющийся!
Монсеньор Бьенвеню, скромный, бедный, чудаковатый, не был причислен к
"значительным особам". На это указывало полное отсутствие вокруг него
молодых священников. Все видели, что в Париже он "не принялся". Ни одно
будущее не стремилось привиться к этому одинокому старику. Ни одно незрелое
честолюбие не было столь безрассудно, чтобы пустить ростки под его сенью.
Его каноники и старшие викарии были добрые старики, грубоватые, как и он
сам, так же как он, замуровавшие себя в этой епархии, которая не имела
никакого общения с кардинальским двоpoм, и похожие на своего епископа, с той
лишь разницей, что они были люди конченые, а он был человеком завершенным.
Невозможность расцвести возле монсеньора Бьенвеню была так очевидна, что,
едва закончив семинарию, молодые люди, рукоположенные им в священники,
запасались рекомендациями к архиепископам Экса или Оша и немедленно уезжали.
Повторяем: люди хотят, чтобы им помогли пустить ростки. Праведник, чья жизнь
полна самоотречения, - опасное соседство: он может заразить вас неизлечимой
бедностью, параличом сочленений, необходимых, чтобы продвигаться вперед, к
успеху, и вообще слишком большой любовью к самопожертвованию; от этой чумной
добродетели все бегут. Этим и объясняется одиночество монсеньора Бьенвеню.
Мы живем в обществе, окутанном мраком. Преуспевать - вот высшая мудрость,
которая капля за каплей падает из черной тучи корыстных интересов, нависшей
над человечеством.
Заметим мимоходом, какая, в сущности, гнусная вещь - успех. Его мнимое
сходство с заслугой вводит людей в заблуждение. Удача - это для толпы почти
то же, что превосходство. У успеха, этого близнеца таланта, есть одна жертва
обмана - история. Только Ювенал и Тацит немного брюзжат на его счет. В наши
дни всякая более или менее официальная философия поступает в услужение к
успеху, носит его ливрею и лакействует у него в передней. Преуспевайте -
такова теория! Благосостояние предполагает способности. Выиграйте в лотерее,
и вы умница. Кто победил, тому почет. Родитесь в сорочке - в этом вся штука!
Будьте удачливы - все остальное приложится; будьте баловнем счастья - вас
сочтут великим человеком. Не считая пяти-шести грандиозных исключений,
которые придают блеск целомустолетию,всевосторгисовременников
объясняются только близорукостью. Позолота сходит за золото. Будь ты - хоть
первым встречным - это не помеха, лишь бы удача шла тебе навстречу. Пошлость
- это состарившийся Нарцисс, влюбленный в самого себя и рукоплещущий
пошлости. То огромное дарование, благодаря которому человек рождается
Моисеем, Эсхилом, Данте, Микеланджело илиНаполеоном,немедленнои
единодушно присуждается толпой любому, кто достиг своей цели, в чем бы она
ни состояла. Пусть какой-нибудь нотариус стал депутатом; пусть лже - Корнель
написал Тиридата; пусть евнухуудалосьобзавестисьгаремом;пусть
какой-нибудь военный Прюдом случайно выиграл битву, имеющуюрешающее
значение для эпохи; пусть аптекарь изобрел картонные подошвы для армии
департамента Самбр - и - Маас и, выдав картон за кожу, нажил капитал, дающий
четыреста тысяч ливров дохода; пусть уличный разносчик женился на ростовщице
и от этого брака родилось семь или восемь миллионов, отцом которых является
он, а матерью она; пусть проповедник за свою гнусавую болтовню получил
епископский сан; пусть управляющий торговым домом оказался по увольнении
таким богатым человеком, что его назначили министром финансов, - во всем
этом люди видят Гениальность, так же как они видят Красоту в наружности
Мушкетона и Величие в шее Клавдия. Звездообразные следы утиных лапок на
мягкой грязи болота они принимают за созвездия в бездонной глубине неба.
Глава тринадцатая. ВО ЧТО ОН ВЕРИЛ
Нам незачем доискиваться, был ли епископДиньскийприверженцем
ортодоксальной веры. Перед такой душой мы можем толькоблагоговеть.
Праведнику надо верить на слово. Кроме того, у некоторых исключительных
натур мы допускаемвозможностьгармоническогоразвитиявсехформ
человеческой добредетели, даже если их верования и отличны от наших.
Что думал епископ о таком-то догмате или о таком-то обряде? Эти
сокровенные тайны ведомы лишь могиле, куда души входят обнаженными. Для нас
несомненно одно: спорные вопросы веры никогда не разрешались им лицемерно.
Тление не может коснуться алмаза. Мириэль веровал всей душой. Credo in
Patrem {"Верую в бога-отца" (лат.).},- часто восклицал он. К тому же он
черпал в добрых делах столько удовлетворения, сколько надобно для совести,
чтобы она тихонько сказала человеку: "С тобою бог!"
Считаем своим долгом отметить, что помимо веры и, так сказать,
сверхверы у епископа был избыток любви. Именно поэтому, quid multum amavit
{За многолюбие (лат.).}, его и считали уязвимым среди "серьезных людей",
"благоразумных особ" и "положительных характеров", пользуясь излюбленными
выражениями нашего унылого общества, где эгоизм беспрекословно повинуется
педантизму. В чем же выражалсяэтотизбытоклюбви?Вспокойной
доброжелательности, которая, как мы уже говорили выше, изливалась на людей,
а при случае распространялась и на неодушевленные предметы. Он жил, не зная
презрения. Он был снисходителен ко всякому творению божию. В душе каждого
человека, даже самого хорошего, таится бессознательная жестокость, которую
он приберегает для животных. ВепископеДиньскомэтажестокость,
свойственная, между прочим, многим священникам, отсутствовала совершенно. Он
не доходил до таких крайностей, как брамины, но, по-видимому, ему случалось
размышлять над следующим изречением из Екклезиаста: "Кто знает, куда идет
душа животных?" Внешнее безобразие, грубость инстинкта не смущали и не
отталкивали его. Напротив, он чувствовалсебявзволнованным,почти
растроганным ими. Глубоко задумавшись, он, казалось, искал за пределами
видимого причину зла, объяснение его или оправдание. В иные минуты он,
казалось, молил бога смягчить кару. Без гнева, невозмутимым оком ученого
языковеда, разбирающего полустертую надпись на пергаменте, он наблюдал
остатки хаоса, еще существующие в природе. Углубленный в свои размышления,
он иногда высказывал странные вещи. Однажды утром он гулял в саду, думая,
что он один, и не замечая сестры, которая шла за ним; внезапно он
остановился и стал рассматривать что-то на земле: это был большой паук,
черный, мохнатый, отвратительный. И сестра услышала, как он произнес:
"Бедное создание! Оно в этом не виноватое.
Почему не рассказать об этих детски непосредственных проявлениях почти
божественной доброты? Ребячество? Пусть так, но ведь в таком же возвышенном
ребячестве повинны были Франциск Ассизский и Марк Аврелий. Как-то раз
епископ вывихнул себе ногу, побоявшись раздавить муравья.
Так жил этот праведник. Иногда он засыпал в своем саду, и не было
зрелища, которое могло бы внушить большее благоговение.
Если верить рассказам, то в молодости и даже в зрелом возрасте
монсеньор Бьенвеню был человек пылких, быть может, даже необузданных
страстей Его всеобъемлющая снисходительность являлась не столько природным
его свойством, сколько следствием глубокой убежденности, просочившейся
сквозь жизнь в самое его сердце и постепенно, мысль за мыслью, осевшей в
нем, ибо в характере человека, так же как и в скале, которую долбит капля
воды, могут образоваться глубокие борозды. Эти углубления неизгладимы; эти
образования уничтожить нельзя.
В 1815 году - мы, кажется, уже упоминали об этом - епископу исполнилось
семьдесят пять лет, но на вид ему можно было дать не более шестидесяти. Он
был невысокого роста, имел некоторую склонность к полноте и, противясь ей,
охотно совершал длинные прогулки пешком; он сохранил твердую поступь и почти
прямой стан - подробность, из которой мы не собираемся делать каких-либо
выводов: Григорий XVI в восемьдесят лет держался очень прямо и постоянно
улыбался, что, однако, не мешало ему оставаться дурным епископом. У
монсеньора Бьенвеню был, говоря языком простонародья, "осанистый вид", но
выражение его лица было так ласково, что вы забывали об этой "осанке".
Когда он вел беседу, детская его веселость, о которой мы уже упоминали,
составлявшая одну из самых привлекательных черт его характера, помогала
людям чувствовать себя легко и непринужденно; казалось, от всего его
существа исходит радость. Свежий румянец и прекрасно сохранившиеся белые
зубы, блестевшие при улыбке, придавали ему тот открытый и приветливый вид,
когда невольно хочется сказать о человеке: "Какой добрый малый!" - если он
молод, и "Какой добрый старик!" - если он стар. Мы помним, что такое же
впечатление он произвел и на Наполеона. В самом деле, на первый взгляд, и в
особенности для того, кто видел его впервые, это был добрый старик - и
только. Но если вам случалось провести с ним несколько часов и видеть его
погруженным в задумчивость, этот добрый старик преображался на глазах,
становясь все значительнее; его высокий спокойный лоб, величественный
благодаря увенчивавшим его сединам, казался еще величественнее в часы, когда
епископ предавался размышлениям; нечто возвышенное исходило от этой доброты,
не перестававшей излучать свое сияние; вы испытывали такое волнение, словно
улыбающийся ангел медленно раскрывал перед вами свои крылья, не переставая
озарять вас своей улыбкой. Благоговение, невыразимое благоговение медленно
охватывало вас, проникая в сердце, и вы чувствовали, что перед вами одна из
тех сильных, много переживших и всепрощающих натур, у которых мысль так
глубока, что она уже не может не быть кроткой.
Итак,молитва,богослужения,милостыня, утешение скорбящих,
возделываниеуголказемли, братское милосердие, воздержанность,
гостеприимство, самоотречение, упование на бога, наука и труд заполняли все
дни его жизни. Именно заполняли, ибо день епископа был до краев полон добрых
мыслей, добрых слов и добрых поступков. Однако день этот казался ему
незавершенным, если вечером, перед сном, после того как обе женщины
удалялись к себе, холодная или дождливая погода мешала ему провести два-три
часа в своем саду. Казалось, он выполнял какой-то обряд, когда, готовясь ко
сну, предавался размышлениям, созерцая величественное зрелище ночного неба.
Иногда, даже в очень поздние часы его домашние, если им не спалось, слышали,
как он медленно прохаживался по аллеям. Там он оставался наедине с самим
собою, сосредоточенный, безмятежный, спокойный и благоговеющий; ясность его
сердца можно было сравнить с ясностью небесного эфира. Взволнованный зримым
во мраке великолепием созвездий и незримым великолепием бога, он раскрывал
душу мыслям, являвшимся к нему из Неведомого. В такие мгновения, возносясь
сердцем в тот самый час, когда ночные цветы возносят к небу свой аромат,
весь светящийся, как лампада, зажженная среди звездной ночи,словно
растворяясь в экстазе перед всеобъемлющей лучезарностью мироздания, быть
может он и сам не мог бы сказать, что совершается в его душе; он чувствовал,
как что-то излучается из него и что-то нисходит к нему. Таинственный обмен
между безднами духа и безднами вселенной!
Он думал о величии вездесущего бога, о вечности грядущей - чудесной
тайне, о вечности минувшей - тайне еще более чудесной; обо всем неизмеримом
разнообразии бесконечного во всей его глубине;непытаясьпостичь
1
2
3
,
,
;
4
,
,
5
,
,
,
6
,
.
7
,
,
,
8
,
,
9
,
,
,
10
,
.
.
11
,
12
,
,
,
13
-
.
,
14
,
"
"
.
15
16
.
17
,
-
,
*
*
*
(
18
)
.
19
,
,
,
:
20
-
!
.
21
,
.
-
22
.
:
.
23
-
,
-
.
-
,
24
.
,
.
,
25
.
26
,
:
27
-
.
28
-
,
-
.
29
-
,
-
,
-
'
,
,
30
.
31
.
32
-
,
,
-
.
33
-
,
-
.
-
,
34
,
,
35
.
,
,
36
.
37
(
.
)
.
.
,
-
38
.
-
.
,
?
39
,
,
.
40
,
,
.
41
,
!
,
42
!
,
,
43
,
,
,
,
44
,
,
.
45
,
.
46
.
!
?
!
?
,
47
.
48
.
,
.
49
,
?
50
.
-
!
,
51
,
,
,
,
,
-
?
,
52
!
!
,
53
,
,
54
,
!
(
.
)
.
.
?
55
,
.
?
.
56
!
-
,
!
57
.
,
,
,
,
58
:
,
,
.
59
,
.
.
60
,
!
,
.
61
.
62
.
,
.
63
-
.
64
!
!
,
65
.
-
,
,
66
.
,
,
-
,
67
?
-
68
.
.
,
,
.
69
.
-
-
.
-
70
!
,
,
71
,
,
?
72
(
.
)
.
.
-
,
73
.
74
!
,
.
.
,
75
.
?
.
76
?
.
?
,
77
.
?
:
78
.
?
.
79
.
?
.
80
.
.
,
.
.
81
,
.
.
,
82
;
,
,
83
.
.
!
.
84
.
-
.
,
85
-
?
!
86
.
-
,
-
.
,
87
-
.
.
88
,
,
-
,
.
89
,
.
,
,
.
90
"
"
,
.
,
,
91
.
92
.
,
,
,
,
93
,
,
,
-
.
94
,
,
,
,
,
.
95
.
.
,
96
.
.
,
,
97
.
.
98
.
99
-
!
-
.
-
100
!
!
.
,
,
101
,
,
102
,
,
,
,
103
,
'
.
,
104
,
105
,
:
,
106
,
,
,
,
107
.
:
,
,
108
,
,
,
,
109
,
,
.
110
!
,
,
,
,
111
.
,
,
,
,
112
,
,
113
,
,
,
,
114
.
115
,
.
116
-
,
117
,
-
118
.
119
120
121
122
.
123
124
125
126
127
128
129
,
,
,
130
,
131
,
132
,
,
133
.
.
134
135
"
,
.
.
.
136
!
,
.
137
,
.
138
,
,
,
139
:
,
140
,
,
,
141
.
,
.
142
,
143
,
-
,
144
,
-
,
145
,
.
,
146
.
,
147
.
.
,
,
148
,
-
,
149
.
,
,
-
150
-
,
,
,
151
.
?
,
(
152
)
.
,
153
-
,
,
154
.
,
-
155
.
,
,
156
,
;
157
,
.
158
-
.
!
,
159
,
.
.
160
,
-
,
.
161
.
-
,
?
162
.
,
163
.
,
.
164
-
,
.
165
,
.
-
,
-
.
166
,
.
167
,
,
168
.
.
169
,
,
.
170
,
,
.
171
,
,
,
172
.
.
173
.
,
,
;
174
,
.
"
,
!
"
175
-
,
176
,
.
177
,
,
,
178
,
,
,
179
-
.
180
:
"
181
,
"
.
,
,
.
182
,
.
,
183
.
,
,
.
184
,
,
,
185
.
.
186
,
,
,
187
"
"
.
.
,
188
,
.
189
,
.
,
190
?
,
,
.
,
191
.
192
.
-
.
193
,
.
194
,
.
195
,
196
.
,
,
-
197
-
.
198
.
,
199
,
.
200
,
-
-
,
-
201
.
-
202
-
,
,
,
203
-
.
"
"
204
-
,
:
,
,
.
205
!
,
,
206
.
,
207
,
,
.
208
,
,
,
-
.
209
.
,
.
210
,
.
,
211
,
.
212
.
213
.
214
.
.
!
.
215
.
,
!
216
:
"
?
"
!
217
,
,
,
218
:
"
-
!
"
219
220
,
,
-
221
,
,
222
.
,
223
,
,
,
224
.
,
.
225
,
,
226
.
227
,
,
.
228
-
,
,
229
,
-
230
,
,
231
,
.
,
232
,
-
.
233
,
234
.
,
,
,
235
,
,
236
.
237
,
,
238
,
,
,
239
.
240
241
242
243
.
244
245
246
247
248
249
,
250
,
,
,
251
,
,
,
252
.
253
,
,
254
.
-
-
-
255
.
.
256
.
257
.
-
!
258
,
"
"
"
"
!
,
259
.
,
.
260
.
.
261
?
,
262
-
,
-
263
.
!
.
.
.
.
264
,
,
.
.
.
.
265
.
?
,
,
266
.
,
267
.
268
,
,
269
,
.
,
270
,
-
,
-
.
271
:
,
.
272
,
.
273
,
.
274
,
,
275
,
276
:
"
"
.
277
:
"
"
.
278
,
,
279
,
280
,
.
,
,
281
,
,
282
,
283
"
"
.
284
?
.
285
!
286
.
287
.
288
,
,
289
,
,
290
,
.
291
"
!
"
-
.
292
,
-
,
293
,
,
,
294
,
-
.
295
,
,
296
.
,
297
.
,
,
298
,
,
,
299
,
,
300
,
.
301
,
,
;
302
.
303
,
,
,
304
.
305
-
,
.
306
.
307
.
.
308
-
,
-
,
-
.
309
,
.
310
.
,
,
311
,
312
,
.
313
-
,
,
,
-
,
-
314
,
?
315
:
316
-
.
317
-
!
.
318
?
319
-
,
.
320
-
,
,
-
,
.
321
-
.
322
-
.
323
,
.
324
:
325
-
,
.
.
326
-
,
-
,
-
.
327
,
:
328
-
.
329
:
330
-
-
,
.
331
;
;
332
,
;
,
333
.
!
334
,
.
,
335
.
,
336
.
.
337
:
.
,
338
.
.
,
!
339
-
.
.
340
.
.
341
:
342
-
.
.
.
343
.
344
,
:
345
-
,
.
-
.
346
,
.
347
.
-
348
,
349
,
-
,
350
"
"
,
,
351
"
"
,
:
"
"
.
352
,
,
353
,
.
354
,
,
,
355
-
,
,
,
356
.
357
,
,
358
,
,
,
359
.
360
,
361
,
362
,
,
,
,
363
,
364
.
,
365
.
366
.
,
,
367
,
,
368
.
,
369
.
,
370
.
,
,
371
.
,
,
372
.
373
,
,
.
,
.
374
,
.
375
.
.
376
.
,
377
,
,
.
.
378
,
379
,
.
380
.
.
381
;
(
.
)
.
.
382
-
,
-
,
383
.
-
.
384
,
,
,
385
"
"
.
,
:
386
-
,
,
.
387
.
388
-
?
-
.
389
-
,
-
.
390
.
391
,
,
-
,
392
-
,
-
.
393
.
394
-
,
-
.
395
-
.
-
,
396
.
397
,
398
.
399
:
400
-
,
:
"
"
.
401
,
.
402
,
,
403
,
.
,
404
.
,
,
!
405
.
406
.
,
,
,
407
,
.
408
-
,
-
.
409
-
-
,
,
410
,
411
,
-
.
,
,
;
412
,
413
.
,
414
.
,
.
415
-
.
,
416
,
.
417
-
,
,
418
.
419
,
-
420
.
,
-
,
-
421
.
422
;
;
,
,
;
423
.
.
424
-
.
425
:
426
-
?
?
427
-
428
,
,
:
429
-
!
!
!
.
430
.
,
,
431
,
.
.
432
,
,
,
433
.
:
434
-
,
435
,
,
.
436
.
437
,
:
438
-
?
439
.
440
-
!
!
?
?
441
,
.
?
442
.
,
,
443
,
,
444
,
,
,
445
,
,
,
446
-
,
447
,
.
448
-
,
-
,
-
449
.
450
-
?
?
451
?
452
.
,
,
453
,
-
.
454
-
,
,
-
,
-
455
!
.
456
.
.
457
-
(
.
)
.
,
458
.
459
.
,
,
.
460
,
"
"
.
461
,
.
462
-
,
-
.
463
-
,
-
.
-
464
.
.
,
465
:
,
,
-
,
466
,
,
?
,
.
,
467
,
,
,
468
,
,
469
.
,
470
.
471
-
,
-
.
472
-
!
-
.
-
,
473
.
.
474
.
.
475
,
,
-
476
,
,
,
-
477
,
,
.
478
.
.
479
-
,
,
.
.
.
,
.
480
?
481
.
,
,
482
,
,
,
483
.
,
,
,
,
484
,
.
485
-
.
,
486
-
.
,
,
487
,
.
-
.
,
488
,
.
489
:
?
,
,
490
,
491
.
-
492
,
493
.
,
494
,
,
495
,
,
,
496
,
497
,
!
!
,
498
,
,
,
,
-
499
,
,
,
,
500
.
,
,
.
501
?
,
,
502
.
503
?
?
504
:
505
-
(
.
)
.
.
506
-
,
!
-
-
.
507
:
,
508
.
509
-
,
,
-
.
-
,
510
,
,
,
,
511
,
,
512
,
,
513
-
,
-
514
?
515
,
-
.
516
-
,
-
,
-
.
.
.
517
.
,
.
518
.
,
-
519
.
-
520
,
,
.
521
.
522
-
,
-
.
523
-
,
,
-
.
524
?
?
525
?
526
-
,
,
-
.
-
,
527
?
528
-
,
?
529
,
530
.
:
,
531
.
,
532
.
533
,
534
,
,
535
.
:
536
-
.
537
,
538
,
-
!
-
.
539
,
,
-
,
?
-
,
540
?
-
-
,
541
-
?
,
-
?
542
,
?
543
-
,
,
544
.
,
,
-
,
,
545
,
,
546
,
,
,
,
547
.
,
548
.
549
.
-
;
550
"
!
"
,
.
551
,
?
,
552
,
.
.
553
,
,
-
.
554
.
.
.
555
.
-
.
556
,
:
557
-
,
.
558
,
,
559
,
.
560
,
561
.
.
,
,
562
,
,
563
:
564
-
.
.
565
-
.
566
.
567
.
,
.
568
-
,
,
,
569
,
,
570
:
571
-
!
!
!
572
.
573
,
,
,
:
574
-
.
.
575
"
"
,
"
"
,
;
576
,
.
.
577
,
"
"
.
"
"
.
578
,
579
;
,
,
.
580
,
.
.
,
581
,
.
582
,
.
583
.
584
,
;
585
.
586
;
,
,
587
,
.
588
-
.
,
589
?
590
.
-
591
.
592
-
!
-
,
593
,
,
,
594
.
-
,
595
.
,
596
.
.
-
597
.
-
.
598
.
-
,
599
-
.
600
,
.
;
601
,
,
602
,
-
603
-
.
.
,
604
,
,
605
.
,
,
606
,
.
,
607
,
.
,
,
,
608
,
609
,
,
-
610
.
611
.
,
,
,
612
,
,
,
.
,
613
,
,
614
,
-
615
.
,
,
616
.
.
.
617
?
618
-
,
-
.
619
,
620
-
.
.
621
,
.
622
.
623
.
;
.
624
.
625
"
.
"
626
-
.
,
627
628
.
629
,
"
"
630
.
"
631
?
-
.
-
.
632
-
.
?
633
?
,
,
634
"
.
635
-
,
636
,
,
.
637
-
,
-
.
-
,
638
.
639
-
,
,
-
.
-
,
,
640
,
641
.
642
643
644
645
.
646
647
648
649
650
651
,
,
652
"
-
"
"
-
"
,
653
.
.
,
,
,
654
,
,
655
.
.
656
,
,
657
,
,
658
,
,
659
-
-
.
660
,
.
661
662
,
,
663
.
,
664
;
665
,
.
666
667
.
668
.
669
.
,
670
,
,
671
,
,
,
672
.
.
673
:
674
-
.
.
675
.
676
:
677
-
?
-
678
,
-
.
679
.
,
680
-
,
681
,
,
,
:
682
-
!
!
683
!
!
,
684
.
:
"
,
685
!
,
.
!
!
"
686
,
-
.
687
.
,
688
,
.
689
,
.
690
-
,
-
.
691
,
,
,
692
,
-
,
693
,
,
?
694
,
,
,
695
?
696
,
,
697
,
,
?
698
,
,
-
699
.
700
-
,
701
,
,
702
"
"
.
703
704
,
;
,
705
,
,
,
706
,
.
707
-
,
,
708
.
709
710
.
,
711
,
712
.
713
,
:
-
,
-
714
.
.
715
,
,
716
,
717
,
718
.
,
,
719
,
720
,
.
721
,
,
722
,
.
,
723
,
,
,
724
.
,
725
.
,
-
726
"
"
727
,
,
,
728
729
.
,
730
,
,
731
732
-
,
733
,
-
.
734
,
735
,
736
,
,
,
737
.
,
738
,
739
.
,
740
,
,
,
,
741
.
,
,
742
,
.
743
.
,
,
744
,
.
745
.
,
746
,
:
747
,
,
748
;
-
,
,
,
749
,
,
,
750
,
,
751
;
,
752
,
,
753
,
754
,
755
,
,
,
756
,
,
,
,
757
,
758
,
759
.
760
,
761
,
,
,
;
762
,
.
763
,
.
,
764
,
765
-
-
,
,
766
,
,
.
,
-
767
,
-
768
,
769
,
.
770
,
"
771
"
.
,
772
"
"
-
,
-
773
.
,
774
,
,
,
775
,
,
776
-
.
"
,
-
,
-
777
!
"
778
.
"
?
779
!
"
-
,
,
780
:
781
.
.
782
.
,
783
.
784
785
.
786
:
787
,
.
788
789
790
791
.
792
793
794
795
796
797
,
798
,
.
799
.
-
"
800
"
.
,
801
,
.
,
802
;
,
803
.
804
.
.
805
-
806
-
,
,
807
.
-
808
,
.
809
,
-
.
810
,
.
,
,
811
,
,
,
,
812
,
,
;
,
,
813
,
814
,
-
,
815
,
,
.
,
816
!
,
,
817
,
818
,
,
,
819
.
,
820
,
-
!
821
.
822
.
823
,
.
!
,
824
,
,
825
,
,
826
,
,
827
,
,
,
828
,
829
.
.
830
-
,
831
,
!
!
832
!
,
833
!
834
,
-
?
-
,
835
,
.
!
836
,
,
,
,
837
"
"
.
838
.
,
"
"
.
839
.
840
,
.
841
,
,
842
,
,
,
843
,
,
844
,
,
.
845
,
,
846
,
,
,
847
.
848
:
,
.
,
849
,
-
:
850
,
,
,
,
851
,
;
852
.
.
853
,
.
-
,
854
,
855
.
856
,
,
,
-
.
857
.
-
858
,
.
,
,
859
-
.
.
860
861
,
.
-
862
!
.
,
863
.
,
.
-
!
864
-
;
-
865
.
-
,
866
,
867
.
.
-
868
-
,
.
869
-
,
870
.
,
871
,
,
,
,
872
,
,
873
.
-
;
-
874
;
;
875
-
,
876
;
877
-
-
,
,
,
878
;
879
,
880
,
;
881
;
882
,
,
-
883
,
884
.
885
.
886
887
888
889
.
890
891
892
893
894
895
,
896
.
.
897
.
,
898
899
,
.
900
-
-
?
901
,
.
902
:
.
903
.
.
904
"
-
"
(
.
)
.
,
-
.
905
,
,
906
:
"
!
"
907
,
,
,
908
.
,
909
(
.
)
.
,
"
"
,
910
"
"
"
"
,
911
,
912
.
?
913
,
,
,
,
914
.
,
915
.
.
916
,
,
,
917
.
,
918
,
,
,
.
919
,
,
,
-
,
920
:
"
,
921
?
"
,
922
.
,
,
923
.
,
,
,
924
,
.
,
925
,
.
,
926
,
,
927
,
.
,
928
.
,
,
929
,
,
;
930
-
:
,
931
,
,
.
,
:
932
"
!
.
933
934
?
?
,
935
.
-
936
,
.
937
.
,
938
,
.
939
,
940
,
,
941
942
,
,
943
,
,
944
,
,
,
945
,
.
;
946
.
947
-
,
,
-
948
,
.
949
,
,
,
950
;
951
-
,
-
952
:
953
,
,
,
.
954
,
,
"
"
,
955
,
"
"
.
956
,
,
,
957
,
958
;
,
959
.
960
,
,
,
961
:
"
!
"
-
962
,
"
!
"
-
.
,
963
.
,
,
964
,
,
-
965
.
966
,
,
967
;
,
968
,
,
969
;
,
970
;
,
971
,
972
.
,
973
,
,
,
974
,
,
975
,
.
976
,
,
,
,
,
977
,
,
,
978
,
,
,
979
.
,
980
,
.
981
,
,
,
982
,
-
983
.
,
-
,
,
984
,
,
.
985
,
,
,
,
986
.
987
,
,
,
;
988
.
989
,
990
,
.
,
991
,
,
992
,
,
,
993
,
994
,
;
,
995
-
-
.
996
!
997
,
-
998
,
-
;
999
;
1000