ловко начал взбираться, словно под его ногами были ступеньки, а под рукой -
перила. Не более как через полминуты он уже стоял на коленях на самом верху
стены.
Козетта с изумлением глядела на него, не произнося ни слова. Просьба
Жана Вальжана и имя Тенардье повергли ее в оцепенение.
Вдруг она услышала тихий голос Жана Вальжана:
- Прислонись к стене!
Она повиновалась.
- Не говори ни слова и не бойся, - сказал Жан Вальжан.
И тут она почувствовала, что ее поднимают.
Прежде чем она успела опомниться, она уже была на стене.
Жан Вальжан схватил Козетту, посадил ее к себе на спину, взял обе ее
маленькие ручки в свою левую руку, затем лег плашмя и ползком добрался по
верху стены до ее срезанного угла. Как он и предполагал, там действительно
было строение, крыша которого, начинаясь от верха деревянных ворот, довольно
отлого спускалась почти до самой земли, слегка задевая липу.
Это оказалось счастливым обстоятельством, ибо стена была с этой стороны
значительно выше, чем со стороны улицы. Жан Вальжан видел землю глубоко
внизу под собой.
Едва успел он достичь наклонной плоскости крыши, только хотел он
соскользнуть с гребня стены, как сильный шум возвестил о приближении
патруля. Раздался громовой голос Жавера:
- Обыщите тупик! За Прямой стеной следят, за Пикпюс тоже. Ручаюсь, что
он в тупике!
Солдаты ринулись к тупику Жанро.
Жан Вальжан, поддерживая Козетту, скользнул вдоль крыши, добрался до
липы и спрыгнул на землю. Страх ли был тому причиной или присутствие духа,
но только Козетта не издала ни звука. Руки ее были слегка оцарапаны.
Глава шестая. НАЧАЛО ЗАГАДКИ
Жан Вальжан очутился в каком-то большом и странном саду, - в одном из
тех унылых садов, которые кажутся созданными для того, чтобы глядеть на них
только зимой и только ночью. Сад был продолговатой формы, в глубине его
находилась тополевая аллея, по углам высились купы старых деревьев, а
посредине, на открытой полянке, можно было различить огромное одиноко
стоявшее дерево, несколько кривых, взъерошенных плодовых деревьев, похожих
на высокий кустарник, грядки овощей, парник для дынь с блестевшими в лунном
свете стеклянными колпаками и заброшенный сточный колодец. Каменные скамьи
казались черными от покрывавшего их мха. Низкие темные прямые кусты
окаймляли дорожки. Часть дорожек заросла травой, другие покрылись зеленой
плесенью.
Рядом с Жаном Вальжаном было строение, крыша которого послужила ему
спуском, куча хворосту, а за нею, возле самой стены, каменная статуя, - ее
изувеченное лицо казалось смутно белевшей во мраке бесформенной маской.
Строение представляло собой развалины, где можно былоразличить
разрушенные комнаты, одна из которых, загроможденная всяким хламом, служила,
видимо, сараем. Большое здание, выходившее на Прямую стену и в Пикпюс, двумя
своими внутренними стенами, сходившимися под прямым углом, обращено было в
сад. Внутренние стены выглядели еще мрачнее, чем фасад.Окнабыли
зарешечены, нигде ни огонька. В верхних этажах над окнами выступали навесы,
как в тюрьмах. Одно крыло здания отбрасывало на другое тень, расстилавшую по
саду длинное черное покрывало.
Других домов не было видно. Глубь сада уходила в туман и мрак. Можно
было лишь смутно различить скрещивавшиеся стены, как будто заними
находились другие участки обработанной земли, и низкие крыши домов на улице
Полонсо.
Трудно было вообразить себе что-нибудь более дикое и пустынное, чем
этот сад. В нем не было ни души, что естественно для такого позднего
времени, но, видимо, это место даже и днем не предназначалось для прогулок.
Первой заботой Жана Вальжана было отыскать свои башмаки и надеть их, а
затем войти с Козеттой в сарай. Беглец никогда не бывает уверен, что он
надежно укрыт. Девочка, все еще продолжавшая думать о тетке Тенардье,
разделяла его желание спрятаться как можно лучше.
Козетта дрожала и прижималась к Жану Вальжану. Слышен был шум, который
производил патруль, обшаривавший тупик и улицу, стук прикладов о камни
мостовой, оклики Жавера, обращенные к полицейским, занявшим посты, его
проклятия вперемешку со словами, разобрать которые было трудно.
Через четверть часа похожий на громовые раскаты грохот стал понемногу
стихать. Жан Вальжан затаил дыхание.
Осторожным движением руки он закрыл Козетте рот.
Впрочем, уединенное место, где они находились, дышало таким необычайным
спокойствием, что даже этот ужасающий шум, такой неистовый и близкий, не мог
нарушить его. Казалось, стены здесь сложены из тех глухих камней, о которых
говорит Священное писание.
Внезапно среди глубокой тишины возникли иные звуки. Звуки дивные,
божественные, невыразимые, настолько же сладостные, насколько прежние были
ужасны. Это был гимн, лившийся из мрака, ослепительный свет молитвы и
гармонии - в черном, устрашающем безмолвии ночи пели женскиеголоса,
звучавшие девственной чистотой и детской наивностью, - те неземные голоса,
которые еще слышит новорожденный и уже различает умирающий. Пение доносилось
из мрачного здания, возвышавшегося над деревьями сада. По мере того как
удалялся оглушительный шум скопища демонов,хорангелов,казалось,
приближался в темноте.
Козетта и Жан Вальжан упали на колени.
Они не понимали, что происходит, не знали, где они, но оба, мужчина и
ребенок, кающийся и невинная, чувствовали, что надо склониться ниц.
В этих голосах было что-то странное: невзирая на них, здание продолжало
казаться безлюдным. Словно то было нездешнее пение в необитаемом жилище.
Пока голоса пели, Жан Вальжан ни о чем не думал. Он видел уже не темную
ночь он видел голубой небосвод. Ему казалось, что душа его расправляет
крылья - те крылья, которые чувствует в себе каждый из нас.
Пение смолкло. Быть может, оно длилось долго. Этого Жан Вальжан сказать
бы не мог. Часы экстаза пролетают как одно мгновение.
Вновь воцарилась тишина. Ни звука на улице, ни звука в саду. То, что
угрожало, то, что ободряло, - все исчезло. Только с гребня стены доносился
тихий, унылый шелест сухих травинок, колеблемых ветром.
Глава седьмая. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗАГАДКИ
Дул прохладный ночной ветер - значит, было около двух часов ночи.
Бедняжка Козетта молчала. Она сидела возле Жана Вальжана, положив головку к
нему на плечо, и он решил, что она уснула. Он наклонился и взглянул на нее.
Глаза Козетты были широко раскрыты, их сосредоточенное выражение встревожило
Жана Вальжана.
Она вся дрожала.
- Тебе хочется спать? - спросил он.
- Мне очень холодно, - ответила девочка.
Спустя мгновение она спросила:
- А она все еще здесь?
- Кто? - спросил Жан Вальжан.
- Госпожа Тенардье.
Жан Вальжан уже забыл о средстве, к которому прибегнул, чтобы заставить
Козетту молчать.
- А, вот оно что! Она уже давно ушла, - ответил он. - Не бойся!
Девочка облегченно вздохнула, словно с души ее спала тяжесть.
Земля была влажная, сарай открыт со всех сторон, ветер с каждой минутой
свежел. Старик снял редингот и укутал Козетту.
- Теперь тебе теплее? - спросил он.
- О да, отец!
- Хорошо. Подожди меня. Я сейчас вернусь.
Выйдя из сарая, он пошел вдоль большого здания, отыскивая лучшее
пристанище. Ему попадались двери, но они были заперты. На всех окнах первого
этажа были решетки.
Миновав внутренний угол здания, он подошел к окнам с полукруглым
верхним стеклом, в которых виднелся слабый свет. Он встал на цыпочки и
заглянул в одно из окон. То были окна довольно обширной, вымощенной широкими
плитами и разделенной арками и колоннами залы, где ничего нельзя было
различить, кроме тусклого огонька и длинных теней. Свет сочился из ночника,
горевшего в углу. Зала была пуста, все там было неподвижно. Однако,
всмотревшись, Жан Вальжан заметил на полу что-то словно покрытое саваном,
походившее на фигуру человека. Это существо лежало ничком, прижавшись лицом
к каменным плитам, крестообразно раскинув руки, не шевелясь, как бы в
смертном покое. Возле него на полу тянулось что-то похожее на змею; можно
было подумать, что шею этой жуткой фигуры обвивает веревка.
Зала тонула в густом тумане, как это бывает в больших, едва освещенных
помещениях, и это придавало всему еще более зловещий вид.
Жан Вальжан часто говорил впоследствии, что хотя он бывал свидетелем
множества мрачных зрелищ, однако ничего более ужасного и леденящего душу,
чем эта неожиданно возникшая перед ним загадочная фигура, выполнявшая
какой-то таинственный ночной обряд в непонятном месте, он не видал. Страшно
было подумать, что это мертвец, но еще страшнее вообразить себе, что это
живой человек.
У Жана Вальжана хватило присутствия духа, прильнув к оконному стеклу,
поглядеть, не шевельнется ли это существо. Напрасно ожидал он некоторое
время, показавшееся ему очень долгим: распростертая на полу фигура хранила
неподвижность. Внезапно его охватил невыразимый ужас, и он пустился бежать.
Он мчался по направлению к сараю, не смея оглянуться. Ему казалось, что если
он обернется, то увидит, как за ним, размахивая руками, гонится это
существо.
Задыхаясь, он добежал до развалин. Колени у него подгибались; он
обливался потом.
Где он находился? Кто мог бы вообразить, что нечто подобное этой
усыпальнице существует в самом центре Парижа? Что это за странный дом? Что
это за здание, полное ночных тайн, - здание, которое ангельскими голосами
созывает души во мраке, а когда те приходят на зов, вдруг показывает им это
страшное видение? Оно обещало открыть им сияющие врата рая, а открывало
отвратительные двери склепа! Тем не менее это было настоящее здание,
настоящий дом, имевший свой номер. Это был не сон. Чтобы поверить в это, Жан
Вальжан должен был прикоснуться руками к камням развалин.
Холод, волнение, тревога, то, что он пережил в этот вечер, - все это
вызвало у него лихорадку, мысли его путались.
Он подошел к Козетте. Она спала.
Глава восьмая. ЗАГАДКА УСЛОЖНЯЕТСЯ
Девочка уснула, положив голову на камень.
Жан Вальжан сел рядом. Глядя на девочку, он постепенно успокаивался и
обретал присутствие духа.
Он ясно сознавал истину, которая отныне легла в основу его жизни - до
тех пор пока Козетта с ним, если что и будет ему нужно, то не для себя, а
для нее; если он и будет бояться, то не за себя, а за нее. Он не чувствовал
холода, хотя прикрыл рединготом ее.
Внезапно его слух поразил какой-то странный шум.
Будто где-то звенел колокольчик. Звук доносился из сада; хотя и
негромкий, он слышался явственно. Он напоминал бессвязную ночную песенку
бубенчиков, которые подвешивают скоту на пастбищах.
Звук заставил Жана Вальжана обернуться.
Вглядевшись в темноту, он заметил, что в саду кто-то есть.
Существо, похожее на человека, двигалось между стеклянными колпаками
грядок, где росли дыни, и то наклонялось, то вставало, то останавливалось,
делая равномерные движения, словно тащило что-то или расстилало по земле.
Казалось, что существо хромает.
Жан Вальжан вздрогнул; его охватил привычный для всех гонимых трепет
страха. Им все враждебно, все внушает подозрение. Дневного света они боятся
потому, что он может их выдать, ночной темноты - потому, что она помогает
застичь их врасплох. Только что его пугала пустынность сада, сейчас - то,
что в саду кто-то есть.
От ужасов призрачных Жан Вальжан перешел к ужасам реальным. Он говорил
себе: "Может быть, Жавер и полицейские не ушли отсюда; наверное, они
оставили на улице засаду; если человек в саду обнаружит мое присутствие, то
закричит и выдаст меня". Тихонько поднял он на руки уснувшую Козетту и отнес
ее в самый дальний угол сарая, положив за грудой старой, отслужившей свой
век мебели. Козетта не шевельнулась.
Он начал наблюдать оттуда за поведением человека, ходившего среди гряд.
Странно было то, что бубенчик звенел при каждом его движении. Когда человек
приближался, то приближался и звон; когда он удалялся, то удалялся и звон;
когда он делал какое-нибудь резкое движение, раздавалось тремоло бубенчика;
когда он останавливался, звук затихал. По-видимому, бубенчик был привязан к
человеку; но что бы это означало? Кем мог быть человек, которому подвесили
колокольчик, словно быку или барану?
Задавая себе мысленно эти вопросы, Жан Вальжан дотронулся до рук
Козетты. Они были холодны как лед.
- Боже! - пробормотал он и тихонько окликнул ее: - Козетта!
Она не открыла глаз.
Он тряхнул ее.
Она не проснулась.
"Неужели она умерла?" - подумал он и встал, дрожа всем телом.
Самые мрачные мысли закружились у него в голове. Бывают минуты, когда
чудовищные предположения осаждают нас, точно сонмы фурий, и силой проникают
во все клеточки нашего мозга. Если вопрос касается тех, кого мы любим, то
чувство тревоги за них рисует нам всякие ужасы. Жан Вальжан припомнил, что
сон на открытом воздухе холодной ночью может быть смертельно опасным.
Козетта, бледная, неподвижная, лежала на земле у его ног.
Он прислушался к ее дыханию; она дышала, но так слабо, что ему
показалось, будто дыхание ее вот-вот прервется.
Как согреть ее? Как разбудить? Только об этом он и думал. Как
сумасшедший, выбежал он из сарая.
Во что бы то ни стало, не позднее чем через пятнадцать минут, Козетта
должна быть у огня и в постели.
Глава девятая. ЧЕЛОВЕК С БУБЕНЧИКОМ
Он пошел прямо к человеку, которого заметил в саду. Предварительно он
вынул из жилетного кармана сверток с деньгами.
Человек стоял, наклонив голову, и не заметил его приближения. В
мгновение ока Жан Вальжан оказался около него.
- Сто франков! - крикнул он, обратившись к нему.
Человек подскочил и уставился на него.
- Вы получите сто франков, только приютите меня на ночь!
Луна ярко освещала встревоженное лицо Жана Вальжана.
- Как! Это вы, дядюшка Мадлен? - воскликнул человек.
Это имя, произнесенное в ночной час, в незнакомой местности, незнакомым
человеком, заставило Жана Вальжана отшатнуться.
Он был готов ко всему, только не к этому. Перед ним стоял сгорбленный,
хромой старик, одетый по-крестьянски. На левой ноге у него был кожаный
наколенник, к которому был привешен довольно большой колокольчик. Лицо его
находилось в тени, и разглядеть его было невозможно.
Старик снял шапку.
- Ax, боже мой! - воскликнул он, трепеща от волнения. - Как вы
очутились здесь, дядюшка Мадлен? Господи Иисусе, как вы сюда вошли? Не упали
ли вы с неба? Хотя ничего особенного в этом не было бы; откуда же еще, как
не с неба, попасть вам на землю? Но какой у вас вид! Вы без шейного платка,
без шляпы, без сюртука. Если не знать, кто вы, можно испугаться. Без
сюртука! Царь небесный! Неужто и святые нынче теряют рассудок? Но как же вы
сюда вошли?
Вопросы так и сыпались. Старик болтал с деревенской словоохотливостью,
в которой, однако, не было ничего угрожающего. Все это говорилось тоном,
выражавшим изумление и детское простодушие.
- Кто вы и что это за дом? - спросил Жан Вальжан.
- Черт возьми! Вот так история! - воскликнул старик. - Да ведь я же тот
самый, кого вы сюда определили, а этот дом - тот самый, куда вы меня
определили. Вы разве меня не узнаете?
- Нет, - ответил Жан Вальжан, - Но вы-то откуда меня знаете?
- Вы спасли мне жизнь, - ответил старик.
Он повернулся, и луна ярко осветила его профиль. Жан Вальжан узнал
старика Фошлевана.
- Ах, это вы! Теперь я вас узнал.
- Слава богу! Наконец-то! - с упреком в голосе проговорил старик.
- А что вы здесь делаете? - спросил Жан Вальжан.
- Как что делаю? Прикрываю дыни.
Действительно: в ту минуту, когда Жан Вальжан обратился к старику
Фошлевану, тот держал в руках конец рогожки, которой намеревался прикрыть
грядку с дынями. Он уже успел расстелить несколько таких рогожек за то
время, пока находился в саду. Это занятие и заставляло его делать те
странные движения, которые видел Жан Вальжан, сидя в сарае.
Старик продолжал:
- Я сказал себе: "Луна светит ярко, значит, ударят заморозки. Наряжу-ка
я мои дыни в теплое платье!" Да и вам, - добавил он, глядя на Жана Вальжана
с добродушной улыбкой, - право, не мешало бы одеться. Но как же вы здесь
очутились?
Жан Вальжан, удостоверившись, что этот человек знает его, хотя и под
фамилией Мадлен, говорил с ним уже с некоторой осторожностью. Он стал сам
задавать ему множество вопросов. Какнистранно,роли,казалось,
переменились. Спрашивал теперь он, непрошеный гость.
- А что это у вас за звонок висит?
- Этот? А для того, чтобы от меня убегали, - ответил Фошлеван.
- То есть как, чтобы от вас убегали?
Старик Фошлеван подмигнул с загадочным видом.
- А вот так! В этом доме живут только женщины; много молодых девушек.
Они вообразили, что встретиться со мной опасно. Звоночек предупреждает их,
что я иду. Когда я прихожу, они уходят.
- А что это за дом?
- Вот тебе на! Вы хорошо знаете.
- Нет, не знаю.
- Но ведь это вы определили меня сюда садовником.
- Отвечайте мне так, будто я ничего не знаю.
- Ну, хорошо! Это монастырь Малый Пикпюс.
Жан Вальжан начал припоминать. Случай, вернее, провидение забросило его
в монастырь квартала Сент-Антуан, куда два года тому назад старик Фошлеван,
изувеченный придавившей его телегой, был по его рекомендациипринят
садовником.
- Монастырь Малый Пикпюс! - повторил он про себя.
- Ну, а все-таки как же это вам, черт возьми, удалось сюда попасть,
дядюшка Мадлен? - снова спросил Фошлеван. - Хоть вы и святой, а все-таки
мужчина, а мужчин сюда не пускают.
- Но вы-то живете здесь?
- Только я один и живу.
- И все-таки мне необходимо здесь остаться, - сказал Жан Вальжан.
- О господи! - воскликнул Фошлеван.
Жан Вальжан подошел к старику и многозначительно сказал ему:
- Дядюшка Фошлеван! Я спас вам жизнь.
- Я первый вспомнил об этом, - заметил старик.
- Так вот. Вы можете сегодня сделать для меня то, что когда-то я сделал
для вас.
Фошлеван схватил своими старыми, морщинистыми, дрожащими реками могучие
руки Жана Вальжана и несколько мгновений не в силах был вымолвить ни слова.
Наконец он проговорил.
- О, это было бы милостью божьей, если бы я хоть чем-нибудь мог
отплатить вам! Мне спасти вам жизнь! Располагайте мною, господин мэр!
Радостное изумление словно преобразило старика, он просиял.
- Что я должен сделать? - спросил он.
- Я вам объясню. У вас есть комната?
- Я живу в отдельном домишке, вон там, за развалинами старого
монастыря, в закоулке, где его никто не видит. В нем три комнаты.
Действительно, домишко был так хорошо скрыт за развалинами и так
недоступен для взгляда, что Жан Вальжан не заметил его.
- Хорошо, - сказал он. - Теперь исполните две мои просьбы.
- Какие, господин мэр?
- Во-первых, никому ничего обо мне не рассказывайте. Во-вторых, не
старайтесь узнать обо мне больше, чем знаете.
- Как вам угодно. Я уверен, что вы не можете сделать ничего дурного, вы
всегда были божьим человеком. К тому же вы сами меня определили сюда.
Значит, это дело ваше. Я весь ваш.
- Решено! Теперь идите за мной. Мы пойдем за ребенком.
- А-а! Тут, оказывается, еще и ребенок? - пробормотал Фошлеван.
Он молча последовал за Жаном Вальжаном, как собака за хозяином.
Через полчаса Козетта, порозовевшая от жаркого огня, спала в постели
старого садовника. Жан Вальжан надел свой шейный платок и редингот. Шляпа,
переброшенная через стену, была найдена и подобрана. Пока Жан Вальжан
облачался, Фошлеван снял свой наколенник с колокольчиком; повешенный на
гвоздь, рядом с корзиной для носки земли, он украшал теперь стену. Мужчины
отогревались, облокотясь на стол, на который Фошлеван положил кусок сыру,
ситник, поставил бутылку вина и два стакана. Тронув Жана Вальжана за колено,
старик сказал:
- Ах, дядюшка Мадлен, вы сразу не узнали меня! Вы спасаете людям жизнь
и забываете о них! Это нехорошо. А они о вас помнят. Вы - неблагодарный
человек!
Глава десятая, В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О ТОМ, КАК ЖАВЕР СДЕЛАЛ ЛОЖНУЮ СТОЙКУ
События, закулисную, так сказать, сторону которых мы только что видели,
произошли при самых простых обстоятельствах.
Когда Жан Вальжан, арестованный у смертного ложа Фантины, в ту же ночь
скрылся из городской тюрьмы Монрейля-Приморского, полиция предположила, что
бежавший каторжник направился в Париж. Париж - водоворот, в котором все
теряется. Все исчезает в этом средоточии мира, как в глубине океана. Нет
чащи, которая надежней укрыла бы человека, чем толпа. Это известно всем
беглецам. Они погружаются в Париж, словно в пучину; существуют пучины,
спасающие жизнь. Полиции это тоже известно, и она ищет в Париже тех, кого
потеряла в другом месте. Искала она здесь и бывшего мэра Монрейля-
Приморского. Жавера вызвали в Париж, чтобы руководить розысками. Он оказал
большую помощь в поимке Жана Вальжана. Его усердие и сообразительность были
замечены господином Шабулье, секретарем префектуры при графе Англесе. Вот
почему господин Шабулье, и прежде покровительствовавший Жаверу, перевел
полицейского надзирателя Монрейля-Приморского в парижскую префектуру. Здесь
Жавер оказался человеком полезным во многих отношениях и, надо отдать ему
справедливость, внушил к себе уважение, хотя это последнее слово и кажется
несколько неожиданным, когда речь идет о подобных услугах.
Жавер больше не думал о Жане Вальжане, - гончие, начав травлю нового
волка, забывают о вчерашнем, - как вдруг однажды, в декабре 1823 года,
заглянул в газету, хотя вообще не читал их; на этот раз Жавер, как
монархист,пожелалузнатьоподробностях торжественного въезда
принца-генералиссимуса в Байону. Когда он уже дочитывал интересовавшую его
статью, в конце страницы одно имя привлекло его внимание - это было имя Жана
Вальжана. В газете сообщалось, что каторжник Жан Вальжан умер; форма этого
сообщения была настолько официальна, что Жавер не усомнилсявего
правдивости. Он ограничился замечанием: "Вот уж где запирают накрепко!"
Затем он отложил газету и перестал думать о Жане Вальжане.
Спустя некоторое время префектура Сены и Уазы прислала в полицейскую
префектуру Парижа донесение о том, что в Монфермейле похищен ребенок, по
слухам - при странных обстоятельствах. Девочка семи или восьми лет, -
говорилось в донесении, - доверенная матерью местному трактирщику, была
похищена незнакомцем; имя девочки - Козетта, она дочь девицы Фантины,
умершей неизвестно когда и в какой больнице. Донесение попало в руки Жавера
и заставило его призадуматься.
Имя Фантины было ему знакомо. Он припомнил, что Жан Вальжан заставил
его расхохотаться, попросив три дня отсрочки, чтобы поехать за ребенком этой
девки. Вспомнил он также, что Жан Вальжан был арестован в Париже в тот
момент, когда собирался сесть в дилижанс, отъезжавший в Монфермейль.
Наблюдения, сделанные тогда же, наводили на мысль, что он воспользовался
этим дилижансом вторично и что еще накануне он совершил свою первую поездку
в окрестности этого сельца, ибо в самом сельце его не видели. Что ему надо
было в Монфермейле, никто не мог угадать. Теперь Жавер это понял. Там жила
дочь Фантины. Жан Вальжан ездил за ней. И вот ребенка похитил незнакомец.
Кто бы это мог быть? Жан Вальжан? Но Жан Вальжан умер. Никому не говоря ни
слова, Жавер сел в омнибус, отъезжавший от гостиницы "Оловянное блюдо" в
Дровяном тупике, и поехал в Монфермейль. Он надеялся все привести там в
полную ясность, но нашел полную неизвестность.
В первые дни взбешенные Тенардье болтали о происшедшем. Исчезновение
Жаворонка наделало в сельце шуму. Появились всевозможные версии их рассказа,
превратившегося в конце концов в историю о похищении ребенка. Следствием
этого и было донесение, полученное парижской префектурой. А между тем, когда
досада улеглась, Тенардье благодаря своему удивительному инстинкту смекнул,
что не всегда стоит беспокоить прокурора его величества и что жалобы на
"похищение ребенка" прежде всего направят на него самого и на множество
темных его дел зоркое полицейское око. Свет - вот то, чего больше всего
страшатся совы. И потом, как объяснит он получение тысячи пятисот франков?
Он резко изменил свое поведение, заткнул жене рот и притворялся удивленным,
когда его спрашивали об "украденном ребенке". Что такое? Он ничего не
понимает. Ну, конечно, первое время он жаловался, что у него так быстро
"отняли" его дорогую крошку; он любил ее, и ему хотелось, чтобы она побыла у
него еще денек-другой; но за ней приехал ее "дедушка", чтовполне
естественно. Он придумал "дедушку", и это производило хорошее впечатление.
Именно в таком виде и услышал эту историю приехавший в Монфермейль Жавер.
"Дедушка" заслонил собою Жана Вальжана.
Однако Жавер некоторыми вопросами, словно зондом, проверил рассказ
Тенардье. "Кто был этот "дедушка" и как его звали? " Тенардье простодушно
отвечал: "Богатый земледелец. Зовут его, кажется, Гильом Ламбер. Я видел его
паспорт".
Ламбер - фамилия хорошая, внушающая полное доверие. Жавер возвратился в
Париж. "Жан Вальжан действительно умер, а я простофиля", - сказал он себе.
Он стал уже забывать обо всей этой истории, как вдруг в марте 1824 года
до него дошел слух о какой-то проживающей в квартале Сен-Медар странной
личности, которую окрестили "нищим, который подает милостыню". Болтали,
будто это богатый рантье; имени его никто не знал; жил он с восьмилетней
девочкой, которая помнит только, что она из Монфермейля. Опять Монфермейль!
Это заставило Жавера насторожиться. Бывший псаломщик, а ныне соглядатай под
личиной нищего, которому этот человек подавал милостыню, добавил несколько
подробностей. "Этот рантье нелюдим, выходит на улицу только по вечерам, ни с
кем не разговаривает, разве только с бедными, ни с кем дела не имеет. На нем
старый желтый редингот стоимостью в несколько миллионов, так как он весь
подбитбанковымибилетами".Последнееобстоятельство подстрекнуло
любопытство Жавера. Чтобы увидеть вблизи этого фантастического рантье и
вместе с тем чтобы не вспугнуть его, он взял однажды у псаломщика его
лохмотья и устроился на том месте, где старый соглядатай, сидя каждый вечер
на корточках и гнусавя псалмы, следил за прохожими.
"Подозрительная личность" действительно подошла к переодетому Жаверу и
подала ему милостыню. Жавер поднял голову и вздрогнул, решив, что узнал Жана
Вальжана, так же как вздрогнул Жан Вальжан, когда предположил, что узнал
Жавера.
Но он мог ошибиться в темноте: ведь о смерти Жана Вальжана было
объявлено официально; у Жавера оставались большие сомнения, а в таких
случаях, будучи человеком щепетильным, Жавер никогда никого не задерживал.
Он дошел следом за стариком до лачуги Горбо и тут без особого труда
заставил разговориться старуху. Та подтвердила, что желтый редингот подбит
миллионами, и рассказала о случае с билетом в тысячу франков. Она "сама его
видела"! Она "сама его трогала"! Жавер снял комнату и в тот же вечер в ней
водворился. Он подошел к двери таинственного жильца в надежде услышать звук
его голося, но Жан Baльжан, заметив сквозь замочную скважину огонек его
свечи, не произнес ни слова и расстроил планы сыщика.
На следующий день Жан Вальжан решил переехать. Звук падения оброненной
им пятифранковой монеты привлек внимание старухи, - услышав звон денег, онa
подумала, что жилец собирается съезжать с квартиры, и поспешила предупредить
Жавера. Ночью, когда Жан Вальжан вышел, Жавер поджидал его, спрятавшись со
своими двумя помощниками за деревьями бульвара.
Жавер попросил в префектуре дать ему в помощь людей, но не назвал имени
того, кого надеялся изловить. Это была его тайна, и он не хотел открывать ее
по трем причинам: во-первых, малейшее неосторожное слово могло возбудить
подозрение Жана Вальжана; во-вторых, наложить руку на старого беглого
каторжника, считающегося умершим, на преступника, который в полицейских
списках числился в рубрике самых опасных злодеев, было таким блестящим
делом, которое старые ищейки парижской полиции не уступили бы новичку, и
Жавер боялся, что у него отнимут галерника; наконец, артист своего дела,
Жавер любил неожиданность. Он ненавидел заранее возмещенные удачи, которые
утрачивают благодаря разговорам о них свежесть и новизну. Он предпочитал
совершать свои самые блестящие дела в тиши, а потом внезапно объявлять о
них.
Жавер следовал за Жаном Вальжаном, переходя от дерева к дереву, от угла
одной улицы до угла другой, ни на минуту не теряя его из виду. Даже когда
Жан Вальжан считал себя в полной безопасности, Жавер не спускал с него глаз.
Почему же он не задержал Жана Вальжана? Потому что он все еще
сомневался.
Не следует забывать, что как раз в ту эпоху полиция была ограничена в
своих действиях: ее стесняла свободная печать. Незаконные аресты, о которых
было напечатано в газетах, наделали шуму, дойдя до сведения палат и внушив
робость префектуре. Посягнуть на свободу личности считалось делом серьезным.
Полицейские боялись ошибиться; префект возлагал всю ответственность на них;
промах вел за собой отставку. Можно себе представить, какое впечатление
произвела бы в Париже следующая заметка, перепечатанная двадцатью газетами:
"Вчера гулявший со своей восьмилетней внучкой седовласый старец, почтенный
рантье, был арестован как беглый каторжник и препровожден в арестный дом"!
Кроме того, повторяем, Жавер был в высшей степени щепетилен; требования
его совести вполне совпадали с требованиями префекта. Он действительно
сомневался.
Жан Вальжан шел впереди в темноте.
Печаль, беспокойство, тревога, усталость, новая неожиданная беда -
вынужденное бегство ночью и поиски убежища для себя и для Козетты,
необходимость приноравливать свои шаги к шагам ребенка незаметно для него
самого настолько изменили походку Жана Вальжана и придали ему такой
старческий вид, что даже полиция в лице Жавера могла ошибиться - и ошиблась.
Невозможность подойтипоближе,одеждастарогоэмигранта-наставника,
заявление Тенардье, превратившее Жана Вальжана в "дедушку",наконец,
уверенность в смерти его на каторге - все вместе усиливало нерешительность
Жавера.
У него было возникла мысль потребовать, чтобы старикпредъявил
документ. Но если этот человек не Жан Вальжан и не старый почтенный рантье,
то, по всей вероятности, это один из молодцов, искусно впутанных в темный
клубок парижских преступлений, один из главарей опасной шайки, подающий
милостыню, чтобы прикрыть этим другие свои качества, - старый, испытанный
прием! Конечно, у него есть сообщники, соучастники, есть квартиры, где он
намеревался укрыться. Петли, которые он делал, кружа по улицам, доказывали,
что это не просто старик. Задержать его сразу же - значило бы "зарезать
курицу, несущую золотые яйца". Почему бы не повременить? Жавербыл
совершенно уверен, что он от него не уйдет.
Итак, он шел несколько озадаченный, сотни раз спрашивая себя, кто же
эта загадочная личность.
И лишь на улице Понтуаз при ярком свете из кабачка он узнал Жана
Вальжана; теперь сомнений у него уже не оставалось.
В этом мире есть два существа, испытывающие равный по силе глубокий
внутренний трепет: мать, нашедшая ребенка, и тигр, схвативший добычу. Жавер
ощутил именно такой трепет.
Как только он уверился, что перед ним Жан Вальжан, опасный каторжник,
он подумал о том, что взял с собой всего лишь двух помощников и послал за
подкреплением к полицейскому приставу улицы Понтуаз. Прежде чем сорвать
ветку терновника, надевают перчатки.
Из-за промедления и остановки в переулке Ролен для совещания с
полицейскими Жавер чуть было не потерял след. Однако он быстро сообразил,
что Жан Вальжан постарается положить между собою и своими преследователями
препятствие - реку. Он склонил голову и задумался, подобноищейке,
обнюхивающей землю, чтобы не сбиться с пути. С присущим ему непогрешимым
инстинктом Жавер пошел прямо к Аустерлицкому мосту и спросил сборщика
пошлины:
- Вы не видали мужчину с маленькой девочкой?
- Да, я взял с него два су, - ответил сборщик.
Этот ответ осветил положение. Жавер ступил на мост как раз в ту минуту,
когда Жан Вальжан, держа Козетту за руку, переходил освещенное луной
пространство. Увидев, что он направился к Зеленой дороге, Жавер вспомнил о
тупике Жанро, представлявшем собой ловушку, вспомнил и о единственном выходе
из прямой стены на Пикпюс. Он, как выражаются охотники, "обложил зверя" тут
же, обходным путем, послав одного из своих помощников стеречь этот выход. Он
задержал направлявшийся в Арсенал для смены караула патруль и заставил его
следовать за собой. В подобной игре солдаты - козыри. Кроме того, есть
правило: хочешь загнать кабана - будь опытным охотником и имей побольше
собак. Приняв все эти меры, представив себе, что Жан Вальжан зажат между
тупиком справа, полицейским- слева, а сзади - им самим, Жавером, он понюхал
табаку.
И вот началась игра. Это был момент упоительной сатанинской радости; он
позволил человеку идти впереди себя, зная, что человек в его власти, желая
по возможности отдалить момент ареста и наслаждаясь сознанием, что этот с
виду свободный человек на самом делепойман.Онобволакивалего
сладострастным взглядом паука, позволяющего мухе полетать, иликота,
позволяющего мыши побегать. Когти и клешни ощущают чудовищную чувственную
радость, порождаемую барахтаньем животного в их мертвой хватке. Какое
наслаждение - душить!
Жавер ликовал! Петли его сети были надежны. Он был уверен в успехе;
оставалось сжать кулак.
Как бы ни был решителен и силен, как бы ни был охвачен решимостью
отчаяния Жан Вальжан, Жаверу, у которого была столь многочисленная свита,
мысль о сопротивлении беглеца казалась невозможной.
Он медленно подвигался вперед, обыскивая и обшаривая по пути все углы и
закоулки, словно карманы вора.
Когда же он достиг центра паутины, то мухи там не оказалось.
Легко себе представить его ярость.
Он расспросил своего дозорного, стерегшего Прямую стену и Пикпюс. Тот,
находясь безотлучно на своем посту, не видел, чтобы здесь проходил мужчина.
Случается, что олень уже взят за рога - и вдруг его как не бывало; он
уходит, хотя бы даже вся свора собак повисла на нем. Тут самые опытные
охотники разводят руками. Даже Дювивье, Линьивиль и Депрез - и те не знают,
что сказать. Одна из таких неудач заставила Артонжа воскликнуть: "Это не
олень, а оборотень!"
Сейчас Жавер охотно повторил бы этот возглас.
Его разочарование больше походило на бессильную ярость.
Как Наполеон допустил ошибки в войне с Россией, Александр - в войне с
Индией, Цезарь - в африканской войне, Кир - в скифской, так и Жавер допустил
ошибки в походе на Жана Вальжана. Жавер, быть может, сделал промах, медля
признать в нем бывшего каторжника. Ему следовало доверитьсяпервому
впечатлению. Жавер сделал промах, не арестовав его прямо на месте, в лачуге
Горбо. Он сделал промах, не арестовав его на улице Понтуаз,когда
окончательно удостоверился, что это Жан Вальжан. Он сделал промах, совещаясь
на перекрестке Ролен со своими помощниками, облитый ярким лунным светом.
Конечно, обмен мнениями полезен; не мешает знать и выспросить, что думают
ищейки, заслуживающие доверия. Но охотник, преследующий таких беспокойных
животных, как волк и каторжник, должен быть очень предусмотрительным. Жавер,
озабоченный тем, чтобы пустить гончих по верному следу, вспугнул зверя, дав
ему учуять свору и скрыться. Основной промах Жавера заключался в том, что,
напав на Аустерлицком мосту на след Жана Вальжана, он повел страшную и
вместе с тем детскую игру, стараясь удержать такого человека, как Жан
Вальжан, на кончике нити. Жавер мнил себя сильнее, чем он был на самом деле;
он решил, что может поиграть в кошки-мышки со львом. В то же время Жавер
думал, что он недостаточно силен, когда счел необходимым послать за
подкреплением. Роковая предусмотрительность, повлекшая за собою потерю
драгоценного времени! Хотя Жавер и совершил все эти ошибки, все же он
оставался одним из самых знающих и исполнительных сыщиков, когда-либо
существовавших на свете. Он в полном смысле слова был тем, что на охотничьем
языке называется "выжлец". Но кто же без греха?
И на великих стратегов находит затмение.
Подобно тому, как множество свитых бечевок образуют канат, нередко
огромная глупость является всего лишь суммой глупостей мелких. Рассучите
канат, бечеву за бечевой, рассмотрите, каждую в отдельности, мельчайшие
решающие причины, приведшие к большой глупости, и вы легко поймете все. "И
только-то", - скажете вы. Но скрутите, свяжите их снова - и вы увидите, как
это страшно. Это Аттила, который стоит в нерешительности между Марцианом на
Востоке и Валентинианом на Западе: это Аннибал, который мешкает в Капуе; это
Дантон, засыпающий в Арсисе-на-Обе.
Как бы то ни было, когда Жавер увидел, что Жан Вальжан ускользнул от
него, он не потерял головы. Полный уверенности, что бежавший от полицейского
надзора каторжник не мог уйти далеко, он расставил стражу, устроил западни и
засады и всю ночь рыскал по кварталу. Первое, что ему бросилось в глаза, это
непорядок с уличным фонарем: его веревка была обрезана. Однако эта важная
улика ввела его в заблуждение и заставила направить поиски в сторону тупика
Жанро. В этом тупике встречаются довольно низкие стены, выходящие в сады,
которые прилегают к огромным невозделанным участкам земли. По-видимому, Жан
Вальжан бежал в этом направлении. Если бы он забежал в тупик Жанро подальше,
это было бы его гибелью. Жавер так тщательно обшарил сады и участки, словно
искал иголку.
На рассвете он оставил двух сметливых людей на страже, а сам вернулся в
префектуру, устыженный, словно пойманный вором сыщик.
* КНИГА ШЕСТАЯ. МАЛЫЙ ПИКПЮС *
Глава первая. УЛИЦА ПИКПЮС, НОМЕР 62
Полвека назад ворота дома номер 62 по улице Малый Пикпюс ничем не
отличались от любых ворот. За этими воротами, по обыкновению гостеприимно
полуоткрытыми, не было ничего мрачного: там виднелся двор, окруженный
стенами, увитыми виноградом, да слонявшийся по двору привратник. Над стеной,
в глубине, можно было заметить высокие деревья. Когда луч солнца оживлял
двор, а стаканчик вина оживлял привратника, трудно было пройти мимо дома
номер 62 по улице Малый Пикпюс, не унося с собой представления о чем-то
радостном. Однако место, промелькнувшее перед вашими глазами, было мрачное
место.
Порог встречал вас улыбкой; дом молился и стенал.
Если вам удавалось пройти мимо привратника, - что было отнюдь не
просто, вернее почти для всех невозможно, ибо существовало некое "Сезам,
откройся!", которое следовало знать, - итак, если вам удавалось миновать
привратника, то вы входили направо, в маленькие сенцы, откуда вела наверх
лестница, словно сдавленная между двумя стенами и такая узкая,что
подниматься по ней мог только один человек; если эта лестница не отвращала
вас своей канареечного цвета окраской и коричневым плинтусом, если вы
отваживались подняться по ней, то, пройдя первую площадку, затем вторую, вы
попадали в коридор второго этажа, где клеевая желтая краска и коричневый
плинтус продолжали вас преследовать с каким-то спокойным ожесточением.
Лестница и коридор освещались двумя великолепными окнами. Коридор делал
поворот и становился темным. Если вы огибали этот мыс, то, пройдя несколько
шагов, оказывались перед дверью, тем более таинственной, что она не была
заперта. Толкнув ее, вы попадали в маленькую квадратною комнату размером
около шести футов, с плиточным полом, вымытую, чистую, холодную, оклеенною
светло-желтыми обоями с зелеными цветочками, по пятнадцати су за рулон.
Бледный хмурый свет проникал слева, сквозь маленькие стекла большого
решетчатого окна почти во всю ширину стены. Вы оглядываетесь, но никого не
видите; прислушиваетесь, но ни шагов, ни звука голоса не слышите. Стены
голы, комната ничем не обставлена; даже стула, и того нет.
Вы снова оглядываетесь и замечаетевстене,напротивдвери,
четырехугольное отверстие приблизительно в квадратныйфут,забранное
железной решеткой из пересекающихся черных крепких узловатых прутьев,
образующих мелкие квадраты - я бы даже сказал, почти петли, примерно дюйма в
полтора по диагонали Зеленые цветочки светло-желтых обоев спокойно и ровно
тянутся до этих железных прутьев, не пугаясь соседства и не разлетаясь от
него вихрем во все стороны. Если предположить, что нашлось бы живое существо
такой удивительной худобы, которая позволила бы ему попытаться влезть или
вылезть сквозь это квадратное отверстие, то решетка все равно помешала бы
этому. Но если она служила преградой телу, то не препятствовала взгляду,
иными словами - душе. Казалось, это было предусмотрено, ибо за решеткой, но
не совсем вплотную к ней была вделана в стену жестяная пластинка, вся
пробитая дырочками, более мелкими, чем в шумовке. Внизу в этой пластинке
была прорезана щель, точь-в-точь как в почтовом ящике.Направоот
зарешеченного отверстия висел проволочный шнур, прикрепленный к рычажку
звонка.
Если за этот шнурок дергали, то звонил колокольчик, и тогда где-то
совсем близко раздавался голос, заставлявший вас вздрогнуть.
- Кто там? - спрашивал голос.
Это был нежный женский голос, такой нежный, что казался скорбным.
Но здесь необходимо было знать магическое слово. Если вы его не знали,
то голос умолкал, и стена вновь погружалась в безмолвие, словно по другую ее
сторону царила могильная, потревоженная вами на мгновение тьма.
Если же магическое слово вам было известно, то голос говорил:
- Войдите направо.
Тогда вы замечали направо, против окна, дверь с застекленной верхней
рамой, выкрашенную в серый цвет. Вы нажимали дверную ручку, переступали
порог и испытывали точно такое же впечатление, как если бы вошли в ложу
бенуара, когда решетка еще не опущена, а люстра не зажжена. Действительно,
вы как будто попадали в узкую театральную ложу, еле освещенную скупым
светом, льющимся сквозь стеклянную дверь, с двумя старыми стульями и
растрепанной циновкой, - в настоящую ложу с высоким, по грудь, барьером, к
которому была прибита сверху пластинка черного дерева. Эта ложа была забрана
решеткой; только не деревянной позолоченной решеткой, как в Опере, но
уродливой, грубо, кое-как сколоченной решетчатой рамой из железных брусьев,
прикрепленных к стене огромными скрепами, похожими на сжатые кулаки.
Несколько мгновений спустя, когда вы начинали привыкать к этому
полумраку подвала, вы пытались проникнуть взглядом за решетку. Но не дальше
как в шести дюймах за нею перед вами вставала преграда из черных ставен,
связанных и укрепленных деревянными перекладинами светло-коричневого цвета.
То были складные ставни, состоявшие из длинных и тонких полос, закрывавших
всю решетку. Они всегда были закрыты.
Спустя несколько минут за ставнями раздавался голос:
- Я здесь. Что вам угодно?
Это был голос той, которую вы любили, а порою той, которую вы обожали.
Но вы никого не видели. Слышно было лишь едва уловимое дыхание. Казалось,
вам вещает дух, заклинаниями вызванный из могилы.
При благоприятных для вас условиях, что случалось очень редко, одна из
узких полос какой-нибудь ставни приоткрывалась, и дух превращался в видение.
За решеткой, за ставнями, вы различали, насколько это допускала решетка,
чью-то голову, вернее, рот и подбородок; все остальное было скрыто черным
покрывалом. Вы видели черный апостольник и смутные очертания фигуры,
закутанной в черный саван. Голова говорила с вами, но не смотрела на вас и
не улыбалась.
Падавший из-за вашей спины свет был рассчитан на то, чтобы вы видели
фигуру светлой, а она вас - темным. Освещение было символическим.
Ваш взор силится проникнуть сквозь отверстие. Плотная мгла окутывает
фигуру в трауре. Ваши глаза стараются разглядеть во мгле, что окружает это
видение. Но вскоре вы убеждаетесь, что разглядеть ничего нельзя. Вы видите
ночь, пустоту, тьму, зимний туман, смешанный с испарениями, исходящими от
могил; вокруг жуткий покой, тишина, в которой ничего нельзя уловить, даже
вздоха, мрак, в котором ничего нельзя различить, даже призрака.
Вы видите внутренность монастыря.
Это внутренность угрюмого и сурового дома, именуемого монастырем
бернардинок Неустанного поклонения. Ложа, где вы находитесь, - приемная.
Голос, который вы услышали, - голос дежурной послушницы, всегда неподвижно
сидящей за стеной, возле квадратного отверстия, и защищенной, словно двойным
забралом, железной решеткой и жестяной пластинкой с множеством отверстий.
В приемной было окно, выходившее на свет божий, а внутри монастыря ни
одного окна не было, - вот почему в забранной решеткой ложе царил такой
мрак. Взоры мирян не смели проникать в это священное место.
Однако по ту сторону мрака был свет; в смерти таилась жизнь. Хотя Малый
Пикпюс был самым строгим из всех монастырей, мы постараемся проникнуть туда,
поможем проникнуть туда и читателю и расскажем, не переступая границ
дозволенного, о том, чего никогда ни один рассказчик не видел, а потому и не
мог рассказать.
Глава вторая. УСТАВ МАРТИНА ВЕРГА
Этот монастырь, существовавший задолго до 1824 года на улице Малый
Пикпюс, был общиной бернардинок, соблюдавших устав Мартина Верга.
Следовательно, эти бернардинки принадлежали не к Клерво-как
бернардинцы, но к Сито - как бенедиктинцы; иными словами, их покровителем
был не святой Бернар, а святой Бенедикт.
Кто когда-либо перелистывал старые фолианты, тот знает, что Мартин
Верга основал в 1425 году конгрегацию бернардинок-бенедиктинок, главная
церковь которой находилась в Саламанке, а подчиненная ей - в Алкале.
Конгрегация разветвилась по всем католическим странам Европы.
Слияние одного ордена с другим не представляло ничего необычайного для
латинской церкви. Только с одним орденом св. Бенедикта, о котором идет речь,
связаны, не считая конгрегации с уставом Мартина Верга, ещечетыре
конгрегации: две в Италии - Монте-Кассини и св. Юстины Падуанской; две во
Франции - Клюни и Сен-Мор, и еще девять орденов - Валомброза, Грамон,
целестинцы, камальдульцы, картезианцы, смиренные, орден Масличной горы,
орден св. Сильвестра и, наконец, Сито; Сито, являвшийся длядругих
орденом-стволом, представлял собою отпрыск ордена св. Бенедикта. Основание
Сито св. Робертом, аббатом Молемским в епархии Лангр, восходит к 1098 году.
Однако св. Бенедикт еще в 529 году, в возрасте семнадцати лет, изгнал
дьявола, жившего в древнем Аполлоновом храме и удалившегося потом в пустыню
Субиако (он был тогда стар; уж не пожелал ли он стать отшельником?).
После устава кармелиток, которые должныходитьбосыми,носить
нагрудники, сплетенные из ивовых прутьев, и никогда не садиться, самым
суровым является устав бернардинок-бенедиктинок Мартина Верга. Они носят
черную одежду и апостольник, который, согласно велению св. Бенедикта,
доходит им до подбородка. Саржевое платье с широкими рукавами, широкое
шерстяное покрывало, апостольник, доходящий до подбородка и срезанный
четырехугольником на груди, головная повязка, спускающаяся до самых глаз, -
вот их одежда. Все - черное, кроме белой головной повязки. Послушницы носят
такую же одежду, но только белую. Принявшие монашеский обет носят на поясе
четки.
Бернардинки-бенедиктинкиМартина Верга соблюдают "неустанное
поклонение", так же как бенедиктинки, называемые сестрами Святого причастия,
которым в начале этого столетия принадлежали в Париже два монастыря: один в
Тампле, другой на Новой Сент-Женевьевской улице. Однако орден бернардинок-
бенедиктинок Малого Пикпюса, о которых идет речь, был совершенно не похож
на орден сестер Святогопричастия,обосновавшихсянаНовой Сент-
Женевьевской улице и в Тампле. В их уставах было множество различий;
различна была и одежда. Бернардинки-бенедиктинки Малого Пикпюса носили
черные апостольники, бенедиктинки Святого причастия и сНовой Сент-
Женевьевской улицы - белые; кроме того, у них на груди висело серебряное
или медное позолоченное изображение чаши со святыми дарами, приблизительно в
три дюйма длиной. Монахини Малого Пикпюса этого изображения чаши со святыми
дарами не носили. Общее для монастыря Малый Пикпюс и для монастыря Тампль
неустанное поклонение отнюдь не мешает этим двум орденам быть совершенно
разными. Только в соблюдении одного этого правила и заключается сходство
сестер Святого причастия и бернардинок Мартина Верга, подобно двум другим,
резко отличным один от другого и порой даже враждующим орденам: итальянской
Оратории, основанной Филиппом де Нери во Флоренции, и французской Оратории,
основанной Пьером де Берюль в Париже, которые тем не менее сходятся в
ревностном изучении и прославлении всех тайн, относящихся к детству, жизни и
смерти Иисуса Христа, а также Пресвятой девы. Оратория парижская притязала
на первенство, ибо Филипп де Нери был только святым, тогда как Пьер де
Берюль был еще и кардиналом.
Вернемся к суровому испанскому уставу Мартина Верга.
Бернардинки-бенедиктинки, соблюдающие этот устав, весьгодедят
постное, постом и в многие другие показанные им дни вообще воздерживаются от
пищи, встают, прерывая первый крепкий сон, чтобы между часом и тремя ночи
читать молитвенник и петь утреню. Весь год они спят на грубых простынях и на
соломе, никогда не топят печей, не моются, каждую пятницу подвергают себя
бичеванию, соблюдают обет молчания, разговаривают между собой лишь во время
короткого отдыха и в течение полугода - от 14 сентября,праздника
Воздвиженья, и до Пасхи - носят рубашки из колючей шерстяной материи.
Полгода - это послабление, по уставу их следует носить весь год; но
шерстяная рубашка, невыносимая во время летней жары, вызывала лихорадку и
нервные судороги. Надо было ограничить ношение такой одежды. Но даже при
этом послаблении, когда монахини 14 сентября вновь облачаются в эти рубашки,
их все равно несколько дней лихорадит. Послушание, бедность, целомудрие,
безвыходное пребывание в монастырских стенах - вот их обеты, отягченные к
тому же уставом.
Настоятельница избирается сроком на три года монахинями, которые
называются "матери -изборщицы", ибо они имеют в капитуле право решающего
голоса. Настоятельница может быть избрана вновь только дважды; таким
образом, самый долгий допустимый срок правления настоятельницы - девять лет.
Монахини никогда не видят священника, совершающего богослужение, так
как он всегда закрыт от них саржевым занавесом девяти футов высотой. Во
время проповеди, когда священнослужитель стоит на амвоне, они опускают на
лицо покрывала. Они всегда должны говорить тихо, ходить, опустив глаза долу,
с поникшей головой. Лишь один мужчина пользуется правом доступа в монастырь
- это архиепископ, стоящий во главе епархии.
Впрочем, еще садовник; но садовник - старик; чтобы он всегда был в саду
один, а монахини были предупреждены о его присутствии, дабы избежать с ним
встречи, к его колену привязывают бубенчик.
Монахини подчиняются настоятельнице, и подчинение их беспредельно и
беспрекословно. Этоканоническаядуховнаяпокорностьвовсейее
самоотреченности. Они повинуются, словно голосу Христа, ut uoci Christi,
жесту, малейшему знаку, ad nutum, ad primum signum, повинуются немедленно, с
радостью, с решимостью, со слепымпослушанием,prompte,hilariter,
perseveranter et caeca quadam obedientia, словно подпилок в руке рабочего,
quasi limam in manibus fabri, и не имеют права ни читать, ни писать без
особого разрешения - legere vel scribere non addiscerit sine expressa
superioris licentia.
Каждая из них совершает то, что называется искуплением. Искупление -
это раскаяние во всех грехах, во всех ошибках, во всех провинностях, во всех
насилиях, во всех несправедливостях, во всех преступлениях, совершаемых на
земле. Последовательно, в продолжение двенадцати часов, от четырех часов
пополудни и до четырех часов утра или от четырех часов утра до четырех часов
пополудни, сестра-монахиня, совершающая "искупление", стоит на коленях на
каменном полу перед святыми дарами, скрестив на груди руки, с веревкой на
шее. Когда она уже больше не в силах преодолеть усталость, она ложится
ничком, крестообразно раскинув руки; это все, что она может себе позволить.
В таком положении она молится за всех грешников мира. В этом есть почти
божественное величие.
Так как этот обряд исполняется у столба, на котором горит свеча, то в
монастыре так же часто говорится "совершать искупление", как и "стоять у
столба". Монахини из смирения дажепредпочитаютпоследнююформулу,
заключающую в себе мысль о каре и унижении.
"Совершать искупление" является делом, поглощающим всю душу. Сестра,
стоящая у столба, не обернется, даже если сзади ударит молния.
Кроме того, передсвятымидарамипостояннонаходитсядругая
коленопреклоненная монахиня. Стояние длится час. Монахини сменяются, как
солдаты на карауле. В этом-то и заключается неустанное поклонение.
Настоятельницы и монахини носят почти всегдаимена,отмечающие
какое-нибудь исключительно важное событие из жизни Иисуса Христа, а не имена
святых или мучениц, например: мать Рождество, мать Зачатие, мать Введение,
мать Страсти господни. Впрочем, имена в честь святых не воспрещены.
Если ты на них смотришь, то видишь только их рот. У всех желтые зубы.
Зубная щетка никогда не проникала в монастырь. Чистить зубы - значит ступить
на вершину той лестницы, у подножия которой начертано: погубить свою душу.
Они не говорят моя или мой. У них нет ничего своего, и они ничем не
должны дорожить. Всякую вещь они называют наша, например: наше покрывало,
наши четки; даже о своей рубашке они скажут: "наша рубашка". Иногда они
привыкают к какому-нибудь небольшому предмету: молитвеннику,святыне,
образку. Но как только они замечают, что начинают дорожить этим предметом,
они обязаны отдать его. Они вспоминают слова св. Терезы, которой одна
знатная дама во время своего пострижения сказала: "Позвольте мне послать за
Библией - ею я очень дорожу". - "А! Так вы чем-то дорожите? Тогда не идите к
нам".
Всем монахиням воспрещается затворять свои двери, иметь свой уголок,
свою комнату. Кельи должны быть всегда открыты. Когда одна монахиня
обращается к другой, она произносит: "Хвала и поклонение святым дарам
престола!" А другая отвечает: "Во веки веков". То же самое повторяется,
когда одна монахиня стучит в келью другой. Едва она прикоснется к двери, а
уж из кельи кроткий голос поспешно отвечает: "Во веки веков!" Как всякий
обряд, это, в силу привычки, делается машинально; часто одна отвечает: "Во
веки веков" еще до того, как первая успела произнести: "Хвала и поклонение
святым дарам престола", тем более что это довольно длинная фраза. У
визитандинок входящая произносит: Аvе Maria {"Радуйся, Мария" (лат.) -
первые слова молитвы.}, а та, к кому входят, отвечает: Gratia plena
{"Благодатная" (лат.) -буквально,иcпoлненнaяблагодати,прелести
(продолжение той же молитвы).}. Это их приветствие, которое действительно
"исполнено прелести".
Каждый час в монастырской церкви слышатся три удара колокола. По этому
сигналу настоятельница, матери-изборщицы, сестры, принявшие монашеский обет,
послушницы, служки, белицы прерывают свою речь, мысль, дела и все вместе
произносят, если пробило, например, пять часов: "В пять часов и на всякий
час хвала и поклонение святым дарам престола!" Если пробило восемь: "В
восемь часов и на всякий час" и т. д., смотря по тому, какой час прозвонил
колокол.
Этот обычай, преследующий цель прерывать мысль и неустанно направлять
ее к богу, существует во многих общинах; видоизменяется лишь форма. Так,
например, в общине Младенца Иисуса говорят: "В этот час и на всякий час да
пламенеет в сердце моем любовь к Иисусу!"
Бенедиктинки-бернардинки Мартина Верга, затворницы Малого Пикпюса, вот
уже пятьдесят лет совершают службу торжественно, придерживаясь строгого
монастырского распева, и всегда полным голосом в продолжение всей службы.
Всюду, где в требнике стоит звездочка, они делают паузу и тихо произносят:
"Иисус, Мария, Иосиф". Заупокойную службу они поют на низких нотах, едва
доступных женскомуголосу.Впечатлениеполучаетсязахватывающееи
трагическое.
Монахини Малого Пикпюса устроили под главным алтарем церкви склеп,
чтобы хоронить в нем сестер своей общины. Однако "правительство", как они
говорят, не разрешило, чтобы туда опускали гробы. Таким образом, после
смерти они покидали монастырь. Это огорчало и смущало их, как нарушение
устава.
Они выхлопотали право, хоть и в слабое себе утешение, быть погребенными
в особый час, в особом уголке старинного кладбища Вожирар, расположенного на
земле, некогда принадлежавшей общине.
По четвергам монахини выстаивают позднюю обедню, вечерню ивсе
церковные службы точно так же, как и в воскресенье. Кроме того, они
тщательно соблюдают все малые праздники, о которых люди светские и понятия
не имеют, установленные щедрой рукою церкви когда-то во Франции и до сих пор
еще устанавливаемые ею в Испании и в Италии. Часы стояния монахинь
бесконечны. Что же касается количества и продолжительности молитв, то лучшее
представление о них дают наивные слова одной монахини: "Молитвы белиц тяжки,
молитвы послушниц тяжелее, а молитвы принявших постриг еще тяжелее".
Раз в неделю созывается капитул, где председательствует настоятельница
и присутствуют матери-изборщицы. Все монахини поочередно опускаются перед
ними на колени на каменный пол и каются вслух в тех провинностях и грехах,
которые они совершили в течение недели. После исповеди матери-изборщицы
совещаются и во всеуслышание налагают епитимью.
Кроме исповеди вслух, во время которой перечисляются все сколько-нибудь
серьезные грехи, существует так называемый повин для малых прегрешений.
Повиниться - значит пасть ниц перед настоятельницей во время богослужения и
оставаться в этом положении до тех пор, пока та, которую величают не иначе,
как "матушка", не даст понять кающейся, постучав пальцем по церковной
скамье, что та может встать. Винятся во всяких пустяках: разбили стакан,
разорвали покрывало, случайно опоздали на несколько секунд к богослужению,
сфальшивили, когда пели в церкви, и т. д. Повин совершается добровольно;
повинница (это слово здесь этимологически вполне оправданно) сама обвиняет
себя и сама выбирает для себя наказание. В праздники и воскресные дни четыре
клирошанки поют псалмы перед большим аналоем с четырьмя столешницами.
Однажды какая-то клирошанка при пении псалма, начинавшегося с Ессе {Сей
(лат.).}, громко взяла вместо Ессе три ноты - ut, si, sol; за свою
рассеянность она должна была приносить повин в продолжение всей службы. Грех
ее усугубило то, что весь капитул рассмеялся.
Когда какую-нибудь монахиню вызывают в приемную, то, будь это даже сама
настоятельница, она, как мы уже упоминали, опускает покрывало так, что виден
лишь ее рот.
Только настоятельница имеет право общаться с посторонними. Прочие могут
видеться с ближайшими родственниками, и то редко. Если изредка кто-либо из
посторонних выразит желание повидать монахиню, которую знавал или любил в
миру, то ему приходится вести длительные переговоры. Если разрешения о
свидании просит женщина, то его иногда дают; монахиняприходит,и
посетительница беседует с ней через ставни, которые открываются лишь для
матери или для сестры. Само собой разумеется, мужчинам в подобной просьбе
отказывают.
Таков устав св. Бенедикта, строгость которого еще усилил Мартин Верга.
Эти монахини не веселы, не свежи, не румяны, какими часто бывают
монахини других орденов. Они бледны и суровы. Между 1825 и 1830 годом три из
них сошли с ума.
Глава третья. СТРОГОСТИ
В этом монастыре надо по крайней мере два года, а иногда и четыре,
пробыть белицей и четыре года послушницей. Редко кто принимает великий
постриг ранее двадцати трех-двадцати четырехлет.Бернардинки-
бенедиктинки из конгрегации Мартина Верга не допускают в свой орден вдов.
В кельях они разнообразными и ведомыми им одним способами предаются
умерщвлению плоти, о чем они никому не должны говорить.
В тот день, когда послушница принимает постриг, она облачается в свой
лучший наряд, голову ей убирают белыми розами, помадят волосы, завивают их;
затем она простирается ниц; на нее набрасывают большое черное покрывало и
читают над ней отходную. Затем монахини становятся в два ряда: один, проходя
мимо нее, печально поет: "Наша сестра умерла", а другой отвечает ликующе:
"Жива во Иисусе Христе!"
В описываемую нами эпоху при монастыре существовал закрытый пансион.
Воспитанницы пансиона девушки благородного происхождения и почтивсе
богатые; среди них находились девицы Сент-Олер, Белиссен и одна англичанка,
носившая знатную католическую фамилию Тальбот. Девушкам, воспитываемым
монахинями в четырех стенах, прививалось отвращение к миру и к светскому
кругу интересов. Одна из них как-то сказала нам: "При виде мостовой я вся
содрогалась". Они носили голубые платья и белые чепчики, на груди у них
приколото было изображение Святого духа из золоченого серебра или меди. По
большим праздникам, как, например, в день св. Марты, в знак особой милости
они удостаивались величайшего счастья - облачаться в монашескую одежду,
целый день выстаивать службы и совершать обряды по уставу св. Бенедикта.
Вначале монахини давали им свои черные одежды. Однако настоятельница
запретила давать одежду, сочтя это делом богопротивным. Это разрешалось
только послушницам. Любопытно, что исполнение роли монахинь, допускаемое и
,
,
-
1
.
2
.
3
,
.
4
.
5
:
6
-
!
7
.
8
-
,
-
.
9
,
.
10
,
.
11
,
,
12
,
13
.
,
14
,
,
,
15
,
.
16
,
17
,
.
18
.
19
,
20
,
21
.
:
22
-
!
,
.
,
23
!
24
.
25
,
,
,
26
.
,
27
.
.
28
29
30
31
32
.
33
34
35
36
37
-
,
-
38
,
,
39
.
,
40
,
,
41
,
,
42
,
,
,
43
,
,
44
.
45
.
46
.
,
47
.
48
,
49
,
,
,
,
,
-
50
.
51
,
52
,
,
,
,
53
,
.
,
,
54
,
,
55
.
,
.
56
,
.
,
57
.
,
58
.
59
.
.
60
,
61
,
62
.
63
-
,
64
.
,
65
,
,
,
.
66
,
67
.
,
68
.
,
,
69
.
70
.
,
71
,
,
72
,
,
,
,
73
,
.
74
75
.
.
76
.
77
,
,
,
78
,
,
,
79
.
,
,
80
.
81
.
,
82
,
,
,
83
.
,
,
84
-
,
,
85
,
-
,
86
.
87
,
.
88
,
,
,
89
.
90
.
91
,
,
,
,
,
92
,
,
,
.
93
-
:
,
94
.
.
95
,
.
96
.
,
97
-
,
.
98
.
,
.
99
.
.
100
.
,
.
,
101
,
,
,
-
.
102
,
,
.
103
104
105
106
107
.
108
109
110
111
112
-
,
.
113
.
,
114
,
,
.
.
115
,
116
.
117
.
118
-
?
-
.
119
-
,
-
.
120
:
121
-
?
122
-
?
-
.
123
-
.
124
,
,
125
.
126
-
,
!
,
-
.
-
!
127
,
.
128
,
,
129
.
.
130
-
?
-
.
131
-
,
!
132
-
.
.
.
133
,
,
134
.
,
.
135
.
136
,
137
,
.
138
.
,
139
,
140
,
.
,
141
.
,
.
,
142
,
-
,
143
.
,
144
,
,
,
145
.
-
;
146
,
.
147
,
,
148
,
.
149
,
150
,
,
151
,
152
-
,
.
153
,
,
,
154
.
155
,
,
156
,
.
157
,
:
158
.
,
.
159
,
.
,
160
,
,
,
,
161
.
162
,
.
;
163
.
164
?
,
165
?
?
166
,
,
-
,
167
,
,
168
?
,
169
!
,
170
,
.
.
,
171
.
172
,
,
,
,
,
-
173
,
.
174
.
.
175
176
177
178
179
.
180
181
182
183
184
,
.
185
.
,
186
.
187
,
-
188
,
,
,
189
;
,
,
.
190
,
.
191
-
.
192
-
.
;
193
,
.
194
,
.
195
.
196
,
,
-
.
197
,
,
198
,
,
,
,
,
199
,
-
.
200
,
.
201
;
202
.
,
.
203
,
,
-
,
204
.
,
-
,
205
-
.
206
.
207
:
"
,
;
,
208
;
,
209
"
.
210
,
,
211
.
.
212
,
.
213
,
.
214
,
;
,
;
215
-
,
;
216
,
.
-
,
217
;
?
,
218
,
?
219
,
220
.
.
221
-
!
-
:
-
!
222
.
223
.
224
.
225
"
?
"
-
,
.
226
.
,
227
,
,
228
.
,
,
229
.
,
230
.
231
,
,
,
.
232
;
,
,
233
,
-
.
234
?
?
.
235
,
.
236
,
,
237
.
238
239
240
241
242
.
243
244
245
246
247
,
.
248
.
249
,
,
.
250
.
251
-
!
-
,
.
252
.
253
-
,
!
254
.
255
-
!
,
?
-
.
256
,
,
,
257
,
.
258
,
.
,
259
,
-
.
260
,
.
261
,
.
262
.
263
-
,
!
-
,
.
-
264
,
?
,
?
265
?
;
,
266
,
?
!
,
267
,
.
,
,
.
268
!
!
?
269
?
270
.
,
271
,
,
.
,
272
.
273
-
?
-
.
274
-
!
!
-
.
-
275
,
,
-
,
276
.
?
277
-
,
-
,
-
-
?
278
-
,
-
.
279
,
.
280
.
281
-
,
!
.
282
-
!
-
!
-
.
283
-
?
-
.
284
-
?
.
285
:
,
286
,
,
287
.
288
,
.
289
,
,
.
290
:
291
-
:
"
,
,
.
-
292
!
"
,
-
,
293
,
-
,
.
294
?
295
,
,
,
296
,
.
297
.
,
,
,
298
.
,
.
299
-
?
300
-
?
,
,
-
.
301
-
,
?
302
.
303
-
!
;
.
304
,
.
,
305
.
,
.
306
-
?
307
-
!
.
308
-
,
.
309
-
.
310
-
,
.
311
-
,
!
.
312
.
,
,
313
-
,
,
314
,
315
.
316
-
!
-
.
317
-
,
-
,
,
,
318
?
-
.
-
,
-
319
,
.
320
-
-
?
321
-
.
322
-
-
,
-
.
323
-
!
-
.
324
:
325
-
!
.
326
-
,
-
.
327
-
.
,
-
328
.
329
,
,
330
.
331
.
332
-
,
,
-
333
!
!
,
!
334
,
.
335
-
?
-
.
336
-
.
?
337
-
,
,
338
,
,
.
.
339
,
340
,
.
341
-
,
-
.
-
.
342
-
,
?
343
-
-
,
.
-
,
344
,
.
345
-
.
,
,
346
.
.
347
,
.
.
348
-
!
.
.
349
-
-
!
,
,
?
-
.
350
,
.
351
,
,
352
.
.
,
353
,
.
354
,
;
355
,
,
.
356
,
,
,
357
,
.
,
358
:
359
-
,
,
!
360
!
.
.
-
361
!
362
363
364
365
366
,
,
367
368
369
370
371
,
,
,
,
372
.
373
,
,
374
-
,
,
375
.
-
,
376
.
,
.
377
,
,
.
378
.
,
;
,
379
.
,
,
380
.
-
381
.
,
.
382
.
383
,
.
384
,
,
385
-
.
386
,
387
,
,
388
,
.
389
,
-
,
390
,
,
-
,
,
391
,
;
,
392
,
393
-
.
394
,
-
395
.
,
;
396
,
397
.
:
"
!
"
398
.
399
400
,
,
401
-
.
,
-
402
,
-
,
403
;
-
,
,
404
.
405
.
406
.
,
407
,
,
408
.
,
409
,
,
.
410
,
,
,
411
412
,
.
413
,
.
.
414
.
.
.
415
?
?
.
416
,
,
"
"
417
,
.
418
,
.
419
.
420
.
,
421
.
422
,
.
,
423
,
,
424
425
"
"
426
.
-
,
427
.
,
?
428
,
,
429
"
"
.
?
430
.
,
,
,
431
"
"
;
,
,
432
-
;
"
"
,
433
.
"
"
,
.
434
.
435
"
"
.
436
,
,
437
.
"
"
"
?
"
438
:
"
.
,
,
.
439
"
.
440
-
,
.
441
.
"
,
"
,
-
.
442
,
443
-
-
444
,
"
,
"
.
,
445
;
;
446
,
,
.
!
447
.
,
448
,
,
449
.
"
,
,
450
,
,
.
451
,
452
"
.
453
.
454
,
455
,
,
456
,
.
457
"
"
458
.
,
,
459
,
,
,
460
.
461
:
462
;
,
463
,
,
.
464
465
.
,
466
,
.
"
467
"
!
"
"
!
468
.
469
,
,
470
,
.
471
.
472
,
-
,
473
,
,
474
.
,
,
,
475
.
476
,
477
,
.
,
478
:
-
,
479
;
-
,
480
,
,
,
481
,
482
,
,
483
,
;
,
,
484
.
,
485
.
486
,
487
.
488
,
,
489
,
.
490
,
.
491
?
492
.
493
,
494
:
.
,
495
,
,
496
.
.
497
;
;
498
.
,
499
,
:
500
"
,
501
,
"
!
502
,
,
;
503
.
504
.
505
.
506
,
,
,
,
-
507
,
508
509
510
,
-
.
511
,
-
,
512
,
"
"
,
,
513
-
514
.
515
,
516
.
,
517
,
,
,
518
,
,
519
,
,
-
,
520
!
,
,
,
,
521
.
,
,
,
,
522
.
-
"
523
,
"
.
?
524
,
.
525
,
,
,
526
.
527
528
;
.
529
,
530
:
,
,
,
.
531
.
532
,
,
,
533
,
534
.
535
,
.
536
-
537
.
,
538
539
-
.
,
,
540
,
.
541
542
:
543
-
?
544
-
,
,
-
.
545
.
,
546
,
,
547
.
,
,
548
,
,
549
.
,
,
"
"
550
,
,
.
551
552
.
-
.
,
553
:
-
554
.
,
,
555
,
-
,
-
,
,
556
.
557
.
;
558
,
,
,
559
,
560
.
561
,
,
,
562
.
563
,
.
564
-
!
565
!
.
;
566
.
567
,
568
,
,
,
569
.
570
,
571
,
.
572
,
.
573
.
574
,
.
,
575
,
,
.
576
,
-
;
577
,
.
578
.
,
-
,
579
.
:
"
580
,
!
"
581
.
582
.
583
,
-
584
,
-
,
-
,
585
.
,
,
,
586
.
587
.
,
,
588
.
,
,
589
,
.
,
590
,
.
591
,
;
,
592
,
.
,
593
,
,
.
,
594
,
,
,
595
.
,
,
596
,
597
,
,
598
,
.
,
;
599
,
-
.
600
,
,
601
.
,
602
!
,
603
,
-
604
.
,
605
"
"
.
?
606
.
607
,
,
608
.
609
,
,
,
,
610
,
,
.
"
611
-
"
,
-
.
,
-
,
612
.
,
613
:
,
;
614
,
-
-
.
615
,
,
616
,
.
,
617
,
,
618
.
,
,
619
:
.
620
621
.
,
,
622
.
-
,
623
.
,
624
.
,
625
.
626
,
627
,
,
.
628
629
630
631
632
633
*
.
*
634
.
,
635
636
637
638
639
640
.
,
641
,
:
,
642
,
,
.
,
643
,
.
644
,
,
645
,
-
646
.
,
,
647
.
648
;
.
649
,
-
650
,
,
"
,
651
!
"
,
,
-
,
652
,
,
,
653
,
,
654
;
655
,
656
,
,
,
,
657
,
658
-
.
659
.
660
.
,
,
661
,
,
,
662
.
,
663
,
,
,
,
,
664
-
,
.
665
,
666
.
,
667
;
,
,
.
668
,
;
,
.
669
,
,
670
,
671
,
672
-
,
,
673
-
674
,
675
.
,
676
,
677
,
678
.
,
,
679
-
.
,
,
,
680
,
681
,
,
.
682
,
-
-
.
683
,
684
.
685
,
,
-
686
,
.
687
-
?
-
.
688
,
,
.
689
.
,
690
,
,
691
,
.
692
,
:
693
-
.
694
,
,
695
,
.
,
696
,
697
,
,
.
,
698
,
699
,
,
700
,
-
,
,
,
701
.
702
;
,
,
703
,
,
-
,
704
,
.
705
,
706
,
.
707
,
708
-
.
709
,
,
710
.
.
711
:
712
-
.
?
713
,
,
,
.
714
.
.
,
715
,
.
716
,
,
717
-
,
.
718
,
,
,
,
719
-
,
,
;
720
.
,
721
.
,
722
.
723
-
,
724
,
-
.
.
725
.
726
.
,
727
.
,
.
728
,
,
,
,
,
729
;
,
,
,
730
,
,
,
.
731
.
732
,
733
.
,
,
-
.
734
,
,
-
,
735
,
,
,
736
,
.
737
,
,
738
,
-
739
.
.
740
;
.
741
,
,
742
,
743
,
,
,
744
.
745
746
747
748
749
.
750
751
752
753
754
,
755
,
,
.
756
,
-
757
,
-
;
,
758
,
.
759
-
,
,
760
-
,
761
,
-
.
762
.
763
764
.
.
,
,
765
,
,
766
:
-
-
.
;
767
-
-
,
-
,
,
768
,
,
,
,
,
769
.
,
,
;
,
770
-
,
.
.
771
.
,
,
.
772
.
,
,
773
,
774
(
;
?
)
.
775
,
,
776
,
,
,
777
-
.
778
,
,
.
,
779
.
,
780
,
,
781
,
,
,
-
782
.
-
,
.
783
,
.
784
.
785
-
"
786
"
,
,
,
787
:
788
,
-
.
-
789
,
,
790
,
-
791
.
;
792
.
-
793
,
-
794
-
;
,
795
,
796
.
797
.
798
799
.
800
,
,
801
:
802
,
,
,
803
,
804
,
,
805
,
.
806
,
,
807
.
808
.
809
-
,
,
810
,
811
,
,
,
812
.
813
,
,
,
814
,
,
815
-
,
816
,
-
.
817
-
,
;
818
,
,
819
.
.
820
,
,
821
.
,
,
,
822
-
,
823
.
824
,
825
"
-
"
,
826
.
;
827
,
-
.
828
,
,
829
.
830
,
,
831
.
,
,
,
832
.
833
-
,
.
834
,
;
-
;
835
,
,
836
,
.
837
,
838
.
839
.
,
,
,
840
,
,
,
,
,
841
,
,
,
,
,
842
,
,
843
,
,
844
-
845
.
846
,
.
-
847
,
,
,
848
,
,
,
849
.
,
,
850
851
,
-
,
"
"
,
852
,
,
853
.
,
854
,
;
,
.
855
.
856
.
857
,
,
858
"
"
,
"
859
"
.
,
860
.
861
"
"
,
.
,
862
,
,
.
863
,
864
.
.
,
865
.
-
.
866
,
867
-
,
868
,
:
,
,
,
869
.
,
.
870
,
.
.
871
.
-
872
,
:
.
873
.
,
874
.
,
:
,
875
;
:
"
"
.
876
-
:
,
,
877
.
,
,
878
.
.
,
879
:
"
880
-
"
.
-
"
!
-
?
881
"
.
882
,
,
883
.
.
884
,
:
"
885
!
"
:
"
"
.
,
886
.
,
887
:
"
!
"
888
,
,
,
;
:
"
889
"
,
:
"
890
"
,
.
891
:
"
,
"
(
.
)
-
892
.
,
,
,
:
893
"
"
(
.
)
-
,
,
894
(
)
.
.
,
895
"
"
.
896
.
897
,
-
,
,
,
898
,
,
,
,
899
,
,
,
:
"
900
!
"
:
"
901
"
.
.
,
,
902
.
903
,
904
,
;
.
,
905
,
:
"
906
!
"
907
-
,
,
908
,
909
,
.
910
,
,
:
911
"
,
,
"
.
,
912
.
913
.
914
,
915
.
"
"
,
916
,
,
.
,
917
.
,
918
.
919
,
,
920
,
,
921
,
.
922
,
923
,
.
,
924
,
925
,
-
926
.
927
.
,
928
:
"
,
929
,
"
.
930
,
931
-
.
932
,
933
.
-
934
.
935
,
-
936
,
.
937
-
938
,
,
,
939
"
"
,
,
940
,
.
:
,
941
,
,
942
,
,
.
.
;
943
(
)
944
.
945
.
946
-
,
947
(
.
)
.
,
-
,
,
;
948
.
949
,
.
950
-
,
,
951
,
,
,
,
952
.
953
.
954
,
.
-
955
,
956
,
.
957
,
;
,
958
,
959
.
,
960
.
961
.
,
.
962
,
,
,
963
.
.
964
.
965
966
967
968
969
.
970
971
972
973
974
,
,
975
.
976
-
.
-
977
.
978
979
,
.
980
,
,
981
,
,
,
;
982
;
983
.
:
,
984
,
:
"
"
,
:
985
"
!
"
986
.
987
988
;
-
,
,
989
.
,
990
,
991
.
-
:
"
992
"
.
,
993
.
994
,
,
,
.
,
995
-
,
996
.
.
997
.
998
,
.
999
.
,
,
1000