преступлению. Дух злого умысла вторгся в их политику. 1830 год зародился в 1823 году. Испанский поход в их решениях стал аргументом в пользу насилия и рискованных авантюр "священного права". Франция, восстановив el rey neto {Единственно достойный король (иcп.) - формула испанского абсолютизма.} в Испании, легко могла восстановить неограниченную королевскую власть и у себя. Приняв послушание солдата за согласие нации, Бурбоны совершили опасную ошибку. Подобное легковерие губит троны. Не следует дремать ни под тенью мансенилового дерева, ни под крылом армии. Но возвратимся к кораблю "Орион". Во время маневров армии под командованием принца-генералиссимуса в Средиземном море крейсировала эскадра. Мы уже упоминали, что "Орион" принадлежал к этой эскадре и что буря вынудила его зайти в Тулонский порт. Появление военного корабля в гавани таит в себе некую притягательную силу и занимает воображение толпы. Это зрелище величественно, а толпа любит все величественное. Линейный корабль, борющийся состихией,-примеродногоиз прекраснейших столкновений человеческого гения с могуществом природы. Линейный корабль представляет собой сочетание частей, от самых тяжелых, какие только существуют, да самых невесомых, ибо ему приходится сталкиваться с тремя состояниями вещества сразу - твердым, жидким и газообразным - и бороться против всех трех. У него есть одиннадцать железных когтей, чтобы цепляться за гранит на дне морском, и больше крыльев и надкрылий, чем у летучих насекомых, чтобы ловить в облаках попутный ветер. Его дыхание вылетает из ста двадцати пушек, словно из чудовищных оркестровых труб, и надменно вторит грому. Океан пытается сбить его с путиустрашающим однообразием своих волн, но у корабля есть душа - компас, дающий ему совет и неизменно указывающий на север. В темные ночи его сигнальные фонари заменяют звезды. Итак, против ветра у него есть канат и парус, против волн - дерево, против скал - железо, медь и свинец,противмрака - свет,против беспредельного простора - магнитная стрелка. Чтобы получить представление о гигантских размерах всех этих отдельных частей, которые в совокупности составляют линейный корабль, достаточно в гавани Бреста или Тулона войти внутрь шестиэтажного стапеля. Это, так сказать, защитный колпак над строящимся судном. Вон та огромная балка - рея; массивная деревянная колонна, лежащая на земле и видная, насколько хватает глаз, - грот-мачта. Ее длина, если считать от основания в трюме до верхушки, теряющейся в облаках, равна шестидесяти саженям, а ее диаметр у основания равен трем футам. Английская грот-мачта возвышается на двести семнадцать футов над грузовой линией судна. Во флоте наших предков употреблялись якорные канаты, у нас - якорные цепи. Обыкновенный круг корабельных цепей одного стопушечного судна имеет четыре фута в высоту, двадцать футов в ширину и восемь футов в толщину. А сколько требуетсястроительного материала, чтобы построить такой корабль? - спросите вы. Три тысячи кубических метров. Это настоящий плавучий лес. Кроме того, надо заметить, что здесь идет речь о военном судне, построенном сорок лет тому назад, о простом парусном судне; паровой двигатель, находившийся в те времена еще в младенческом состоянии, добавил позднее новые чудеса к диковинному сооружению, именуемому военным кораблем. В наше время, например, смешанного типа винтовое судно представляет собою изумительную машину под парусами, поверхность которых равна трем тысячам квадратных метров, и с паровым котлом в две тысячи пятьсот лошадиных сил. Не говоря уже об этих поразительных новинках в судостроительном искусстве, даже старинное судно Христофора Колумба или Рюитера представляет собою один из величайших образцов человеческой изобретательности. Силы его так женеистощимы,какнеистощимыдуновениявоздуха,посылаемые бесконечностью; оно собирает ветер в свои паруса, оно не теряется среди необъятной водной равнины, оно плывет, оно царит. Но наступает час, когда буря переламывает рею длиною в шестьдесят футов, словно соломинку, когда ветер гнет, словно тростник, грот-мачту вышиною в четыреста футов, когда якорь, который весит десять тысяч фунтов, ломается в пасти волн, как крючок рыболова в челюстях щуки, когда чудовищные пушки испускают жалобный и бессильный рев, уносимый ветром в мрак и пустоту, когда вся эта мощь и все это величие исчезают перед лицом высшего величия и высшей мощи. Зрелище величайшей силы, пришедшей в состояние величайшей слабости, всегда заставляет людей задумываться. Вот почему в гаванях наблюдается такое множество любопытных, которые, сами хорошо не понимая зачем, толкутся около удивительных орудий войны и мореходства. И вот ежедневно, с утра до вечера, набережные, мол и откосы шлюза Тулонской гавани были усеяны толпами праздношатающихся и "зевак", как говорят в Париже, у которых только и было дело, что глазеть на "Орион". Корабль был поврежден уже давно. Во время предшествовавших плаваний на его подводную часть налипли такие толстые слои ракушек, что скорость его наполовину уменьшилась. В прошлом году корабль вытащили на сушу, чтобы соскоблить их, а затем он вновь ушел в море. Но соскабливание повредило крепления подводной части. Вблизи Балеарских островов наружная обшивка судна пострадала от ветpa и отстала, а так как внутреннюю обшивку тогда не делали из листового железа, то судно дало течь. Бешено налетевший на него полуденный ветер пробил пушечный порт на бакборте и решетчатый помост на гальюне, а также повредил руслени фок-мачты. Вследствие этих повреждений "Орион" возвратился в Тулонскую гавань. Он бросил якорь около Арсенала. Судно снаряжали и чинили. Со стороны штирборта корпус корабля не был поврежден, но несколько досок обшивки были, как это обычно делается, кое-где оторваны, чтобы внутрь мог проникнуть свежий воздух. Однажды утром толпа, глазевшая на корабль, оказалась свидетельницей несчастного случая. Экипаж занят был креплением парусов. Марсовой, который должен был взять верхний угол грот-марселя на штирборте, потерял равновесие. Он вдруг покачнулся, толпа, собравшаяся на набережной Арсенала, испустила крик; голова перевесила туловище, и человек повернулся вокруг реи, простирая руки к бездне. Падая, он успел ухватиться за перты под реей, сначала одной, а затем и другой рукой, и повис в воздухе. Под ним, на головокружительной глубине, расстилалось море. От сильного толчка при его падении перты стали раскачиваться, словно качели. Человек летал на этой веревке из стороны в сторону, подобно камню в праще. Помочь ему - значило подвергнуться страшному риску. Ни один матрос - все это были недавно призванные на военную службу местные рыбаки - не отважился на это. Несчастный марсовой устал; разглядеть его лицо, искаженное смертельным ужасом, было невозможно, но по всем его движениям было ясно, что силы у него иссякают. Руки его словно вывертывались в страшных судорогах. Каждая его попытка подтянуться только усиливала колебание снасти. Он не кричал, чтобы не изнемочь окончательно. Все ожидали, что он вот-вот выпустит веревку, и время от времени отворачивались, чтобы не видеть его падения. Бывают такие минуты, когда конец веревки, жердь, ветка олицетворяют собою жизнь; страшно видеть, как отделяется от них живое существо и падает, словно спелый плод. Вдруг все заметили человека, карабкающегося по снастям с ловкостью оцелота. Человек этот был в красной одежде - значит, каторжник; на нем была зеленая шапка - значит, приговорен к каторге пожизненно. Когда он достиг марса, порыв ветра сорвал с него зеленую шапку и обнажил седую голову; человек этот был немолод. Действительно, один из каторжников, посланных из острога работать на судне, сразу же подбежал к вахтенному офицеру и, среди смятения и суматохи, в то время как все матросы дрожали и не двигались с места, попросил офицера разрешить ему рискнуть жизнью для спасения марсового. По утвердительному знаку офицера он одним ударом молотка разбил цепь, прикованную к кольцу на его ноге, взял веревку и бросился на ванты. Никто не заметил, как легко была разбита цепь. Вспомнили об этом впоследствии. В мгновение ока онбылуженарее.Нанесколькосекунд приостановившись, он, казалось, взглядом измерял ее длину. Эти секунды, пока ветер раскачивал марсового на конце веревки, показались вечностью тем, кто смотрел на него. Наконец каторжник взглянул на небо, потом сделал шаг вперед. Толпа перевела дыхание. Он бегом побежал по рее. Добравшись до ее края, он привязал к ней один конец веревки, которую захватил с собою, а другой оставил висеть свободным, затем начал на руках скользить по веревке вниз. Всеми овладела невыразимая тревога: вместо одного человека теперь над бездной висели двое. Казалось, паук готовился схватить муху; только здесь паук нес жизнь, а не смерть. Десять тысяч глаз были прикованы к этим людям. Ни единого возгласа, ни единого слова; все трепещут, у всех сдвинуты брови. Все затаили дыхание, словно боясь усилить малейшим дуновением ветер, который раскачивал двух несчастных. Между тем каторжнику удалось спуститься к матросу. И как раз вовремя: еще минута, и изнемогший, отчаявшийся человек сорвался бы в бездну. Каторжник одной рукой крепко обвязал его веревкой, за которую сам держался другою, и вот все увидели, как он снова взобрался на рею и подтянул К себе наверх матроса. С минуту он подержал его там, чтобы дать ему собраться с силами, потом схватил его на руки и понес по рее до эзельгофта, а оттуда до марса, и тут передал его на руки товарищей. Толпа принялась рукоплескать; некоторые из старых надзирателей смены каторжников заплакали, женщины на набережной обнимались,слышенбыл единодушный, звучавший какой-то яростью умиления крик: "Помиловать его!" А он, считая своим долгом немедленно сойти вниз, чтобы присоединиться к партии каторжников, и желая побыстрее это сделать, скользнул по такелажу и побежал по нижней рее. Все взоры устремились на него. И тут толпу охватил страх: то ли от усталости, то ли по причине головокружения, он вдруг приостановился и как будто покачнулся. Вдруг толпа испустила громкий вопль - каторжник упал в море. Падение грозило ему гибелью. Фрегат "Альхесирас" стоял на якоре возле "Ориона", и несчастный упал между двух кораблей. Боялись, как бы он не попал под один из них. Четыре человека бросились к шлюпке. Толпа подбадривала их; всех снова охватила тревога. Человек не выплывал. Он канул в море, не возмутив поверхности, словно упал в бочку с маслом. Погружали лот, ныряли. Тщетно! Искали до самого вечера, но ни живым, ни мертвым его не нашли. На следующий день в тулонской газете появилась заметка: "17 ноября 1823 года. Вчера каторжник из партии, работавшей на борту "Ориона", спасая матроса, упал в море и утонул. Тело его найти не удалось. Предполагают, что он попал между свай головной части Арсенала. В тюремных списках человек этот числился под N 9430, имя его - Жан Вальжан". * КНИГА ТРЕТЬЯ. ИСПОЛНЕНИЕ ОБЕЩАНИЯ, ДАННОГО УМЕРШЕЙ * Глава первая. ВОПРОС О ВОДОСНАБЖЕНИИ В МОНФЕРМЕЙЛЕ Монфермейль расположен между Ливри и Шелем, на южном конце высокого плато, отделяющего Урк от Марны. Теперь это довольно большой торговый городок, украшенный выбеленными виллами,аповоскреснымдням- жизнерадостными горожанами. В 1823 году в Монфермейле не было ни такого количества белых вилл, ни такого множества довольных горожан: это было всего лишь сельцо, затерянное среди лесов. Правда, здесь кое-где попадались дачи в стиле минувшего столетия, которые легко можно было узнать по их барскому виду, по характерным для той эпохи балконам витого железа и продолговатым окнам, маленькие стекла которых переливались на белом фонезакрытых внутренних ставней всевозможными зеленымиоттенками.Темнеменее Монфермейль был всего лишь сельцом. Ни ушедшие на покой торговцы сукном, ни отдыхавшие на даче судейские еще не набрели на него. Это был тихий, прелестный уголок, ничего более собой непредставлявший.Тамвели деревенский образ жизни, привольный, дешевый и простой. Только воды было мало, так как сельцо стояло на высоком месте. За водой приходилось идти довольно далеко. Конец села, который ближе к Ганьи, черпал воду из великолепных лесных прудов; противоположный конец, со стороны Шеля, там, где была церковь, питьевую воду мог брать только из родничка на склоне горы, близ дороги на Шель, приблизительно в четверти часа ходьбы от Монфермейля. Таким образом, запасти воду было для каждой семьи довольно тяжелой обязанностью. Зажиточные дома, аристократия, в том числе хозяин трактира Тенардье, платили по лиару за ведро воды старичку, который исполнял обязанности водовоза в Монфермейле и зарабатывал около восьми су в день. Но старичок летом работал до семи часов вечера, а зимой до пяти, и как только темнело, как только закрывались ставни в нижних этажах, тот, у кого не оставалось воды для питья, должен был идти за ней сам или обходиться без воды до утра. Мысль о воде приводила в ужас несчастное создание, которое читатель, может статься, не забыл, - маленькую Козетту. Вспомните, что держать Козетту было выгодно супругам Тенардье по двумя причинам: они брали плату с матери и заставляли работать дитя. И когда мать перестала присылать деньги, а из предыдущих глав читатель знает, почему, Тенардье все же оставили девочку у себя. Она заменяла им служанку. Когда воды не хватало, за ней посылали Козетту. И девочка, умиравшая от страха при одной мысли, что ей придется ночью идти к роднику, тщательно следила, чтобы в доме всегда была вода. Рождество 1823 года праздновалось в Монфермейле особенно торжественно. В первую половину зимы погода стояла мягкая; не было еще ни морозов, ни метелей. Приехавшие из Парижа фокусники получили у мэра разрешение поставить балаганы на главной улице, а компания странствующих торговцев, в силу такой же льготы, построила будки на Церковной площади до самой улицы Хлебопеков, где находилась, как известно, харчевня Тенардье. Весь этот люд наводнял постоялые дворы и кабаки, внося шумную и веселую струю в спокойную жизнь глухого села. В качестве добросовестного историка мы должны даже упомянуть о том, что среди всевозможных диковин, появившихся на площади, был зверинец, где уродливые шуты в лохмотьях, неизвестно откуда взявшиеся, показывали крестьянам Монфермейля в 1823 году одного из тех ужасных бразильских кондоров, которых королевский музей приобрел лишь в 1845 году и у которых глаза похожи на трехцветную кокарду. Если не ошибаюсь, зоологи называют эту птицу Caracara Polyborus; она принадлежит к разряду хищников и семейству ястребиных. Старые бравые солдаты-бонапартисты, жившие на покое в селе, приходили с благоговением поглядеть на эту птицу. Шуты уверяли, что трехцветная кокарда - явление исключительное, созданное богом для их зверинца. В сочельник возчики и странствующие торговцы сидели в харчевне Тенардье вокруг стола, на котором горели свечи. Харчевня ничем не отличалась от любого кабачка: столы, оловянные жбаны, бутылки; пьяницы, курильщики; мало света, много шума. Впрочем, два модных в ту пору предмета на другом столе свидетельствовали о том, что это был 1823 год, а именно: калейдоскоп и лампа из белой жести. Кабатчица присматривала за ужином, поспевавшим в жарко пылавшей печи; супруг ее пил с гостями, толкуя о политике. Кроме разговоров политических, главной темой которых была война в Испании и его светлость герцог Ангулемский, в шуме голосов можно было различить замечания, имевшие чисто местный интерес: - Вон сколько выжали вина в Нантерском и Сюренском округах! Кто считал, что получит бочек десять, получил двенадцать. Из-под давила ручьями текло. - Как же так? Виноград-то ведь еще не поспел? - В тех местах не надо ждать, пока поспеет. Если собираешь спелый, так вино, чуть весна, и загустело. - Стало быть, это совсем слабое вино? - У них вина еще слабее, чем тут. А виноград собирать нужно, когда он зеленый. И т. д. Слышались выкрики мельника: - Разве мы можем отвечать за то, что насыпано в мешки? Там попадается всякая всячина, копаться с ней нам недосуг, вот и приходится пускать все как есть под жернов. Там и куколь, и медунка, и ржавинка, и вика, и журавлиный горох, и конопля, и лисий хвост, и видимо-невидимо всякой другой дряни, не считая мелких камешков, которых другой раз полно в зерне, особенно в бретонском. Мне такая же охота молоть эту бретонскую рожь, как пильщику распиливать бревна, в которые набиты гвозди. Посудите сами, сколько трухи попадает в помол. А потом народ жалуется на плохую муку. И зря! Мы не виноваты. Косарь, сидевший у простенка за столиком с землевладельцем, который торговался с ним из-за цены на весенние луговые работы, говорил: - Что трава сырая, беды никакой нет. Ее даже спорей косить. Роса полезна. Но все одно, трава эта ваша молоденькая и пока что неподатливая. Уж очень нежна, так и клонится под косой. И т. д. Козетта сидела на своем обычном месте: на перекладине кухонного стола около очага. В лохмотьях, в деревянных башмаках на босу ногу, она, при свете очага, вязала шерстяные чулки для девочек Тенардье. Под стульями играл котенок. Из соседней комнаты доносились смех и звонкие голоса Эпонины и Азельмы. В углу, возле печки, на гвозде висела плеть. Порой в харчевню врывался пронзительный плач ребенка. Это кричал сын хозяйки, родившийся в одну из предыдущих зим, "неизвестно почему, - говорила она, - наверно, из-за холода". Ему шел четвертый год. Мать хотя и выкормила его, но не любила. Когда отчаянные вопли малыша становились слишком докучными, Тенардье говорил жене: "Слышишь, как твой сын развизжался. Пойди-ка погляди, чего ему там надо". "А ну его! Надоел он мне!" - отзывалась мать. И покинутый ребенок продолжал кричать в потемках. Глава вторая. ДВА ЗАКОНЧЕННЫХ ПОРТРЕТА До сей поры в этой книге чета Тенардье была обрисована лишь в профиль; пришло время рассмотреть их со всех сторон и под всеми их личинами. Самому Тенардье только что перевалило за пятьдесят. Возраст г-жи Тенардье приближался к сорока годам, что для женщины равно пятидесяти; таким образом, между мужем и женою не было разницы в возрасте. Быть может, читатель со времени своего первого знакомства с супругой Тенардье сохранил еще некоторые воспоминания об этой белокурой, румяной, жирной, мясистой, широкоплечей, подвижной дылде. Она происходила, как мы уже говорили, из породы тех дикарок-великанш, что ломаются вярмарочных балаганах, привязав булыжники к волосам. Она все делала по дому: стлала постели, убирала комнаты, мыла посуду, стряпала - одним словом, была и грозой, и ясным днем, и злым духом этого трактира. Ее единственной служанкой была Козетта - мышонок в услужении у слона. Все дрожало при звуке ее голоса: стекла, мебель, люди. Ее широкое лицо, усеянное веснушками, напоминало шумовку. У нее росла борода. Это был крючник, переодетый в женское платье. Она мастерски умела ругаться и хвалилась тем, что ударом кулака разбивает орех. Если бы не романы, которые она читала и которые порой странным образом пробуждали в кабатчице жеманницу, то никому никогда не пришло бы в голову назвать ее женщиной. Она представляла собой сочетание рыночной торговки с мечтательной девицей. Услышав, как она разговаривает, вы бы сказали "Это жандарм"; понаблюдав, как она пьянствует, вы бы сказали: "Это извозчик", увидев, как она обращается с Козеттой, вы бы сказали "Это палач". Когда она молчала, изо рта у нее торчал зуб. Сам Тенардье был худой, бледный, костлявый, тощий, тщедушный человечек, казавшийся болезненным, хотя обладал несокрушимым здоровьем, - с этого начиналось присущее ему плутовство. Обычно он из предосторожности улыбался и был вежлив почти со всеми, даже с нищими, которым отказывал в милостыне. У него был взгляд хорька и вид литератора. Он очень был похож на портреты аббата Делиля. Он всем напоказ пил вместе с возчиками. Никому никогда не удавалось напоить его допьяна. Он не выпускал изо рта большую трубку, носил блузу, а под блузой - старый черный сюртук. Он старался произвести впечатление человека начитанного и притом материалиста. Чтобы придать своим словам вес, он часто упоминал имена Вольтера, Реналя, Парни и даже, как ни странно, святого Августина. Он утверждал, что у него есть своя "система". Сверх тогоонбылотъявленныймошенник.Мошенник-философ.Такая разновидность существует. Читатель помнит, что он выдавал себя за солдата. Несколько приукрашивая, он рассказывал, что в бытность свою сержантом не то 6-го, не то 9-го легиона он один против целого эскадрона "гусар смерти" прикрыл своим телом от картечи "опасно раненного генерала" и спас ему жизнь. Этот случай послужил ему поводом украсить свой дом блестящей вывеской, а окрестному люду - прозвать его харчевню "кабачком сержанта Ватерлоо". Он был либерал, классик и бонапартист. Он внес свое имя в список жертвователей на "Убежище". В селе толковали, что он когда-то готовился в священники. Однако мы полагаем, что готовился он всего-навсего в трактирщики. Этот негодяй смешанной масти был, по всей вероятности, во Фландрии фламандцем из Лилля, в Париже - французом, в Брюсселе - бельгийцем и чувствовал себя как дома по обе стороны границы. Его подвиг под Ватерлоо известен. Как видит читатель, он его слегка приукрасил. Смена удач и неудач, хитроумные уловки, рискованные предприятия - из этого состояла его жизнь; нечистая совесть влечет за собой треволнения. Не лишено вероятности, что в бурные времена, связанные с 18 июня 1815 года, Тенардье принадлежал к той разновидности маркитантов-мародеров, о которых мы упоминали выше и которые,всюду разъезжая, продавали одним, грабили других и, руководимые чутьем, следовали обычно всей семьей - муж, жена и дети - в какой-нибудь тележке, запряженной хромоногой лошаденкой, за движущимися впереди частями армии-победительницы. Завершив кампанию, заработав, как он выражался, "малость деньжат", он поселился в Монфермейле, где и открыл харчевню. "Деньжата", состоявшие из кошельков и часов, золотых перстней и серебряных крестов, собранных им во время жатвы на бороздах, усеянных трупами, все же не могли обеспечить его надолго. В движениях Тенардье было нечто прямолинейное, что отдавало казармой, когда он бранился, и семинарией, когда он осенял себя крестом. Это был краснобай, который выдавал себя за ученого. Однако школьный учитель заметил, что разговор у него "с изъянцем". Счетапроезжающимонсоставлял превосходно, но опытный глаз обнаружил бы в них орфографические ошибки. Тенардье был скрытен, жаден, ленив и хитер. Он не брезговал служанками, и потому его жена их больше не держала. Великанша была ревнива. Ей казалось, что этот тщедушный желтый человечек является предметом соблазна для всех женщин. Сверх того Тенардье, человек коварный и хорошо владевший собой, был мошенником из породы осторожных. Этот вид мошенников - наихудший; ему свойственно лицемерие. Это не означает, что Тенардье был не способен прийти в такую же ярость, как и его жена, что, впрочем, бывало с ним не столь уж часто. Но так как он злобился на весь род людской, так как в нем постоянно пылало горнило глубочайшей ненависти, так как он принадлежал к числу людей, которые постоянно мстят, которые обвиняют все окружающее во всех своих неудачах и несчастьях и, словно их обиды вполне законны, всегда готовы взвалить на первого встречного весь груз разочарований, банкротств и бедствий своей жизни, то в иные минуты, когда все эти чувства, поднимаясь, подобно дрожжам, пенились у него на губах и застилали ему глаза, он становился ужасен. Горе тому, кто вставал на его пути в это мгновение! Помимо всех своих прочих свойств, Тенардье былнаблюдателени проницателен, болтлив или молчалив, в зависимости от обстоятельств, и всегда чрезвычайно смышлен. В его взгляде бы то нечто, напоминавшее взгляд моряка, привыкшего, щурясь, смотреть в подзорную трубу. Тенардье был государственным мужем. Всякий входящий первый раз в его харчевню при взгляде на жену Тенардье говорил себе: "Вот кто хозяин дома". Заблуждение! Она не была даже хозяйкой. И хозяином и хозяйкой был ее супруг. Она лишь исполняла, придумывал он. Путем какого-то магнетического воздействия, незаметного, но постоянного, он управлял всем. Ему достаточно было слова, а иногда лишь знака, и мастодонт повиновался. Для г-жи Тенардье, хотя она и не отдавала себе в этом отчета, ее муж являлся каким-то особенным, высшим существом. Ей можно было поставить в заслугу ее поведение: никогда, даже если б и возник у нее разлад с "господином Тенардье" (гипотеза, впрочем, немыслимая), она "при чужих людях" ни в чем бы не стала ему перечить. Она никогда не совершалa ошибки, которую так часто совершают жены и которую на парламентском языке именуют "подрывом власти". Хотя их единодушие имело конечной целью зло, но в покорности жены своему мужу таилось благоговейное преклонение. Эта гора мяса, этот ураган повиновался мановению мизинца тщедушного деспота. В этом проявлял себя, пусть в искаженной и причудливой форме, великий, всеобщий закон: преклонение материи перед духом; иные формы уродства имеют право существовать даже в недрах вечной красоты. В Тенардье таилось что-то загадочное, отсюда и вытекало неограниченное господство этого мужчины над этой женщиной. Бывали минуты, когда он казался ей зажженным светильником; в иные она чувствовала лишь его когти. Эта женщина была существом, способным внушать страх; она любила только своих детей и боялась только своего мужа. Матерью она была потому, что относиласьк млекопитающим. Впрочем, ее материнское чувство сосредоточивалось только на дочерях и, как мы увидим в дальнейшем, не распространялось на сыновей. А мужчина - тот был поглощен одной мыслью: разбогатеть. Однако это ему не удавалось. Для такого великого таланта не находилось достойного поприща. Тенардье в Монфермейле разорялся, если только возможно разорение для круглого нуля; в Швейцарии или в Пиренеях этот голяк сделался бы миллионером. Но куда бы трактирщика ни забросила судьба, ему надо было прокормиться. Само собой разумеется, что слово "трактирщик" мы употребляем здесь в узком смысле, и оно, конечно, не простирается на все это сословие в целом. В 1823 году у Тенардье накопилось около полутора тысяч франков неотложных долгов, и это очень его тревожило. Несмотря на упорную немилость судьбы, Тенардье был из числа людей, которые прекрасно понимали то, что является у дикарей добродетелью, а у народов цивилизованных - товаром, иначе говоря, гостеприимство понимали в самом глубоком и современном значении этого слова. Вдобавок онбыл удивительно ловким браконьером, славившимся боем своего ружья. Иногда он смеялся спокойным и холодным смехом, который бывал особенно опасен. Порой у него фейерверками взлетали исповедуемые им теории кабацкого ремесла. У него были свои профессиональные правила, которые он вдалбливал жене. "Обязанность кабатчика, - толковал он ей однажды яростным шепотом, - уметь продавать первому встречному еду, покой, свет, тепло,грязные простыни, служанку, блох, улыбки; останавливать прохожих, опустошать тощие кошельки и честно облегчать толстую мошну; почтительно предлагать приют путешествующей семье, содрать с мужчины, ощипать женщину, слупить с ребенка; ставить в счет окно открытое, окно закрытое, угол около очага, кресло, стул, табурет, скамейку, перину, матрац, охапкусоломы;знать,насколько повреждают зеркало отражения гостей, и брать за это деньги и, черт подери, любым способом заставить путника платить за все, даже за мух, которых проглотила его собака!" Этот мужчина и эта женщина были хитрость и злоба, сочетавшиеся браком, - омерзительный и ужасный союз. Муж раздумывал и соображал, а жена и не вспоминала одалеких кредиторах, не заботилась ни о вчерашнем, ни о завтрашнем дне, она жадно жила настоящей минутой. Таковы были эти два существа. Козетта испытывала двойной гнет: ее словно дробили мельничным жерновом и терзали клещами. Муж и жена мучили ее каждый по своему: Козетту избивали до полусмерти - в этом виновата была жена; она ходила зимой босая - в этом виноват был муж. Козетта носилась вверх и вниз по лестнице, мыла, чистила, терла, мела, бегала, выбивалась из сил, задыхалась, передвигая тяжести, и, как ни была она слабосильна, выполняла самую тяжелую работу. И ни капли жалости к ней! Свирепая хозяйка, злобный хозяин! Харчевня Тенардье была словно паутина, в которой билась и запутывалась Козетта. В этой злосчастной маленькой служанке как бы воплотился образ рабства. Это была мушка в услужении у пауков. Бедный ребенок все терпел и молчал. Что же происходит в этих младенческих душах, лишь недавно покинувших божье лоно, когда на самой заре своей жизни они, столь беззащитные, оказываются среди таких людей? Глава третья. ЛЮДЯМ - ВИНО, А ЛОШАДЯМ - ВОДА Приехали еще четыре путешественника. Козетту одолевали тяжкие думы; ей было только восемь лет, но она уже так много выстрадала, что в минуты горестной задумчивости казалась маленькой старушкой. Одно веко у нее почернело от тумака, которым наградила ее Тенардье, время от времени восклицавшая по этому поводу: "Ну и уродина же эта девчонка с фонарем под глазом!" Итак, Козетта думала о том, что настала ночь, темная ночь, что ей, на беду, неожиданно пришлось наполнить свежей водой все кувшины и графины в комнатах для новых постояльцев и что в кадке нет больше воды. Только одно соображение немного успокаивало ее: в харчевне Тенардье редко пили воду. Страдающих жаждой здесь всегда было достаточно, но это была жажда, которая охотней взывает к жбану с вином, чем к кружке с водой. Если бы кому-нибудь вздумалось потребовать стакан воды вместо стакана вина, то такого гостя все сочли бы дикарем. И все же на секунду девочка испугалась: тетка Тенардье приподняла крышку одной из кастрюлек, в которой что-то кипело на очаге, потом схватила стакан, быстро подошла к кадке с водой и отвернула кран. Ребенок, подняв голову, следил за ее движениями. Из крана потекла жиденькая струйка воды и наполнила стакан до половины. - Вот тебе на! - проговорила хозяйка. - Воды больше нет! - И замолчала. Девочка затаила дыхание. - Ничего! - продолжала Тенардье, рассматривая стакан, наполненный до половины. - Хватит! Козетта снова взялась за работу, но больше четверти часа чувствовала, как сильно колотится у нее в груди сжавшееся в комок сердце. Она считала каждую протекшую минуту и страстно желала, чтобы поскорее наступило утро. Время от времени кто-нибудь из посетителей поглядывал в окно и восклицал: "Ну и тьма! Хоть глаз выколи!" Или: "В такую погоду без фонаря только кошке по двору шататься". И Козетта дрожала от страха. Вдруг вошел один из странствующих торговцев, остановившихся в харчевне, и грубым голосом крикнул: - Почему моя лошадь не поена? - Как не поена? Ее поили, - ответила Тенардье. - А я говорю - нет, хозяйка! - возразил торговец. Козетта вылезла из-под стола. - Сударь! Право же, ваша лошадь напилась, она выпила ведро, полное ведро, я сама принесла ей воды и даже разговаривала с ней. Это была неправда. Козетта лгала. - Вот тоже выискалась: от горшка два вершка, а наврала с целую гору! - воскликнул торговец. - Говорят тебе, дрянь ты этакая, лошадь не пила! Когда ей хочется пить, она по-особому фыркает, уж я-то ее повадки знаю." Козетта стояла на своем и охрипшим от тоскливой тревоги голосом еле слышно повторяла: - Пила, вволю пила. - Врешь! - завопил торговец. - Не пила. Сейчас же дать ей воды! Козетта залезла обратно под стол. - Что верно, то верно, - сказала трактирщица, - если скотина не поена, ее надо напоить. Она огляделась по сторонам: - А где же другая скотина? Заглянув под стол, она разглядела Козетту, забившуюся в угол, почти под ногами посетителей. - Ну-ка вылезай! - крикнула она. Козетта выползла из своего убежища. - Ты, щенок! Ступай напои лошадь! - Сударыня! - робко возразила Козетта. - Воды-то ведь больше нет! Тенардье настежь распахнула дверь на улицу: - Беги принеси. Ну, живо! Козетта понурила голову и пошла за пустым ведром, стоявшим в углу около очага. Ведро было больше ее самой, девочка могла свободно поместиться в нем. Трактирщица опять подошла к очагу, зачерпнула деревяннойложкой похлебку, кипевшую в кастрюле, попробовала и проворчала: - Хватит еще воды в роднике. Подумаешь, какое дело! А зря я лук-то не отцедила. Пошарив в ящике стола, где валялись мелкие деньги, перец и чеснок, она добавила: - На, жаба, держи! На обратном пути купишь в булочной большой хлеб! Вот тебе пятнадцать су. На Козетте был передник с боковым кармашком; она молча взяла монету и сунула ее в карман. С ведром в руке неподвижно стояла она перед распахнутой дверью, словно ждала, не придет ли кто-нибудь на помощь. - Ну, живей! - крикнула трактирщица. Козетта выбежала. Дверь захлопнулась. Глава четвертая. НА СЦЕНЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ КУКЛА Ряд будок, выстроившихся на открытом воздухе, начинался от церкви, как помнит читатель, и доходил до харчевни Тенардье. Будки стояли на пути богомольцев, направлявшихся на полунощную службу, поэтому они были ярко освещены свечами в бумажных воронках, что представляло "чарующее зрелище", по выражению школьного учителя, сидевшего в это время в харчевне Тенардье. Зато ни одна звезда не светилась на небе. Будка, находившаяся как раз против двери харчевни, торговала игрушками и вся блистала мишурой, стекляшками и великолепными изделиями из жести. В первом ряду витрины, на самом видном месте, на фоне белых салфеток, торговец поместил огромную куклу, вышиной приблизительно в два фута, наряженную в розовое креповое платье, с золотыми колосьями на голове, с настоящими волосами и эмалевыми глазами. Весь день это чудо красовалось в витрине, поражая прохожих не старше десяти лет, но во всем Монфермейле не нашлось ни одной столь богатой или расточительной матери, которая купила бы эту куклу своему ребенку. Эпонина и Азельма часами любовались ею; даже Козетта, правда - украдкой, нет-нет, да и взглядывала на нее. Даже в ту минуту, когда Козетта вышла с ведром в руке, мрачная и подавленная, она не могла удержаться, чтобы не посмотреть на дивную куклу, на эту "даму", как она называла ее. Бедное дитя замерло на месте. Козетта еще не видала этой куклы вблизи. Лавочка показалась ей дворцом, а кукла - сказочным видением. Это был восторг, великолепие, богатство, счастье, возникшее в призрачном сиянии перед маленьким жалким существом, поверженным в бездонную, черную, леденящую нужду. Козетта с присущей детям простодушной и прискорбной проницательностью измеряла пропасть, отделявшую ее от этой куклы. Она говорила себе, что надо быть королевой или по меньшей мере принцессой, чтобы играть с такою "вещью". Она любовалась чудесным розовым платьем, роскошными блестящими волосами и думала: "Какая счастливица эта кукла!" И девочка не могла отвести глаза от волшебной лавки. Чем дольше она смотрела, тем сильнее изумлялась. Ей казалось, что она видит рай. За большой куклой сидели куклы поменьше, и ей представлялось, что это феи и ангелы. Торговец, который прохаживался в глубине лавочки, казался ей чуть ли не самим богом. Она так углубилась в благоговейное созерцание, что забыла обо всем, даже о поручении, которое должна была выполнить. Внезапно грубый голос трактирщицы вернул ее к действительности. - Как! Ты все еще тут торчишь, бездельница? Вот я тебе задам! Скажите, пожалуйста! Чего ей тут нужно? Погоди у меня, уродина! - кричала Тенардье; выглянув в окно, она увидела застывшую в восхищении Козетту. Схватив ведро, Козетта со всех ног помчалась за водой. Глава пятая. МАЛЮТКА ОДНА Харчевня Тенардье находилась в той части села, где была церковь, поэтому Козетта должна была идти за водой к лесному роднику, в сторону Шеля. Она больше не глядела ни на одну витрину. Пока она шла по улице Хлебопеков и мимо церкви, путь освещали ей огни лавчонок, но вскоре исчез и последний огонек в оконце последней палатки. Бедная девочка очутилась в темноте и потонула в ней. Ей стало страшно, поэтому она изо всех сил громыхала ведром. Этот шум разгонял ее одиночество. Мрак становился все гуще. На улицах не было ни души. Все же ей встретилась одна женщина; поравнявшись с девочкой, она пробормотала: - Куда это идет такая крошка? Уж не оборотень ли это? Всмотревшись, женщина узнала Козетту: - Гляди-ка! - сказала она. - Да это Жаворонок! Козетта прошла лабиринт извилистых безлюдныхулиц,накотором обрывается Монфермейль со стороны Шеля. Пока ее путь лежал между домами или даже заборами, она шла довольно смело. Время от времени сквозь щели ставен она видела отблеск свечи - то были свет, жизнь, там были люди, и это успокаивало ее. Она бессознательно замедляла шаг. Завернувзаугол последнего дома, Козетта остановилась. Идти дальше последней лавочки было трудно; идти дальше последнего дома становилось уже невозможным. Поставив ведро на землю, она запустила пальцы в волосы и принялась медленно почесывать голову, как это свойственно испуганнымиробкимдетям. Монфермейль кончился, начинались поля. Темная пустынная даль расстилалась перед нею. Безнадежно глядела она в этот мрак, где уже не было людей, где хоронились звери, где бродили, быть может, привидения. Она глядела все пристальнее, и вот она услыхала шаги зверей по траве и ясно увидела привидения, шевелившиеся среди деревьев. Она схватила ведро, страх придал ей мужества. "Ну и пусть! - воскликнула она - Я ей скажу, что там нет больше воды". И она решительно повернула в Монфермейль. Однако, сделав сотню шагов, Козетта снова остановилась иснова принялась почесывать голову. Теперь ей представилась теткаТенардье, отвратительная, страшная, с пастью гиены и сверкающими от ярости глазами. Ребенок беспомощно огляделся по сторонам. Что делать? Куда идти? Впереди - призрак хозяйки, позади - духи тьмы и лесов. И она отступила перед хозяйкой. И вновь пустилась бежать по дороге к роднику. Из села она выбежала бегом, в лес вбежала бегом, ни на что больше не глядя, ни к чему больше не прислушиваясь. Она только тогда замедлила бег, когда начала задыхаться, но и тут не остановилась. Охваченная отчаянием, она продолжала свой путь. Она бежала бегом, еле сдерживая рыдания. Ее охватил ночной шум леса. Она больше ни о чем не думала, ничего не замечала. Беспредельная ночь глядела в глаза этому крошечному созданию. С одной стороны - всеобъемлющий мрак; с другой - пылинка. От опушки леса до родника было не больше семи-восьми минут ходьбы. Дорогу Козетта знала - она ходила по ней несколько раз в день. Странное дело: она не заблудилась! Остаток инстинкта незаметно руководил ею. Впрочем, она не смотрела ни направо, ни налево, боясь увидать что-нибудь страшное в ветвях деревьев или в кустарнике. Так она дошла до родника. Это было узкое естественное углубление, размытое водой в глинистой почве, около двух футов глубиной, окруженное мхом и высокими гофрированными травами, которые называют "воротничками Генриха IV", выложенное большими камнями. Из него с тихим журчанием вытекал ручеек. Козетта даже не передохнула. Было очень темно, но она привыкла ходить за водой к роднику. Нащупав в темноте левой рукоймолодойдубок, наклонившийся над ручьем и служивший ей обычно точкой опоры, она отыскала ветку, ухватилась за нее, нагнулась и погрузила ведро в воду. Она была так возбуждена, что силы ее утроились. Нагибаясь над ручьем, она не заметила, как из кармашка ее фартука выскользнула монета и упала в воду. Козетта не видела и не слышала ее падения. Она вытащила почти полное ведро и поставила на траву. Тут она почувствовала, что изнемогает от усталости. Ей очень хотелось вернуться обратно, но наполнить ведро стоило ей таких усилий, что она больше не могла сделать ни шагу. Волей-неволей надо было отдохнуть. Она присела на корточки и замерла. Козетта закрыла глаза, потом опять открыла; она не понимала, для чего она это делает, но не открыть и не закрыть глаз она не могла. Рядом с нею в ведре колыхалась вода, разбегаясь кругами, похожими на жестяных змеек. Небо над ее головойбылозатянутотяжелымитемнымитучами, напоминавшими полотнища дыма. Трагическая маска ночи, казалось, смутно нависла над ребенком. Юпитер склонялся к закату в бездонных глубинах неба. Девочка глядела растерянным взглядом на эту огромную неведомую ей звезду, и звезда пугала ее. Планета действительно в эту минуту стояла низко над горизонтом, прорезая густой слой тумана, придававшего ей страшный багровый оттенок. Зловещий красный туман увеличивал размеры светила. Казалось, то была пламенеющая рана. С равнины дул холодный ветер. Мрачен был лес, не шелестели листья и не брезжил тот неуловимый и живой отблеск, который присущ лету. Угрожающе торчали огромные сучья. Чахлый, уродливый кустарник шуршал в прогалинах. Высокие травы извивались под северным ветром, словно угри. Ветки терновника вытягивались, как вооруженные когтями длинные руки, старающиеся схватить добычу. Вырванный сухой вереск, гонимый ветром, пролетал мимо, словно в ужасе спасаясь от чего-то. Вокруг расстилались унылые дали. От темноты кружится голова. Человеку необходим свет. Кто углубляется в мрак, тот чувствует, как у него замирает сердце. Когда перед глазами тьма, затемняется и сознание. В ночи, в непроницаемой мгле даже для самого мужественного человека таится что-то жуткое. Никто ночью не проходит один по лесу без страха. Тени и деревья - два опасных сгустка темноты. В неясной глуби возникает призрачная действительность. Непостижимое намечается в нескольких шагах от вас с отчетливостью привидения. Видишь,какв пространстве - или в мозгу - проплывает нечто смутное и неуловимое, словно мечты задремавших цветов. На горизонтевозникаюткакие-тострашные очертания. Вдыхаешь испарения огромной черной пустоты. И боязно и хочется оглянуться. Провалы в ночи, какие-то тени, вселяющие ужас, безмолвные фигуры, которые рассеиваются при вашем приближении,купыкачающихся деревьев, свинцовые лужи - отражение скорби во мраке, могильная глубина безмолвия, присутствиевсевозможныхневедомыхсуществ,таинственное колыхание ветвей, жуткие стволы деревьев, длинные пряди шелестящей травы, - перед всем этим чувствуешь себя беззащитным. Нет такого отважного сердца, которое не дрогнуло бы, не почувствовало тревоги. Испытываешь отвратительное ощущение, словно душа сливается с тьмой. Это растворение во мраке невыразимо страшно для ребенка. Леса - обители тайны и ужаса, трепет крыл младенческой души подобен предсмертному вздоху под их чудовищным сводом. Не разбираясь в своих ощущениях, Козеттачувствовала,какее обволакивает безмерный мрак природы. Ее охватил даже не ужас, а нечто более страшное, чем ужас. Она вся дрожала. Словабессильныпередатьто необычайное, что таила в себе эта дрожь и от чего замирало ее сердце. В глазах у нее появилось что-то дикое. Ей стало казаться, что она не сможет противостоять желанию снова прийти сюда завтра, в тот же час. Тогда, как бы инстинктивно, чтобы освободиться от этого странного состояния, которого она не понимала, но которое пугало ее, она принялась считать вслух: "Раз, два, три, четыре", и так до десяти, а затем опять сначала. Это вернуло ее к правильному восприятию действительности. Она почувствовала, как закоченели ее руки, которые она замочила, черпая воду. Она встала. Страх вновь охватил ее, страх естественный и непреодолимый. Одна лишь мысль владела ею -бежать, бежать без оглядки, через лес, через поля, к домам, к окнам, к зажженным свечам. Ее взгляд упал на ведро, стоявшее перед нею. И так сильна была ее боязнь хозяйки, что она не осмелилась убежать без ведра. Она ухватилась обеими руками за дужку ведра и с трудом приподняла его. Так сделала она шагов двенадцать, но полное ведро было тяжелое, и она принуждена была опять поставить его на землю. Переведя дух, она снова ухватилась за ведерную дужку. На этот раз она прошла дольше, но скоро ей пришлось опять остановиться. Отдохнув несколько секунд, она продолжала путь. Козетта шла согнувшись, понурив голову, словно старуха; тяжелое ведро оттягивало и напрягало ее худенькие ручонки; железная дужка ведра леденила онемевшие пальцы; время от времени Козетта останавливалась, и каждый раз холодная вода, выплескиваясь из ведра, обливала ее голые ножки. Это происходило в лесу, зимней ночью, вдали от человеческого взора; девочке было восемь лет. Один лишь бог взирал на это душераздирающее зрелище. Увы! Видела это, конечно, и ее мать! В мире происходят вещи, которые заставляют усопших пробуждаться в могилах. Козетта дышала с каким-то болезненным хрипом, рыдания давили ей горло, но плакать она не смела - так боялась она хозяйки даже вдали от нее. Она привыкла всегда и везде представлять ее рядом с собою. Идя очень медленно, она почти не продвигалась вперед.Напрасно старалась она сокращать время стоянок и проходить как можно больше от одной до другой. С мучительной тревогой думала она о том, что ей потребуется больше часу, чтобы вернуться в Монфермейль, и что Тенардье опять прибьет ее. Тревога примешивалась к ее ужасу перед тем, что она одна в лесу в ночную пору. Дойдя до знакомого старого каштана, она остановилась передохнуть в последний раз, на более длительный срок, а затем, собрав остаток сил, мужественно двинулась в путь. И все же бедная малютка не могла удержаться, чтобы не простонать в отчаянии: "Боже мой, боже мой!" В это мгновение она почувствовала, что ведро стало легким. Чья-то рука, показавшаяся ей огромной, схватила дужку ведра и легко приподняла его. Она вскинула голову. Высокая черная прямая фигура шагала рядом с ней в темноте. Это был мужчина, неслышно догнавший ее. Человек молча взялся за дужку ведра, которое она несла. Во всех случаях жизни человек слышит предупреждающий голос инстинкта. Ребенок не испугался. Глава шестая, КОТОРАЯ, ПОЖАЛУЙ ДОКАЗЫВАЕТ СООБРАЗИТЕЛЬНОСТЬ БАШКИ После полудня того же самого рождественского сочельника 1823 года какой-то человек довольно долго прохаживался по самой пустынной части Госпитального бульвара в Париже. Казалось, он подыскивал себе квартиру и, видимо, предпочитав самые скромные дома этой пришедшей в упадок окраины предместья Сен-Марсо. В дальнейшем мы узнаем, что этот человек действительно снял комнату в этом уединенном квартале. Как своей одеждой, так и всем своим обликом он воплощал тот тип, который можно назвать типом благородного нищего. Крайняя нужда соединялась у него с крайней опрятностью - довольно редкое сочетание, внушающее чутким сердцам двойное уважение к тому, кто так беден и так полон достоинства. На нем была круглая шляпа, очень старая и тщательно вычищенная, протертый до ниток редингот из грубого темно-желтого сукна, - в те времена этот цвет не казался странным, - закрытый старомодный жилет скарманами,черные панталоны, посеревшие на коленях, черные шерстяные чулки и грубые башмаки с медными пряжками. Он был похож на возвратившегося из эмиграции бывшего гувернера в аристократическом доме. По его совершенно седым волосам, прорезанному морщинами лбу, бледным губам, по его скорбному, усталому лицу, свидетельствовавшему о пережитых страданиях, можно было предположить, что ему гораздо больше шестидесяти лет. Но судя по его уверенной, хотя и медленной походке, по удивительной силе, чувствовавшейся во всех движениях, ему нельзя было дать и пятидесяти. Морщины на его лбу были такого благородного рисунка, что расположили бы в его пользу всякого,кто внимательно пригляделся бы к нему. Его сомкнутые губы хранили странное выражение не то суровости, не то смирения. В глубине его взгляда таилось какое-то скорбное спокойствие. В левой руке он что-то нес в носовом платке, правой опирался на палку, видимо выдернутую из плетня. Палка была довольно тщательно остругана и не казалась слишком грубой; сучки были обрублены, набалдашник сделан из красного сургуча - под коралл. Это была дубинка, но казалась она тростью. Госпитальный бульвар довольно безлюден, особенно зимой. Человек без всякого, впрочем, желания подчеркнуть это, казалось, скорее избегал людей, чем искал встречи с ними. В те времена король Людовик XVIII почти ежедневно ездил в Шуази-ле-Руа. Это была одна из его излюбленных прогулок. Около двух часов дня почти всегда можно было видеть королевский экипаж и свиту, мчавшиеся во весь опор мимо Госпитального бульвара. Беднякам квартала их появление заменяло и карманные часы и стенные. Они говорили: "Уже два часа - вон король возвращается в Тюильри". И одни выбегали навстречу, другие сторонились, - проезд короля всегда вызывает суматоху. Впрочем, появление и исчезновение Людовика XVIII на улицах Парижа производило впечатление. Оно было мимолетно, но величественно. Этот увечный король любил быструю езду; он был не в силах ходить, и ему хотелось мчаться; этот хромой человек охотно взнуздал бы молнию. Спокойный и суровый, он проезжал среди обнаженных сабель охраны. Тяжелая вызолоченная карета, на дверцах которой были нарисованы большие стебли лилий, катилась с грохотом. Люди мельком успевали заглянуть в нее. В глубине, в правом углу, на подушках, обитых белым шелком, виднелось широкое, здоровое, румяное лицо, свеженапудренные волосы со взбитым хохолком, надменный, жесткий и хитрый взгляд, тонкая улыбка, два густых эполета с золотой бахромой, свисавшей на штатское платье, орден Золотого руна, крест св. Людовика, крест Почетного легиона, серебряная звезда ордена Святого Духа, огромный живот и широкая голубая орденская лента: это был король. За чертой города он держал шляпу с белым плюмажем на коленях, обтянутых высокими английскими гетрами; въезжая в город, он надевал ее и редко отвечал на приветствия. Он холодно глядел на народ, отвечавший ему тем же. Когда король в первый раз появился в квартале Сен-Марсо, то успех, который он там имел, выразился в словах одного мастерового, обращенных к товарищу: "Вот этот толстяк и есть правительство". Появление короля в один и тот же час было, таким образом, ежедневным событием на Госпитальном бульваре. Прохожий в желтом рединготе не принадлежал, очевидно, к числу жителей квартала и, вероятно, не был даже жителем Парижа, ибо не знал этой подробности. Когда в два часа королевская карета, окруженная эскадроном гвардейцев в серебряных галунах, выехала к бульвару, обогнув Сальпетриер, он, казалось, был изумлен и даже испуган. Кроме него, на боковой аллее никого не было, и он отступил за угол ограды, что не помешало герцогу д'Авре его заметить. В этот день герцог д'Авре, как начальник личной охраны, сидел в карете против короля. Он оказал его величеству: "Подозрительная личность!" Полицейские, зорко следившие за проездом короля, также заметили его, и одному из них дан был приказ проследить за прохожим. Но человек углубился в пустынные улицы предместья, и, так как уже начинало смеркаться,то полицейский потерял его из виду, о чем и было донесено в тот же вечер в рапорте на имя министра внутренних дел и префекта полиции графа Англеса. Сбив полицейского со следа, человек в желтом рединготе ускорил шаги, но он не раз еще оглянулся, желая убедиться, что за ним никто не идет. В четверть пятого, то есть когда уже совсем стемнело, он проходил мимо театра Порт-Сен Мартен, где в этот день давали пьесу Два каторжника. Афиша, освещенная театральными фонарями, видимо поразила его; он опешил, но тут остановился, чтобы прочитать ее. Немного погодя он уже был в Дровяном тупике и входил в гостиницу "Оловянное блюдо", где в ту пору помещалась контора дилижансов, отправлявшихся в Ланьи. Дилижанс отъезжал в половине пятого. Лошади были уже впряжены, и пассажиры, окликаемые кучером,поспешно взбирались по высокой железной лесенке старого рыдвана. Пешеход спросил: - Есть свободное место? - Только одно, рядом со мной, на козлах, - ответил кучер. - Я беру его. - Садитесь. Но, прежде чем отъехать, кучер оглядел скромную одежду пассажира, его легкий багаж и потребовал платы вперед. - Вы едете до Ланьи? - спросил кучер. - Да, - ответил тот. Он уплатил за проезд до Ланьи. Тронулись в путь. Миновав заставу, кучер попытался было завязать разговор, но пассажир отвечал односложно. Кучер принялся насвистывать и понукать лошадей. Он закутался в плащ. Было холодно. Пассажир, казалось, не замечал ничего. Проехали Гурне и Нельи-на-Марне. Около шести часов вечера подъехаликШелю.Передтрактиром, помещавшимся в старом здании королевского аббатства, кучер остановился, чтобы дать отдых лошадям. - Я сойду здесь, - сказал пассажир. Он взял свой узелок и палку и соскочил с дилижанса. Минуту спустя он исчез из виду. В трактир он не вошел. Когда через некоторое время дилижанс снова двинулся по направлению к Ланьи, то не встретил этого человека на главной улице Шеля. Кучер обернулся к пассажирам, сидевшим внутри дилижанса. - Этот человек не здешний, я его не знаю, - сказал он. - У него такой вид, точно он без гроша в кармане, а между тем не скаредничает: заплатил до Ланьи, а доехал только до Шеля. Уже ночь, все двери заперты, в харчевню он не вошел, но его нигде не видно. Не иначе, как сквозь землю провалился. Но человек не провалился сквозь землю, - он бодро шагал в темноте по главной улице Шеля, потом, не доходя до церкви, свернул влево,на проселочную дорогу, ведущую в Монфермейль, - можно было подумать, что он прекрасно знает его окрестности и уже не раз бывал здесь. Он быстрым шагом пошел по этой дороге. В том месте, где ее пересекает старое, обсаженное деревьями шоссе из Ганьи в Ланьи, он услыхал шаги. Укрывшись во рву, он выждал, пока люди прошли мимо. Эта предосторожность была, пожалуй, излишней, ибо, как мы уже сказали, стояла темная декабрьская ночь. Две-три звездочки сияли на небе. В этом месте начинается подъем на холм. Но путник не пошел по дороге в Монфермейль. Он взял правее и полями скоро дошел до леса. В лесу он замедлил шаг и стал присматриваться к каждому дереву, словно искал что-то и держался таинственной, ему одному известной дороги. Вдруг ему показалось, что он сбился с пути, и он в нерешительности остановился. Наконец ощупью добрался до прогалины, где лежала груда больших белевших в темноте камней. Подойдя к ним, он окинул их зорким взглядом сквозь ночной туман, точно делал им смотр. Большое дерево, покрытое наростами, являющимися признаком старости, высилось в нескольких шагах от груды камней. Путник направился к дереву и провел рукой по стволу, словно хотел нащупать и пересчитать все наросты на его коре. Против дерева - это был ясень - рос каштан, болевший отпадением коры. Взамен повязки к нему была прибита цинковая пластинка. Человек приподнялся на цыпочки и дотронулся до нее. Он потоптался на месте, словно желая убедиться, что земля между деревом и грудой камней не была свежевзрыта. Потом осмотрелся и пошел лесом. Это и был тот человек, который встретился с Козеттой. Пробираясь сквозь кусты по направлению к Монфермейлю, он заметил маленькую движущуюся тень, которая то ставила свою ношу на землю, то с жалобным стоном подымала ее и брела дальше. Он подошел ближе и увидел, что это была маленькая девочка, еле тащившая огромное ведро с водой. Он мгновенно очутился возле нее и молча взялся за дужку ведра. Глава седьмая. КОЗЕТТА В ТЕМНОТЕ, БОК О БОК С НЕЗНАКОМЦЕМ Козетта, как мы уже сказали, не испугалась. Человек заговорил с ней. Голос его был тих и серьезен. - Дитя мое! Твоя ноша слишком тяжела для тебя. Козетта подняла голову и ответила: - Да, сударь. - Дай, я понесу, - сказал он. Козетта выпустила дужку ведра. Человек пошел рядом с ней. - Это действительно очень тяжело, - пробормотал он и спросил: - Сколько тебе лет, малютка? - Восемь лет, сударь. - И ты идешь издалека? - От ручья, который в лесу. - А далеко тебе еще идти? - Добрых четверть часа. Путник помолчал немного, потом вдруг спросил: - Значит, у тебя нет матери? - Я не знаю, - ответила девочка и, прежде чем он успел снова заговорить, добавила: - Думаю, что нет. У других есть. А у меня нет. Наверно, никогда и не было, - помолчав, сказала она. Человек остановился. Он поставил ведро на землю, наклонился и положил обе руки на плечи девочки, стараясь в темноте разглядеть ее лицо. Худенькое, жалкое личико Козетты смутно проступало в белесовато-сером свете. - Как тебя зовут? - Козетта. Прохожий вздрогнул, словно от электрического тока. Он снова взглянул на нее, затем снял руки с плеч Козетты, схватил ведро и зашагал. Спустя мгновение он опросил: - Где ты живешь, малютка? - В Монфермейле, - может, вы знаете, где это? - Мы идем туда? - Да, сударь. Немного погодя он снова спросил: - Кто же это послал тебя в такой поздний час за водой в лес? - Госпожа Тенардье. - А чем эта твоя госпожа Тенардье занимается? - спросил незнакомец; он старался говорить равнодушным тоном, но голос у него как-то странно дрожал. - Она моя хозяйка, - ответила девочка. - Она содержит постоялый двор. - Постоялый двор? - переспросил путник. - Хорошо, там я и переночую сегодня. Проводи-ка меня. - А ведь мы туда идем, - ответила девочка. Человек шел довольно быстро. Козетта легко поспевала за ним. Она больше не чувствовала усталости. Время от времени она посматривала на него с каким-то удивительным спокойствием, с каким-то невыразимым доверием. Ее никто никогда не учил молиться богу. Однако она испытывала нечто похожее на радость и надежду, устремленную к небесам. Прошло несколько минут. Незнакомец заговорил снова: - Разве у госпожи Тенардье нет служанки? - Нет, сударь. - Разве ты у нее одна? - Да, сударь. Снова наступило молчание. Потом Козетта сказала: - Правда, у нее есть еще две маленькие девочки. - Какие маленькие девочки? - Понина и Зельма. Так упрощала Козетта романтические имена, столь любезныесердцу трактирщицы. - Кто же они, эти Понина и Зельма? - Это барышни госпожи Тенардье. Ну, просто ее дочери. - А что же они делают? - О! - воскликнула Козетта. - У них красивые куклы, разные блестящие вещи, у них много всяких дел. Они играют, забавляются. - Целый день? - Да, сударь. - А ты? - А я работаю. - Целый день? Девочка подняла свои большие глаза, в которых угадывались слезы, скрытые ночным мраком, и кротко ответила: - Да, сударь. Помолчав, Козетта добавила: - Иногда, когда я кончу работу и когда мне позволят, я тоже могу поиграть. - Как же ты играешь? - Как могу. Мне не мешают. Но у меня мало игрушек. Понина и Зельма не хотят, чтобы я играла в их куклы. У меня есть только оловянная сабелька, вот такая. Девочка показала мизинчик. - Ею ничего нельзя резать? - Можно, сударь, - ответила девочка, - например, салат и головы мухам. Они дошли до села; Козетта повела незнакомца по улицам. Они прошли мимо булочной, но Козетта не вспомнила о хлебе, который должна была принести. Человек перестал расспрашивать ее - теперь он хранил мрачное молчание. Когда они миновали церковь, незнакомец, видя все эти разбитые под открытым небом лавчонки, спросил: - Тут что же, ярмарка? - Нет, сударь, это Рождество. Когда они подходили к постоялому двору, Козетта робко дотронулась до его руки. - Сударь! - Да, дитя мое? - Вот мы уже совсем близко от дома. - И что же? - Можно мне теперь взять у вас ведро? - Зачем? - Если хозяйка увидит, что мне помогли его донести, она меня прибьет. Человек отдал ей ведро. Минуту спустя они были у дверей харчевни. Глава восьмая. О ТОМ, КАК НЕПРИЯТНО ВПУСКАТЬ В ДОМ БЕДНЯКА, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ БОГАЧОМ Козетта не могла удержаться, чтобы украдкой не взглянуть на большую куклу, все еще красовавшуюся в витрине игрушечной лавки, затем постучала в дверь. На пороге показалась трактирщица со свечой в руке. . . 1 . 2 " " . , 3 ( . ) - . 4 , 5 . , 6 . . 7 , . 8 " " . 9 - 10 . , " " 11 . 12 13 . , 14 . 15 , , - 16 . 17 , , 18 , , 19 - , - 20 . , 21 , , 22 , . 23 , , 24 . 25 , - , 26 . 27 . , , - , 28 - , , - , 29 - . 30 31 , , 32 . , 33 , . - ; 34 , , 35 , - - . , , 36 , , 37 . - 38 . 39 , - . 40 , 41 . 42 , ? - . 43 . . 44 , , , 45 , ; 46 , , 47 , . 48 , , 49 , 50 , . 51 52 , 53 . 54 , , 55 ; , 56 , , . 57 , 58 , , , , - 59 , , , 60 , , 61 , , 62 63 . 64 , , 65 . 66 , , , 67 . 68 , , , 69 " " , 70 , , " " . 71 . 72 , 73 . , 74 , . 75 . 76 , 77 , . 78 79 , - . 80 " " . 81 . . 82 , , 83 , - , 84 . 85 , , 86 . 87 . , 88 - , . 89 , , , ; 90 , , 91 . , , , 92 , . , 93 , . 94 , . 95 , . 96 - . - 97 - 98 . ; , 99 , , , 100 . . 101 . 102 , . , - 103 , , . 104 , , , 105 ; , , 106 . 107 , 108 . - , ; 109 - , . 110 , ; 111 . 112 , , 113 , , , 114 , 115 . 116 , 117 , . , 118 . . 119 . 120 , , , . , 121 , , 122 . , 123 . . . 124 , , , 125 , 126 . : 127 . 128 , ; , 129 . . 130 , ; , . 131 , , 132 . 133 . : 134 , , . 135 , 136 , , 137 . , 138 , , 139 , . 140 ; 141 , , 142 , - : " ! " 143 , , 144 , , 145 . . 146 : , , 147 . 148 - . 149 . " " 150 " " , . , 151 . . ; 152 . . , 153 , . , . 154 ! , , . 155 : " 156 . , " " , 157 , . . , 158 . 159 , - " . 160 161 162 163 164 * . , * 165 . 166 167 168 169 170 , 171 , . 172 , , - 173 . 174 , : 175 , . , - 176 , 177 , 178 , 179 . 180 . , 181 . , 182 , . 183 , , . 184 , . 185 . , 186 , ; , 187 , , , 188 , , 189 . 190 , 191 . , , 192 , , 193 . 194 , , 195 , , , 196 , 197 . 198 , , 199 , , - . , 200 : 201 . , 202 , , 203 . . , 204 . , , 205 , , . 206 . 207 ; , 208 . 209 , , 210 , , 211 , , . 212 , 213 . 214 , , , , 215 , , 216 217 , 218 . , 219 ; 220 . - , , 221 . , 222 - , 223 . 224 225 , . 226 : , , ; , ; 227 , . , 228 , , : 229 . , 230 ; , . 231 , 232 , 233 , : 234 - ! , 235 , . - . - 236 ? - ? - , 237 . , , , . - 238 , ? - , . 239 , . 240 . . 241 : 242 - , ? 243 , , 244 . , , , , 245 , , , - , 246 , , 247 . , 248 , . , 249 . . ! 250 . 251 , , 252 - , : 253 - , . . 254 . , . 255 , . 256 . . 257 : 258 . , , , 259 , . 260 . 261 . 262 , , . 263 . 264 , , " , - 265 , - , - " . . 266 , . 267 , : " , . 268 - , " . " ! ! " - 269 . . 270 271 272 273 274 . 275 276 277 278 279 ; 280 . 281 . - 282 , ; 283 , . 284 , 285 , , 286 , , , . , 287 , - , 288 , . : 289 , , , - , 290 , , . 291 - . : 292 , , . , , 293 . . , . 294 , 295 . , 296 , 297 . 298 . , , " 299 " ; , , : " " , 300 , , " " . 301 , . 302 , , , , , 303 , , - 304 . 305 , , . 306 . 307 . . 308 . , 309 , - . 310 . 311 , , , , 312 , . , " " . 313 . - . 314 . , . 315 , , 316 - , - " " 317 " " . 318 , 319 - " " . 320 , . 321 " " . , - . 322 , - . 323 , , 324 , - , - 325 . . 326 , . , , 327 - ; 328 . , , 329 , 330 - , , 331 , , , , 332 - , - - , 333 , - . 334 , , , " " , 335 , . 336 " " , , 337 , , 338 , . 339 , , 340 , , . 341 , . , 342 " " . 343 , . 344 , , . , 345 . . , 346 347 . 348 , , 349 . - ; 350 . 351 , , 352 , , , . 353 , 354 , , 355 , 356 , , 357 , 358 , , , , , 359 , . 360 , ! 361 , 362 , , , 363 . , , 364 , , . 365 . 366 367 : " " . ! . 368 . , . 369 - , , , 370 . , , 371 . - , , 372 - , . 373 : , 374 " " ( , , ) , " " 375 . , 376 " 377 " . , 378 . , 379 . , 380 , , : 381 ; 382 . - , 383 . 384 , ; 385 . 386 , ; 387 . , 388 . , 389 , , 390 . - : 391 . 392 . 393 . , 394 ; 395 . , 396 . 397 , " " 398 , , , . 399 400 , . 401 , , 402 , , 403 - , , 404 . 405 , . 406 , . 407 408 . , 409 . " , - , - 410 , , , , 411 , , , ; , 412 ; 413 , , , ; 414 , , , , , 415 , , , , ; , 416 , , , 417 , , 418 ! " 419 , , 420 - . 421 , 422 , , , 423 . 424 . : 425 . 426 : - ; 427 - . 428 , , , , , 429 , , , , , 430 , . ! 431 , ! , 432 . 433 . . 434 . 435 , 436 , , , 437 ? 438 439 440 441 442 . - , - 443 444 445 446 447 . 448 ; , 449 , 450 . 451 , , 452 : " 453 ! " 454 , , , , , 455 , 456 . 457 : . 458 , , 459 , . - 460 , 461 . : 462 , - , 463 , . 464 , , . 465 . 466 - ! - . - ! - . 467 . - ! - , 468 , . - ! 469 , , 470 . 471 , 472 . 473 - 474 : " ! ! " : " 475 " . . 476 , , 477 : 478 - ? 479 - ? , - . 480 - - , ! - . 481 - . 482 - ! , , , 483 , . 484 . . 485 - : , ! - 486 . - , , ! 487 , - , - . " 488 489 : 490 - , . 491 - ! - . - . ! 492 . 493 - , , - , - , 494 . 495 : 496 - ? 497 , , , 498 . 499 - - ! - . 500 . 501 - , ! ! 502 - ! - . - - ! 503 : 504 - . , ! 505 , 506 . 507 , . 508 , 509 , , : 510 - . , ! - 511 . 512 , , , 513 : 514 - , , ! ! 515 . 516 ; 517 . 518 , 519 , - . 520 - , ! - . 521 . . 522 523 524 525 526 . 527 528 529 530 531 , , , 532 , . 533 , , 534 , " " , 535 , . 536 . 537 , , 538 , . 539 , , , 540 , , 541 , , 542 . , 543 , 544 , 545 . ; , 546 - , - , . 547 , , 548 , , , 549 " " , . . 550 . , 551 - . , , , , 552 , 553 , , . 554 , 555 . , 556 , " " . 557 , : " 558 ! " . 559 , . , . 560 , , . 561 , , 562 . 563 , , 564 , . 565 . 566 - ! , ? ! , 567 ! ? , ! - ; 568 , . 569 , . 570 571 572 573 574 . 575 576 577 578 579 , , 580 , . 581 . 582 , , 583 . 584 . , 585 . . 586 . . 587 ; , : 588 - ? ? 589 , : 590 - - ! - . - ! 591 , 592 . 593 , . 594 - , , , 595 . . 596 , . 597 ; . 598 , 599 , . 600 , . 601 . , , 602 , , , . 603 , 604 , . , 605 . " ! - - , 606 " . . 607 , , 608 . , 609 , , . 610 . ? ? - 611 , - . . 612 . , 613 , , 614 . , , 615 . , . 616 , . 617 . , 618 . . 619 - ; - . 620 - . 621 - . 622 : ! . , 623 , , - 624 . . 625 , 626 , , 627 , " " , 628 . . 629 . , 630 . , 631 , 632 , , . 633 , . , , 634 . 635 . 636 . 637 , . 638 , , 639 . - . 640 . 641 , ; , 642 , . 643 , , . 644 , 645 . , , 646 . 647 . 648 , 649 . , 650 , . 651 . , 652 . 653 . , 654 , . 655 . , . 656 , . 657 , , 658 . , , , 659 - . . 660 . . 661 , , . , 662 . , 663 - . 664 . - . 665 . 666 . , 667 - - , 668 . - 669 . . 670 . , - , , 671 , , 672 , - , 673 , , 674 , , , - 675 . , 676 , . 677 , . 678 . 679 - , 680 . 681 , , 682 . , 683 , . . 684 , . 685 - . , 686 , . 687 , , 688 , , , 689 : " , , , " , , 690 . . 691 , , , . 692 . , . 693 - , , , , 694 , , . , 695 . , 696 . 697 . 698 , , 699 . , 700 . , 701 . , . 702 , , ; 703 ; 704 ; , 705 , , . 706 , , ; 707 . . 708 ! , , ! 709 , 710 . 711 - , , 712 - . 713 . 714 , . 715 716 . , 717 , , . 718 , 719 . , 720 , , , , 721 . , 722 : " , ! " 723 , . - , 724 , . 725 . . 726 , . , 727 . 728 . 729 . 730 731 732 733 734 , , 735 736 737 738 739 740 - 741 . , , 742 , 743 - . 744 , 745 . 746 , , 747 . 748 - , 749 , . 750 , , 751 - , - 752 , - , 753 , , 754 . 755 . , 756 , , , , 757 , , 758 . , 759 , , , 760 . 761 , , 762 . 763 , . 764 - . - , 765 , . 766 ; , 767 - . , 768 . 769 , . 770 , , , , , 771 . 772 - - . 773 . 774 , 775 . 776 . : " - 777 " . 778 , , - 779 . , 780 . , . 781 ; , 782 ; . 783 , . 784 , , 785 . . , , 786 , , , , , 787 , , 788 , , , 789 , , . , 790 , , 791 : . 792 , ; 793 , . 794 , . 795 - , , , 796 , : " " . 797 , , 798 . 799 , , 800 , , , 801 . , 802 , , , 803 , , . , 804 , , ' 805 . ' , , 806 . : " ! " 807 , , , 808 . 809 , , , 810 , 811 . 812 , , 813 , , . 814 , , 815 - , . , 816 , ; , 817 , . 818 " " , 819 , . . 820 , , , 821 . : 822 - ? 823 - , , , - . 824 - . 825 - . 826 , , , 827 . 828 - ? - . 829 - , - . 830 . 831 . , 832 , . 833 . 834 . . , , 835 . - - . 836 . , 837 , , 838 . 839 - , - . 840 . 841 . 842 . 843 844 , . 845 , . 846 - , , - . - 847 , , : 848 , . , , 849 , . , . 850 , - 851 , , , , 852 , , - , 853 . 854 . , 855 , , . 856 , , . 857 , , , , , 858 . - . 859 . 860 . . 861 , 862 - , . 863 , , . 864 , 865 . , 866 , . , , 867 , . 868 , 869 . 870 - - , . 871 . 872 . 873 , , 874 . 875 . 876 , . 877 , 878 , , 879 . , 880 , . 881 . 882 883 884 885 886 . , 887 888 889 890 891 , , . 892 . . 893 - ! . 894 : 895 - , . 896 - , , - . 897 . . 898 - , - : - 899 , ? 900 - , . 901 - ? 902 - , . 903 - ? 904 - . 905 , : 906 - , ? 907 - , - , 908 , : - , . . . 909 , , - , . 910 . , 911 , . 912 , - 913 . 914 - ? 915 - . 916 , . 917 , , . 918 : 919 - , ? 920 - , - , , ? 921 - ? 922 - , . 923 : 924 - ? 925 - . 926 - ? - ; 927 , - . 928 - , - . - . 929 - ? - . - , 930 . - . 931 - , - . 932 . . 933 . 934 - , - . 935 . 936 , . 937 . : 938 - ? 939 - , . 940 - ? 941 - , . 942 . : 943 - , . 944 - ? 945 - . 946 , 947 . 948 - , ? 949 - . , . 950 - ? 951 - ! - . - , 952 , . , . 953 - ? 954 - , . 955 - ? 956 - . 957 - ? 958 , , 959 , : 960 - , . 961 , : 962 - , , 963 . 964 - ? 965 - . . . 966 , . , 967 . 968 . 969 - ? 970 - , , - , - , . 971 ; . 972 , , . 973 - . 974 , , 975 , : 976 - , ? 977 - , , . 978 , 979 . 980 - ! 981 - , ? 982 - . 983 - ? 984 - ? 985 - ? 986 - , , . 987 . . 988 989 990 991 992 . , , 993 994 995 996 997 , 998 , , 999 . . 1000