Мужчина продолжал:
- Что это ты так осторожно кладешь? Мощи там у тебя, что ли? Уж не
боишься ли ты разорвать свое тряпье? Ах, мерзкий бездельник! В такой час
слоняться по улицам! Кто ты? Отвечай! Впрочем, не надо никаких разговоров!
Сперва проделаем самое неотложное: ты прозяб, ступай погрейся.
И, взяв мальчика за плечи, он толкнул его к печке.
- Ну и промок же ты! Ну и замерз же ты! И в таком-то виде ты смеешь
являться в чужой дом? Ну-ка, сбрасывай поскорее с себя всю эту ветошь,
негодяй!
И с лихорадочной поспешностью он одной рукой сорвал с него лохмотья,
которые от одного прикосновения рвались на клочья, а другою снял с гвоздя
мужскую рубашку и вязаную фуфайку.
- Ну, напяливай на себя!
Выбрав из вороха тряпок шерстяной лоскут, он принялся растирать перед
огнем руки и ноги нагого, остолбеневшего от неожиданности и близкого к
обмороку ребенка, которому в эту минуту блаженного тепла показалось, что
он попал на небо. Растерев мальчику все тело, человек ощупал его ступни.
- Ну, кощей, ничего у тебя не отморожено. А я-то, дурень, боялся, не
отморозил ли он себе передние или задние лапы! На этот раз ты еще не
калека! Одевайся!
Ребенок натянул на себя рубашку, а поверх нее старик накинул на него
фуфайку.
- Теперь...
Он пододвинул ногою скамью, толкнул на нее ребенка и пальцем показал на
миску, от которой шел пар. В этой миске ребенку снова явилось небо, на
этот раз в виде картошки с салом.
- Раз голоден, так ешь!
Достав с полки черствую горбушку хлеба и железную вилку, он протянул их
ребенку; тот не решался взять.
- Уж не прикажешь ли накрыть для тебя стол? - заворчал мужчина.
И он поставил миску мальчику на колени.
- Лопай все это!
Голод взял верх над изумлением. Ребенок принялся за еду. Бедняжка не
ел, а пожирал убогую снедь. В каморке слышался веселый хруст жестких
корок, которые он уплетал. Хозяин ворчал:
- И куда это ты торопишься, обжора! Ну и жаден же, негодяй! Эти
голодные канальи едят так, что тошно становится. То ли дело лорды: любо
посмотреть, как они кушают. Мне случалось видеть герцогов за столом. Они
совсем ничего не едят; вот что значит благородное воспитанта. Правда, они
пьют... Ну, ешь до отвала, поросенок!
Голодное брюхо к ученью глухо; ругательства, которыми хозяин осыпал
своего гостя, не производили на него особого впечатления, тем более что
они явно противоречили той доброте, которую проявил к нему Урсус. К тому
же все внимание ребенка было всецело поглощено двумя желаниями: согреться
и поесть.
Продолжая негодовать, Урсус между тем ворчал себе под нос:
- Я видел, как ужинал сам король Иаков; это было в Банкетинг-Хаузе, где
по стенам висят картины знаменитого Рубенса; его величество даже не
притронулся ни к чему. А этот нищий знай набивает себе живот! Недаром
"живот" и "животное" - слова одного корня. И дернула же меня нелегкая
забраться в этот Уэймет, чтоб ему провалиться! С самого утра ничего не
продал, краснобайствовал перед снегом, играл на флейте для урагана, не
заработал ни одного фартинга, а вечером тут как тут - нищие! Ну и гнусный
край! Только и знаешь, что с дураками прохожими состязаться, кто кого
надует! Они стараются отделаться от меня жалкими грошами, а я стараюсь
всучить им какое-нибудь целительное снадобье. Но сегодня, как назло, -
ничего, решительно ничего! Ни одного болвана на перекрестке, ни одного
пенни в кассе! Ешь, исчадие ада! Уплетай за обе щеки, грызи, глотай! Мы
живем в такое время, когда ничто не может сравниться с наглостью
лизоблюдов. Жирей на мой счет, паразит! Это не голодный ребенок, а людоед!
Это не аппетит, а звериная жадность. Тебя, видно, разъедает изнутри
какая-то зараза. Кто знает? Уж не чума ли? У тебя чума, разбойник? Что,
если она перебросится на Гомо? Ну нет, подыхай один, подлое отродье, не
хочу я, чтоб умер мой волк. Однако я и сам проголодался. Надо прямо
сказать, пренеприятный случай. Сегодня я проработал до глубокой ночи.
Бывают такие обстоятельства в жизни, когда человеку нужно что-нибудь до
зарезу. Нынче вечером мне во что бы то ни стало надо было поесть. Сижу я
здесь один, развел огонь; всего-то припасов у меня две картошки, горбушка
хлеба, ломтик сала да капля молока; ставлю я все это подогреть и думаю:
ладно, попробую как-нибудь этим насытиться. Трах! Надо же было, чтобы этот
крокодил свалился мне на голову! Ни слова не говоря, становится между мной
и моей пищей. И вот в моей трапезной хоть шаром покати! Ешь, щука, ешь,
акула! Хотелось бы знать, во сколько рядов зубы у тебя в пасти? Жри,
волчонок! Нет, беру это слово назад - из уважения к волкам. Глотай мой
корм, удав! Работал, работал, а в желудке пусто, горло пересохло, в
поджелудочной железе боль, все кишки свело; трудился до поздней ночи - и
вот моя награда: смотрю, как ест другой. Что ж, так и быть, разделим ужин
пополам. Ему - хлеб, картошка и сало, мне - молоко.
В эту минуту каморка огласилась протяжным и жалобным криком. Урсус
насторожился.
- И еще кричишь, мошенник? Чего ты орешь?
Мальчик повернулся к нему. Было очевидно, что кричит не он. Рот у него
был полон.
Крик не прекращался.
Урсус направился к сундуку.
- Да это твой сверток орет! Долина Иосафата! Вот уж и свертки стали
горланить. Чего это он раскаркался?
Он развернул куртку. Из нее показалась головка младенца, надрывавшегося
от крика.
- Это еще кто там? - спросил Урсус. - Что это такое? Еще один! Этому
конца не будет! Караул! В ружье! Капрал, взвод вперед! Вторичная тревога!
Что это ты мне принес, бандит! Разве ты не видишь, что она хочет пить?
Значит, надо ее напоить. Ничего не поделаешь, придется, видно, остаться и
без молока.
Он выбрал из кучи хлама, лежавшего на полке, несколько ветошек, губку и
пузырек, продолжая все время яростно ворчать:
- Проклятый край!
Потом осмотрел малютку.
- Девчонка. Можно по визгу узнать. Эта тоже насквозь промокла.
Он сорвал с нее, так же как с мальчика, тряпье, в которое она была
укутана, и завернул ее в обрывок грубого толста, дырявый, но чистый и
сухой. Внезапное и быстрое переодевание окончательно растревожило малютку.
- Ну и мяучит! Пощады нет! - промолвил он.
Он откусил зубами продолговатый кусок губки, оторвал оттряпки
четырехугольный лоскут, вытянул из него нитку, снял с печки горшок с
молоком, перелил молоко в пузырек, наполовину воткнул губку в горлышко,
прикрыл ее лоскутом, обвязал холст ниткой, приложил пузырек к щеке, чтобы
убедиться, что он не слишком горяч, и взял подмышку спеленутого младенца,
продолжавшего неистово кричать.
- На, поужинай, негодная тварь! Вот тебе соска!
И он сунул ей в рот горлышко пузырька.
Малютка стала с жадностью сосать.
Он поддерживал склянку в наклонном положении, продолжая ворчать:
- Все они на один образец, негодные! Как только преподнесешь, чего им
хочется, так и замолкают.
Малютка глотала молоко так торопливо и с такой жадностью впилась в
искусственную грудь, протянутую ей этим ворчливым провидением,что
закашлялась.
- Да ты захлебнешься, - сердито буркнул Урсус. - Смотри-ка, тоже обжора
хоть куда!
Он отнял у нее губку, выждал, пока прошел кашель, затем снова сунул ей
в рот пузырек, говоря:
- Соси, дрянь ты этакая!
Тем временем мальчик положил вилку. Он смотрел, как малютка сосет
молоко, и забыл о еде. За минуту до этого, когда он утолял свой голод, в
его взгляде было только удовлетворение; теперь же этот взгляд выражал
признательность. Он смотрелнавозвращавшуюсякжизнималютку.
Окончательное воскрешение девочки, вырванной из объятий смерти, исполнило
его взор неизъяснимо радостным блеском. Урсус продолжал сердито ворчать
сквозь зубы. По временам мальчик поднимал на него глаза, влажные от слез:
бедное создание, хоть его и осыпали руганью, было глубоко растрогано, но
не умело выразить словами волновавших его чувств.
Урсус гневно накинулся на него:
- Будешь ты есть, наконец!
- А вы? - дрожа всем телом, спросил ребенок, в глазах которого стояли
слезы. - Вам ничего не останется?
- Ешь все, говорят тебе, дьявольское отродье! Здесь и тебе одному еле
хватит, если для меня было мало.
Ребенок взял вилку, но не решался есть.
- Ешь! - заорал Урсус. - При чем тут я? Кто тебя просит заботиться обо
мне? Говорю тебе, ешь все, босоногий причетник Безгрошового прихода! Раз
ты попал сюда, так надо есть, пить и спать. Ешь, не то я вышвырну тебя за
дверь вместе с твоей негодницей.
Услышав эту угрозу, мальчик снова принялся за еду. Ему не пришлось
слишком много трудиться, чтобы уничтожить то, что еще оставалось в миске.
Урсус пробормотал:
- Постройка не из важных: от окон так и несет холодом.
В самом деле, оконце в двери было разбито не то от тряски, не то камнем
шалуна. Урсус залепил дыру бумагой, но она отставала. Через это отверстие
проникал холодный ветер.
Урсус присел на самый край сундука. Малютка, которую он, обхватив
обеими руками, держал у себя на коленях, с наслаждением сосала свою соску,
впав в то состояние блаженной дремоты, в котором находятся херувимы перед
ликом божьим и младенцы у материнской груди.
- Наелась, - промолвил Урсус.
И прибавил:
- Проповедуйте-ка после этого воздержание!
Ветром сорвало со стекла наложенную Урсусом заплатку; клочок бумаги,
взлетев на воздух, закружился по всей каморке, но такой пустяк не мог
отвлечь внимания детей от занятия, возвращавшего их обоих к жизни.
Пока девочка пила, а мальчик ел, Урсус продолжал брюзжать:
- Пьянство начинается с пеленок. Стоит ли после этого быть епископом
Тиллотсоном и метать громы и молнии на пьяниц! Вот отвратительный
сквозняк! Да и печка того гляди развалится. Такой дым, что глаза ест. Не
сладить ни с холодом, ни с огнем. Да и темновато. Эта тварь злоупотребляет
моим гостеприимством, а я еще не разглядел его рожи. Да, до роскоши здесь
далеко. Клянусь Юпитером, я умею ценить утонченное пиршество в теплом
зале, где тебя не продувает насквозь. Я изменил своему призванию: я рожден
для чувственных удовольствий. Величайший из мудрецов - Филоксен: он
выразил желание иметь журавлиную шею, чтобы подольше наслаждаться хорошей
трапезой. Сегодня ни гроша не заработал! За весь день ничего не продал!
Катастрофа. Пожалуйте, горожане, слуги, мещане, вот лекарьивот
лекарства! Напрасно стараешься, старина. Убери-ка свою аптеку. Здесь все
здоровы. Что за проклятый город, где нет ни одного больного! Одни лишь
небеса страдают поносом. Вон какой снег! Анаксагор учил, что снег черного
цвета. Он был прав: холод - это чернота. Лед - это ночь. Ну и вьюга!
Представляю себе, как приятно сейчас в море. Ураган - это хоровод
дьяволов, это бешеная свистопляска вампиров, все они скачут галопом и
кувыркаются у нас над головой. Они мелькают в тучах: у одного - хвост, у
другого - рога, у третьего вместо языка во рту пламя, у этого - крылья с
когтями, у того - брюхо лорд-канцлера, а вон у того - башка академика.
Каждого из них можно распознать по особому, им одним издаваемому звуку.
Что ни порыв ветра, то новый адский дух; слышишь и видишь в одно и то же
время, ибо этот грохот принимает зрительные формы. Черт возьми, а ведь в
море, наверно, есть люди! Друзья мои, управляйтесь с бурей как-нибудь без
меня, а мне и самому-то нелегко управиться с жизнью. Что я вам,
содержатель харчевни, что ли? С какойэтостатикомнепрут
путешественники? Всемирная нужда перехлестывает через порог моего убогого
жилища. Омерзительные брызги человеческой нищеты летят прямо ко мне в
хижину. Я жертва алчности всяких проходимцев. Я их добыча. Добыча
околевающих с голоду. Зима, ночь, картонный домишко, под ним - несчастный
друг; снаружи со всех сторон - буря, в каморке - картошка, жалкий огонь в
печке, попрошайки, ветер, свистящий во все щели, ни гроша в кармане и
впридачу - свертки, которые вдруг начинают выть. Разворачиваешь его, а там
- маленькая нищенка! Ну и жизнь! Не говоря уже о том, что здесь налицо
явное нарушение закона. Ах ты, бродяга, гнусный карманник, преступный
недоносок! Шатаешься по улицам после того, как погасили огни. Если бы наш
добрый король узнал об этом, он мигом законопатил бы тебя в какое-нибудь
подземелье, чтобы проучить как следует: шутка ли сказать, молодчик
прогуливается по ночам со своей девицей! В пятнадцатиградусный мороз без
шапки и босиком! Да ведь это запрещено, на сей счет существуют особые
правила и указы, мятежник ты этакий! Ты разве не знаешь, что все бродяги
подлежат наказанию, тогда как благонамеренные люди, имеющие свои дома,
пользуются охраной и покровительством закона: недаром же короли - отцы
народа. Я, например, человек оседлый! Если бы тебя поймали, тебя выпороли
бы кнутом на площади, и отлично бы сделали. В благоустроенном государстве
нужен порядок. Напрасно я сразу же не донес на тебя констеблю. Но так уж я
создан: знаю, что хорошо, а поступаю дурно. Ах ты, мерзавец! Явился ко мне
в таком виде! Я и не заметил сперва, сколько снегу ты нанес. А теперь все
растаяло. Лужи во всех углах. Настоящее наводнение. Придется сжечь уйму
угля, чтобы осушить это озеро. А уголь-то стоит двенадцать фартингов
мерка! Как же мы поместимся втроем в этой хибарке? Кончено, отныне я
завожу у себя питомник - в моих руках будущее всей английской голи,
которую мне придется вскармливать насвойсчет.Моимзанятием,
обязанностью и назначением в жизни будет воспитание недоносков великой
мошенницы - нищеты, наведение лоска на малолетних висельников, превращение
молодых плутов в философов! И подумать только, что если бы меня тридцать
лет кряду не объедали такие твари, как эти, я был бы богачом, Гомо нагулял
бы жиру, у меня был бы врачебный кабинет со всякими диковинками и
хирургическими инструментами, как у доктора Лайнекра, хирурга короля
Генриха Восьмого, с чучелами разных зверей, египетскими мумиями и тому
подобным. Я был бы членом Докторской коллегии, имел бы право пользоваться
библиотекой, выстроенной в тысяча шестьсотпятьдесятвторомгоду
знаменитым Гарвеем, и работал бы подстекляннымкуполом,откуда
открывается вид на весь Лондон. Я мог бы продолжать заниматься вычислением
солнечных затмений и доказал бы, что от этого светила исходит неуловимый
глазом пар. Таково мнение Иоганна Кеплера, который родился за год до
Варфоломеевской ночи и был придворным математиком императора. Солнце - это
очаг, который иногда дымит, как моя печка. Она не лучше солнца. Да, я
нажил бы себе состояние, был бы совсем другим человеком - не пошляком,
унижающим достоинство науки на всех перекрестках. Народ не заслуживает,
чтобы его просвещали, ибо народ - это сборище безумцев обоего пола,
беспорядочная смесь возрастов, нравов, общественных положений, чернь,
которую мудрецы всех времен открыто презирали, сумасбродство и ярость
которой справедливо ненавидят даже самые умеренные из них. Ах, мне надоело
все на свете! С такими чувствами долго не проживешь. Говорят, что жизнь
человеческая коротка. А я уже ею сыт по горло. Чтобы мы не впали в полное
отчаяние,чтобызаставитьнасдобровольновлачитьэтоглупое
существование, чтобы мы не воспользовались великолепным случаем повеситься
на первой попавшейся веревке и гвозде, природа нет-нет да и прикинется,
будто она не прочь и позаботиться о человеке, - я не говорю об этой ночи.
Она, эта угрюмая природа, взращивает хлебные колосья, наливает соком
виноград, заставляет петь соловья. Порою луч зари или стакан джина
вызывает у нас обманчивые мечты о счастье. Узенькая полоска добра
окаймляет огромный саван зла. Наша судьба целиком соткана дьяволом, а бог
только подшил рубец. Ах ты, воришка: пока я тут разглагольствовал, ты
проглотил весь мой ужин!
Между тем у малютки, которую он осторожно держал на руках и, несмотря
на высказываемое негодование, старался не беспокоить, начинали смыкаться
глазки - знак того, что она вполне удовлетворена. Взглянув на пузырек,
Урсус буркнул:
- Все вылакала, бессовестная!
Поддерживая крошку левой рукой, он встал, приподнял правой рукой крышку
сундука и извлек оттуда медвежью шкуру, которую он, как помнит читатель,
называл своей "настоящей шкурой".
Проделывая все это, он искоса поглядывал на другого ребенка, еще
занятого едой.
- Туго придется мне, если надо будет кормить этого обжору. Это будет
подлинный солитер во чреве моего промысла.
Свободной рукой он старательно разостлал медвежью шкуру на сундуке,
помогая себе локтем другой руки и следя за каждым своим движением, чтобы
не потревожить засыпавшую малютку. Затем положил ее на мех, поближе к
огню.
Покончив с этим, он поставил пустой пузырек на печку и воскликнул:
- Смерть как хочется пить!
Заглянув в горшок, где оставалось еще несколько глотков молока, он
поднес этот горшок к губам. Но в эту минуту его взгляд упал на девочку. Он
поставил горшок обратно на печку, взял пузырек, вылил в него остатки
молока, снова вложил губку в горлышко, обернул ее лоскутком и завязал
ниткой.
- А все-таки хочется и есть и пить, - продолжал он.
И прибавил:
- Когда нет хлеба, пьют воду.
За печкой стоял безносый кувшин.
Он взял его и подал мальчику.
- Пей!
Ребенок напился и снова принялся за еду.
Урсус схватил кувшин и поднес его ко рту. Вода в нем, благодаря
соседству в печкой, нагрелась неравномерно. Он сделал несколько глотков и
скорчил гримасу.
- О ты, якобы чистая вода, ты похожа на мнимых друзей. Сверху ты
теплая, а на дне - холодная.
Между тем мальчик покончил с ужином. Миска была не только опорожнена:
она была вылизана дочиста. О чем-то задумавшись, мальчик подбирал и доедал
последние крошки хлеба, упавшие к нему на колени.
Урсус повернулся к нему.
- Это еще не все. Теперь потолкуем. Рот дан человеку не только для
того, чтобы есть, но и для того, чтобы говорить. Ты согрелся, нажрался и
теперь смотри, животное, берегись: тебе придется отвечать на мои вопросы.
Откуда ты пришел?
Ребенок ответил:
- Не знаю.
- Как это не знаешь?
- Сегодня вечером меня оставили одного на берегу моря.
- Ах, негодяй! Как же тебя зовут? Хорош гусь, если от него даже
родители отказались.
- У меня нет родителей.
- Ты должен считаться с моими вкусами: имей в виду, что я терпеть не
могу вранья. Раз у тебя есть сестра, значит есть и родители.
- Она мне не сестра.
- Не сестра?
- Нет.
- Кто же она такая?
- Эту девочку я нашел.
- Нашел?
- Да.
- Где? Если ты лжешь, я тебя убью.
- На мертвой женщине в снегу.
- Когда?
- Час тому назад.
- Где?
- В одном лье отсюда.
Урсус сурово сдвинул брови, что характерно для философа, охваченного
волнением.
- Так эта женщина умерла? То-то счастливица. Надо ее так и оставить в
снегу. Ей там хорошо. А где ж она лежит?
- Как идти к морю.
- Ты переходил мост?
- Да.
Урсус открыл форточку в задней стене и посмотрел, что делается на
дворе. Погода нисколько не стала лучше. Все так же падал густой,
наводивший уныние снег.
Он захлопнул форточку.
Подойдя к разбитому стеклу, он заткнул дыру тряпкой, подбросил в печку
торфу, разостлал как можно шире медвежью шкуру на сундуке, взял лежавшую в
углу толстую книгу, пристроил ее в изголовье вместо подушки и положил на
нее головку уснувшей малютки.
Затем повернулся к мальчику:
- Ложись сюда.
Ребенок послушно растянулся во всю длину рядом с девочкой. Урсус плотно
закутал обоих детей в медвежью шкуру и подоткнул ее края им под ноги.
Он достал с полки и надел на себя холщовый пояс с большим карманом, в
котором, вероятно, были хирургические инструменты и склянка со снадобьями.
Потом отцепил висевший над потолком фонарь, зажег его. Фонарь был
потайной. Свет от него не падал на лица детей.
Урсус приоткрыл дверь и, уже стоя на пороге, сказал:
- Я ухожу. Не бойтесь. Я скоро вернусь. Спите.
Спуская подножку, он позвал:
- Гомо!
Ему ответило ласковое ворчание.
Урсус с фонарем в руке сошел вниз, подножка поднялась, дверь снова
закрылась. Дети остались одни.
Снаружи донесся голос Урсуса; он спрашивал:
- Мальчик, съевший мой ужин, ты еще не спишь?
- Нет, - ответил ребенок.
- Ну так вот: если она заревет, дай ей остальное молоко.
Послышался лязг отвязываемой цепи и постепенно удалявшийся шум шагов
человека и зверя.
Несколько минут спустя дети спали глубоким сном.
Их дыхание смешалось, и в этом была неизъяснимая чистота. Реявшие над
ними детские сны перелетали от одного к другому, под закрытыми веками их
глаза, быть может, сияли звездами; если слово "супруги" в этом случае
будет допустимо, то они были супругами в том смысле, в каком могут быть
ими ангелы. Такая невинность в таком мраке жизни, такая чистота объятий,
такое предвосхищение небесной любви возможно только в детстве, и все, что
есть на свете великого, меркнет перед величием младенцев. Из всех бездн
это самая глубокая. Ни чудовищный жребий висевшего на цепи мертвеца, ни
бешеное неистовство, с которым разъяренный океан топит корабль, ни белизна
снега, заживо погребающего человека под своей холодной пеленой, - ничто не
может сравниться с трогательным зрелищем божественного соприкосновения
детских уст, которое не имеет ничего общего с поцелуем. Быть может, это
обручение? Быть может - предчувствие роковой развязки? Над этими спящими
детьми нависло неведомое. Это зрелище очаровательно. Но кто знает - не
страшно ли оно? Сердце невольно замирает. Невинность выше добродетели.
Невинность - плод святого неведения. Они спали. Им было спокойно. Им было
тепло. Нагота их прижавшихся друг к другу тел была так же целомудренна,
как их невинные души. Они были здесь как в гнездышке, повисшем над
бездной.
6. ПРОБУЖДЕНИЕ
День начинался зловещей хмурью. В каморку проник бледный, печальный
свет. Занялась ледяная заря. Белесоватые ее лучи постепенно обрисовывали
угрюмые очертания предметов, ночью казавшихся призраками, но не разбудили
детей; они продолжали спать, прижавшись друг к дружке. В каморке было
тепло. Слышно было дыхание спящих детей; оно напоминало ровные всплески
двух чередующихся волн. Ураган затих. Рассвет неторопливо захватывал одну
полосу небосвода за другой. Созвездия гасли, как потушенные свечи. Только
несколько крупных звезд упорно продолжали мерцать. С моря доносился
бесконечный, глухой, протяжный гул.
Печка не совсем еще потухла. Утренние сумерки постепенно переходили в
дневной свет. Мальчик спал не так крепко, как девочка. Он и во сне,
казалось, бодрствовал над нею и охранял ее. Как только первый яркий луч
проник в окно, он открыл глаза. До окончательного своего пробуждения
ребенок обычно бывает некоторое время погружен в забытье. Мальчик в
дремоте не отдавал себе отчета, ни где он, ни кто лежит рядом с ним, и не
старался припомнить что бы то ни было; глядя в потолок, он мечтательно
рассматривал надпись "Урсус-философ", не понимая ее смысла, потому что он
не умел читать.
Щелканье ключа в замке заставило его приподнять голову.
Дверь отворилась, подножка откинулась наружу. Вошел Урсус. Он поднялся
по ступенькам, держа в руке потушенный фонарь.
Одновременно, послышался мягкий топот четырех лап, легко взбиравшихся
по подножке. Это был Гомо, возвращавшийся домой вслед за Урсусом.
Мальчик, окончательно проснувшись, вздрогнул.
Волк, вероятно проголодавшийся кутру,раскрылпасть,ощерив
ослепительно белые клыки.
Стоя на подножке, он положил передние лапы на порог, позой напоминая
проповедника, облокотившегося на кафедру. Он издали обнюхал сундук, на
котором не привык видеть никого постороннего. В прямоугольном проеме двери
верхняя часть его туловища вырисовывалась черным силуэтом нафоне
светлеющего неба. Наконец он решился и вошел.
Увидев в каморке, волка, мальчик вылез из-под медвежьей шкуры и встал
на ноги, заслонив собою малютку, спавшую крепким сном.
Урсус повесил фонарь на крюк, вбитый в потолок. Молча, не спеша,
привычным движением снял и положил на полку пояс с инструментами. Он не
смотрел по сторонам и как будто ничего не замечал. Глаза у него казались
стеклянными. По-видимому, он был чем-то глубоко взволнован. Наконец его
мысль прорвалась наружу, как всегда, быстрым потоком слов:
- Вот счастливица! Мертва, совсем мертва!
Он присел на корточки, подбросил в печку выпавший из нее шлак и,
помешивая торф, бормотал:
- Нелегко было отыскать ее. Какая-то злая сила запрятала ее на два фута
под снег. Не будь со мною Гомо, чутье которого ведет его так же хорошо,
как в свое время разум вел Христофора Колумба, я до сих пор вязнул бы там
в сугробах, играя в прятки со смертью. Диоген днем с фонарем искал
человека, а я ночью с фонарем искал покойницу; поиски Диогена привели его
к сарказму, мои привели меня к зрелищу смерти. Какая она была холодная! Я
дотронулся до ее руки - настоящий камень. Какое безмолвие в ее глазах! Как
это глупо - умирать, зная, что оставляешь после себя ребенка! Не очень-то
удобно будет нам втроем в этой коробке. Ну и неприятность! Выходит, я
обзавелся семьей. Девочкой и мальчиком.
Пока Урсус произносил эту тираду, Гомо прокрался к печке. Ручка спящей
малютки свешивалась между печкой и сундуком. Волк стал лизать ручку.
Он лизал ее так осторожно, что девочка даже не шевельнулась.
Урсус повернулся к волку.
- Ладно, Гомо. Я буду отцом, а ты - дядей.
Не прерывая своего монолога, он с философским глубокомыслием снова
принялся помешивать торф в печке.
- Значит, усыновляю. Это дело решенное. Да и Гомо не прочь.
Он выпрямился.
- Любопытно было бы знать, кто повинен в этой смерти? Люди? Или...
Он устремил взор куда-то ввысь и еле внятно докончил:
- Или ты?
И в тяжелом раздумье Урсус поник головой.
- Ночь взяла на себя труд умертвить эту женщину, - сказал он.
Когда он снова поднял голову, его взгляд упал на лицо мальчика, который
совсем проснулся и прислушивался к его словам. Урсус резко спросил его:
- Ты чему смеешься?
Мальчик ответил:
- Я не смеюсь.
Урсус вздрогнул и, пристально посмотрев на него, сказал:
- В таком случае ты ужасен.
Ночью в лачуге было настолько темно, что Урсус не разглядел лица
мальчика. Теперь, при дневном свете, он увидел его впервые.
Положив обе руки на плечи ребенка, он со все возраставшим вниманием
всматривался в его черты и, наконец, крикнул:
- Да перестань же смеяться!
- Я не смеюсь! - сказал мальчик.
По всему телу Урсуса пробежала дрожь.
- Ты смеешься, говорю тебе!
И, тряся ребенка с яростной силой, не то от гнева, не то от жалости, он
накинулся на него:
- Кто же так над тобою поработал?
Ребенок ответил:
- Я не понимаю, о чем вы говорите.
Урсус продолжал допытываться:
- С каких это пор ты так смеешься?
- Я всегда был такой, - ответил мальчик.
Урсус повернулся лицом к сундуку и произнес вполголоса:
- Я думал, что этого уже не делают.
Осторожно, чтобы не разбудить спящей малютки, он вытащил у нее из-под
головки книгу, которую положил ей вместо подушки.
- Посмотрим, что говорится на этот счет у Конкеста, - пробормотал он.
Это был толстый фолиант в мягком пергаментном переплете. Урсус полистал
большим пальцем трактат, отыскивая нужную страницу, разложил книгу на
печке и прочел:
- ..."De denasatis" [о людях, лишенных носа (лат.)]. Это здесь.
- И продолжал:
- "Bucca fissa usque ad aures, genzivis denudatis, nasoque murdridato,
masca eris, et ridebis semper [рот твой разодран до ушей, десны обнажены,
нос изуродован - ты станешь маской и будешь вечно смеяться (лат.)]. Да,
именно так.
Он водворил книгу на полку, бормоча себе под нос:
- Случай, в смысл которого было бы вредно углубляться. Останемся на
поверхности явления. Смейся, малыш!
Девочка проснулась. Ее утренним приветствием был крик.
- Ну, кормилица, дай-ка ей грудь, - сказал Урсус.
Малютка приподнялась на своем ложе. Урсус достал с печки пузырек и
сунул его в рот девочки.
В эту минуту взошло солнце. Оно только что всплыло над горизонтом. Алые
его лучи, проникнув в окно, ударили прямо в лицо малютки, повернувшейся в
ту сторону. В зрачках ее, как в двух зеркалах, отразился пурпурный диск
светила. Зрачки не сократились, и веки не дрогнули.
- Что ж это, - вскрикнул Урсус, - она слепа!
КНИГА ВТОРАЯ. ПО ПРИКАЗУ КОРОЛЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОШЛОЕ НЕ УМИРАЕТ; В ЛЮДЯХ ОТРАЖАЕТСЯ ЧЕЛОВЕК
1. ЛОРД КЛЕНЧАРЛИ
В те времена существовал человек, который был живым осколком прошлого.
Этим осколком был лорд Линней Кленчарли.
Барон Линней Кленчарли, современник Кромвеля, был одним из тех, спешим
прибавить - немногочисленных, пэров Англии, которые в свое время признали
республику. Это признание имело свои причины и в конце концов вполне
объяснимо, поскольку республика на короткое время восторжествовала. Так
что не было ничего удивительного в том, что лорд Кленчарли пребывал в
партии республиканцев, пока республика была победительницей. Но лорд
Кленчарли продолжал оставаться республиканцем и после того, как окончилась
революция и пал парламентский режим. Высокородному патрицию нетрудно было
бы вернуться во вновь восстановленную палату лордов, ибо при реставрациях
монархи всегда очень охотно принимают раскаявшихся и Карл II был милостив
к тем, кто возвращался к нему. Однако лорд Кленчарли совершенно не понял,
чего требовали от него события. И в то время, как в Англии радостными
кликами встречали короля, вновь вступавшего во владение страной, как
верноподданныеединодушно приветствовали монархию и династия
восстанавливалась среди всеобщего торжественного отречения от прошлого, в
то время, как прошлое становилось будущим, а будущее - прошлым, лорд
Кленчарли не пожелал покориться. Он не захотел видеть этого ликования и
добровольно покинул родину. Он мог стать пэром, а предпочел стать
изгнанником. Так протекали годы; так он и состарился, храня верность
мертвой республике. Такое ребячество сделало его всеобщим посмешищем.
Он удалился в Швейцарию. Он поселился в высоком полуразвалившемся доме
на берегу Женевского озера. Он выбрал себе жилище в самом глухом месте
побережья - между Шильоном, где был заключен Бонивар, и Веве, где
похоронен Ледло. Его окружали овеваемые ветрами и одетые тучами суровые,
сумрачные Альпы; он жил здесь, затерянный, в глубокой тени, отбрасываемой
горами. Его редко встречал прохожий. Этот человек жил вне своей страны,
почти вне своей эпохи. В то время каждый, кто был в курсе событий и
разбирался в них, понимал, что всякое сопротивление установившемуся
порядку не имело оправдания. Англия была счастлива; реставрация - своего
рода примирение супругов: король и нация возвращаются на свое брачное
ложе; можно ли представить себе что-либо более приятное и радостное?
Великобритания сияла от счастья; иметь короля - это уже много, а тем более
такого очаровательного короля. Карл II был любезен, умел и пожить в свое
удовольствие и управлять государством, напоминая своим величием Людовика
XIV. Это был джентльмен и дворянин; подданные восхищались им; он вел войну
с Ганновером и, конечно, хорошо знал зачем, хотя только он один это и
знал; он продал Дюнкерк Франции - дело высокого политического значения. У
демократически настроенных пэров, про которых Чемберлен сказал: "Проклятая
республиказаразиласвоимтлетворнымдыханием даже некоторых
аристократов", хватило здравого смысла очень быстроприменитьсяк
обстоятельствам, не отстать от своего времени и занять свои места в палате
лордов; для этого им достаточно было лишь принести присягу королю.
Когда люди думали обо всем этом - об этом прекрасном царствовании, об
этом превосходном короле, об этих августейших принцах, возвращенных народу
божественным милосердием; о том, что такие значительные особы, как Монк и
позднее Джеффрис, примирились с троном и были справедливо вознаграждены за
верность и усердие самыми почетными должностями и самыми доходными
местами; о том, что лорд Кленчарли не мог не знать, что от него одного
зависело торжественно занять между ними подобающее ему место и разделить
сыпавшиеся на них почести; о том, что Англия, благодаря своему королю,
вознесена на вершину процветания, что в Лондоне одно празднество сменяется
другим, что все кругом богатеют и преисполнены восторга, что королевский
двор галантен, весел и пышен, - и при этом случайно возникал в памяти
образ изгнанника, прозябающего вдали от всего этого великолепия, этого,
старика в одежде простолюдина, бледного, согбенного, вероятно уже близкого
к могиле, который стоит в эту минуту над озером в печальном полумраке, не
замечая холода и непогоды, или шагает по его берегу без цели, с
неподвижным взором, с развевающимися на ветру седыми волосами, молчаливый,
одинокий, погруженный в свои думы, - трудно было удержаться от улыбки.
Этот старик был олицетворением безумия.
Улыбка, являвшаяся у людей при мысли о том, чем мог быть лорд Кленчарли
и чем он стал, несомненно была проявлением их снисходительности. Иные
смеялись открыто. Были и такие, что негодовали.
Понятно,чтолюдейположительныхкоробилатакая вызывающая
отчужденность.
Вину лорда Кленчарли смягчало только то, что он никогда не блистал
умом. Таково было общее мнение.
Неприятно видеть людей упорствующих. Подражатели Регула не пользуются
симпатией, и общественное мнение относится к ним с иронией. Подобное
упрямство походит на упрек, и здравомыслящие люди правы, когда смеются над
этим.
И в конце концов разве такое упорство, такая непреклонность-
добродетель? Разве в чрезмерном подчеркивании своей самоотверженности и
честности нет большой доли тщеславия? Это просто-напросто рисовка. К чему
такие крайности, как добровольное одиночество и изгнание? Ничего не
преувеличивать - вот правило мудреца. Можете возражать, осуждать, если вам
угодно, но делайте это благопристойно и не переставая возглашать: "Да
здравствует король!" Подлинная добродетель - это рассудительность. То, что
падает, должно было упасть, то, что преуспевает, должно было преуспеть. У
провидения свои цели: оно награждает того, кто этого достоин. Неужели вы
мните себя способным разобраться в этомлучше,чемоно?Когда
обстоятельства совершенно ясно определились, когда один режим сменил
другой, когда самим успехом установлено, где правда и где ложь, где
катастрофа, а где торжество, - не может уже быть места никаким сомнениям;
порядочный человек присоединяется к той стороне, которая одержала верх, и
будь это даже выгодно ему и его родне, он, конечно, вовсе не из этих
соображений, а исключительно во имя общественного блага предоставляет себя
целиком в распоряжение победителя.
Что стало бы с государством, если бы никто не согласился служить? Все
остановилось бы. Всякий благоразумный гражданин должен оставаться на своем
месте. Умейте поступаться своими сокровенными симпатиями.Должности
существуют для того, чтобы их занимали. Надо жертвовать собой. Не изменять
общественным обязанностям - вот истинная верность. Самовольный уход
чиновников парализовал бы государство. Вы добровольно отправляетесь в
ссылку? Очень жаль. Вы хотите показать пример? Какое тщеславие! Вы
бросаете вызов? Какая наглость! Кем же вы себя возомнили? Знайте, что мы
не хуже вас. Но мы не покидаем своего поста. При желании мы тоже могли бы
быть несговорчивы и непокорны и натворить еще худших дел, чем вы. Но мы
предпочитаем благоразумие. Только потому, что я Тримальхион, вы считаете
меня неспособным быть Катоном? Какие глупости!
Никогда еще положение вещей не было таким ясным и определенным, как в
1660 году. Никогда еще линия поведения благонамеренного человека не
намечалась сама собой с такой отчетливостью.
Англия избавилась от Кромвеля. Много неправомерного было совершено во
время республики. Британия приобрела первенство в Европе; в результате
Тридцатилетней войны была покорена Германия; с помощью Фронды ослаблена
Франция, с помощью герцога Браганцкого умалена Испания. Кромвель подчинил
себе Мазарини; во всех договорах протектор Англии ставил свою подпись выше
подписи французского короля; на Соединенные провинции была наложена
контрибуция в восемь миллионов; Алжир и Тунис подверглись притеснениям;
покорили Ямайку; усмирили Лиссабон; в Барселоне подогрели соперничество
Испании и Франции, а в Неаполе восстание Мазаньелло; присоединили к Англии
Португалию; от Гибралтара до Кандии очистили море отберберийцев;
утвердили морское владычество двумя способами: силой оружия и торговлей;
10 августа 1653 года английский флот разбил Мартина Гапперца Тромпа,
человека,выигравшеготридцатьтрисражения,старогоадмирала,
именовавшего себя "дедушкой матросов", победителя испанского флота. Англия
отняла Атлантический океан у испанцев, Великий - у голландцев. Средиземное
море - у венецианцев и по навигационному акту установила свое господство
на побережьях всех морей; захватив океан, она держала в руках весь мир;
голландский флаг смиренно приветствовал в море флаг английский; Франция в
лице своего посла Манцини преклонила колени перед Оливером Кромвелем, а
Кромвель, как мячами, играл Кале и Дюнкерком; он заставил трепетать весь
континент, он диктовал мир, объявлял войну; повсюду развевался английский
флаг; один только закованный в латы полк протектора внушал Европе больший
ужас, чем целая армия; Кромвель говорил: "Я хочу, чтобы английскую
республику уважали так, как уважали республику римскую"; не оставалось
ничего святого; слово было свободно, печать была свободна; на улице
говорили все, что хотели, все печатали без всякого контроля и цензуры;
престолы зашатались; весь монархический порядок Европы, частью которого
были Стюарты, пришел в расстройство. Но вот, наконец, Англия свергла этот
ненавистный режим и получила прощение.
Снисходительный Карл II даровал Бредскую декларацию. Он дал Англии
возможность забыть о том времени, когда сын гентингдонского пивовара
попирал пятой голову Людовика XIV.
Англия покаялась в своих тяжких прегрешениях и вздохнула свободно.
Радость, как мы уже говорили, объяла все сердца, и воздвигнутые виселицы
цареубийц только усиливали ликование. Реставрация - это улыбка, но
несколько виселиц не портят впечатления: надо же успокоить общественную
совесть. Дух неповиновения рассеялся,восстанавливаласьпреданность
монарху. Быть добрыми верноподданными - к этому сводились отныне все
честолюбивые стремления. Все опомнились от политического безумия, все
поносили теперь революцию, издевались над республикойинадтем
удивительным временем, когда с уст не сходили громкие слова "Право,
Свобода, Прогресс"; над их высокопарностью теперь смеялись. Возврат к
здравому смыслу был зрелищем; достойным восхищения. Англия стряхнула с
себя тяжкий сон. Какое счастье - избавиться от этих заблуждений. Возможно
ли что-нибудь более безрассудное? Что было бы, если бы каждого встречного
и поперечного наделили всеми правами? Вы представляете себе? Вдруг все
стали бы правителями? Мыслимо ли, чтобы страна управлялась гражданами?
Граждане - это упряжка, а упряжка - не кучер. Решать вопросы управления
голосованием - разве это не то же, что плыть по воле ветра? Неужели вы
хотели бы сообщить государственному строю зыбкость облака? Беспорядок не
создает порядка. Если зодчий - хаос, строение будет Вавилонской башней. И
потом, эта пресловутая свобода - сущая тирания. Я хочу веселиться, а не
управлять государством. Мне надоело голосовать, я хочу танцевать. Какое
счастье, что есть король, который всем этим занимается. Право, как
великодушен король, что берет на себя весь этот труд. Кроме того, его
этому учили, он умеет справляться с этим. Это его ремесло. Мир, война,
законодательство, финансы - какое до всего этого дело народу? Конечно,
необходимо, чтобы народ платил, чтобы он служил, и он должен этим
довольствоваться. Ведь ему предоставлена возможностьучаствоватьв
политике: из его недр выходят две основные силы государства - армия и
бюджет, Платить подати и быть солдатом - разве этого мало? Чего ему еще
надо? Он - опора военная, и он же - опора казны. Великолепная роль. А за
него царствуют. Должен же он платить за такую услугу. Налоги и цивильный
лист - это жалованье, которое народы платят королям за их труды. Народ
отдает свою кровь и деньги для того, чтобы им правили. Какая нелепая идея
- самим управлять собою. Народу необходим поводырь. Народ невежествен, а
стало быть, слеп. Ведь есть же у слепца собака. А у народа есть король -
лев, который соглашается быть для своего народа собакой. Какая доброта! Но
почему народ невежествен? Потому что так надо. Невежество - страх
добродетели. У кого нет никаких надежд, у того нет и честолюбия. Невежда
пребывает в спасительном мраке, который, лишая его возможности видеть,
лишает его вместе с тем всяких вожделений. Отсюда - неведение. Кто читает,
тот мыслит, а кто мыслит, тот рассуждает. А зачем, спрашивается, народу
рассуждать? Не рассуждать - это его долг и в то же время его счастье. Эти
истины неоспоримы. На этом зиждется общество.
Таким образом в Англии снова восторжествовали здоровые социальные
доктрины. Так вернула себе нация утраченную честь. Одновременно возродился
интерес к изящной литературе. Стали презирать Шекспира и восхищаться
Драйденом. "Драйден - величайший поэт Англии и своего века", - говорил
Эттербери, переводчик "Ахитофела". Это было время, когда Гюэ, епископ
Авраншский, писал Сомезу, оказавшему своими нападками и бранью честь
автору "Потерянного рая": "Как можете вы заниматься таким ничтожеством,
как этот Мильтон?" Все возрождалось; все опять становилось на свое место:
Драйден вверху, Шекспир внизу. Карл II на троне, Кромвель на виселице.
Англия старалась загладить позор и сумасбродство минувших лет. Великое
счастьедлянации,когдамонархиявосстанавливаетпорядок в
государственных делах и воспитывает хороший литературный вкус.
Трудно поверить, что можно не оценить такие благодеяния. Отвернуться от
Карла II, заплатить неблагодарностью за то, что он великодушно воссел на
восстановленный трон, - не гнусно ли это? Лорд Кленчарли причинил большое
огорчение всем порядочным людям. Как это возмутительно - досадовать на
счастье своей родины!
Известно, что в 1650 году парламент установил следующий текст присяги:
"Обещаю хранить верность республике, без короля, без монарха,без
государя". Лорд Кленчарли на том основании, что он принес эту чудовищную
присягу, жил вне пределов королевства и на фоне всеобщего благополучия и
привольной жизни считал себя вправе быть печальным. Он хранил скорбную
память о том, что погибло. Странная привязанность к несуществующему!
Ему не было оправдания; даже самые благожелательные к нему люди
отвернулись от него. Друзья долго оказывали ему честь, считая, что он
вступил в ряды республиканцев лишь для того, чтобы поближе увидеть слабые
стороны республики, и позднее, когда настанет время, вернее поразить ее,
защищая священные интересы короля. А такое выжидание удобного момента для
нападения на врага с тыла и есть одно из проявлений лояльности. Именно
такой лояльности и ожидали от лордаКленчарли,ибылисклонны
истолковывать в лучшую сторону его поведение. Но перед лицом его странной
приверженности к республике пришлось поневоле изменить это доброе мнение.
Очевидно, лорд Кленчарли был верен своим убеждениям, то есть глуп.
Снисходительные люди колебались, не зная, чем объяснить его образ
действий - ребяческим ли упрямством, или старческим упорством.
Люди строгие, справедливые шли дальше. Они клеймилиотступника.
Тупоумие в человеке допустимо, но оно должно иметь и границы. Можно быть
грубияном, но нельзя быть бунтовщиком. В конце концов кто такой этот лорд
Кленчарли? Перебежчик. Он покинул стан аристократии, чтобы примкнуть к
стану противоположному - к народу. Следовательно, этот стойкий приверженец
республики - изменник. Правда, он изменил более сильному и остался верен
более слабому. Правда, стан, им покинутый, был победителем, а стан, к
которому он примкнул, был побежденным; правда, при этом "предательстве" он
потерял все: свои политические привилегии и свой домашний очаг, свое
пэрство и свою родину. А что он выиграл? Прослыл чудаком и вынужден жить в
изгнании. А что это доказывает? Да то, что он глупец! Это - бесспорно.
Предатель и в то же время простак - это бывает.
Будь дураком сколько хочешь, но не подавай дурного примера. От дураков
не требуется ничего, кроме благонамеренности, и тогда они могут считать
себя опорой монархии. Этот Кленчарлибылневероятноограниченным
человеком. Он был по-прежнему ослеплен революционными фантазиями. Он
прельстился республикой и из-за этого выброшен за борт. Он обесчестил свою
страну. Позиция, занятая им, была настоящим вероломством. Его отсутствие
было оскорблением. Он, словно от чумы,бежалотсчастьясвоих
соотечественников. В его добровольном изгнании был какой-то протест против
всеобщего довольства. Он, видимо, считал королевскую власть заразой. На
фоне веселья, вызванного торжеством монархии, он был чем-то мрачным и
зловещим, как черный флаг над чумным бараком. Как? Напускать на себя
угрюмый вид перед лицом восстановленного порядка, воспрянувшей нации,
восторжествовавшей религии! Набрасывать тень наэтубезмятежность!
Негодовать на счастливую Англию! Быть темным пятном в безбрежном голубом
небе! Напоминать собою угрозу! Противиться желанию нации! Говорить "нет",
когда столько людей говорят "да"! Это было бы гнусно, если бы не было
смешно. Этот Кленчарли не понял, что можно заблуждаться вместес
Кромвелем, но что следует вернуться вместе с Монком. Посмотрите на Монка.
Он командовал республиканской армией; Карл II, находясь в изгнании и зная
о его тайной преданности престолу, написал ему; Монк, умея сочетать
доблесть с хитростью, сначала скрывал свои намерения, потом неожиданно
ринулся во главе войска на мятежный парламент, возвел на престол короля и
за спасение общества получил титул герцога Олбемарльского. Он приобрел
богатство, навеки прославил свое время и в качестве кавалера ордена
Подвязки может рассчитывать на то, что его похоронят в Вестминстерском
аббатстве. Такова слава истинноверноподданногоангличанина.Лорд
Кленчарли не мог подняться до столь тонкого понимания долга. Он предпочел
всему бездейственное изгнание. Он удовольствовался пустыми фразами. Его
сковала гордость. Слова "совесть", "достоинство" и тому подобное в конце
концов только слова. Надо смотреть глубже.
Вот этого-то умения смотреть глубже не было у лорда Кленчарли, - он был
близорук; прежде чем принять участие, в каком-нибудь деле, он всегда хотел
присмотреться к нему, узнать, чем оно пахнет. Отсюда все его нелепые
предубеждения. При такой щепетильности нельзябытьгосударственным
деятелем. Требовательная совесть превращается в недуг. Человек совестливый
- однорук, ему не захватить власти; он евнух - ему не овладеть фортуной.
Остерегайтесь щепетильности; она далеко заведет вас. Неразумная верность
своим убеждениям ведет вниз, как лестница в погреб. Ступенька, другая,
третья - и вы погружаетесь во тьму. Люди смышленые поднимаются обратно,
простофили остаются внизу. Нельзя легкомысленно разрешать своей совести
быть неприступной. Ведь так можно понемногу дойти до такой крайности, как
честность в политике. Тогда вы погибли. Так и случилось с лордом
Кленчарли.
Принципы в конце концов увлекают людей в бездну.
Вот и шагай теперь, заложив руки за спину, по берегу Женевского озера,
- прекрасное занятие!
В Лондоне иногда говорили об этом изгнаннике. В глазах благородного
общества он был чем-то вроде подсудимого. Одни высказывались за, другие
против него. При этом смягчающим вину обстоятельством признавалась его
глупость.
Многие из бывших приверженцев республики перешли на сторону Стюартов;
что же, за это они только достойны похвалы. Естественно, что они слегка
злословили на его счет. Угодливые души не выносят упрямцев. Люди умные,
занявшие хорошее положение при дворе, которым надоело его вызывающее
поведение, охотно говорили: "Он не примкнул к нам только потому, что ему
слишком мало заплатили. Он хотел занять место канцлера, акороль
предоставил это место лорду Хайду" и т.д. Один из его "старых друзей"
смело утверждал: "Он сам мне об этом говорил". Иногда, несмотря на
замкнутый образ жизни Линнея Кленчарли, до него доходили кое-какие слухи
через беглецов, которых он встречал, - старых цареубийц, вроде Эндрью
Броутона, жившего в Лозанне. В ответ Кленчарли только пожимал плечами -
признак полного отупения.
Однажды он дополнил этот жест следующими, сказанными вполголоса,
словами: "Жалею тех, кто этому верит".
Карл II, человек мягкий, отнесся к нему с презрением. Англия была при
Карле II больше чем счастлива, - она ликовала. Реставрация подобна
потемневшей от времени картине, которую заново покрыли лаком, - все
прошлое вдруг выступает наружу. Возвратились добрые старые нравы: красивые
женщины царствовали и управляли. Эвелин отметил это; мы читаем в его
дневнике: "Разврат, кощунство, презрение к богу. В воскресный вечер я
видел короля с его непотребными девками: Портсмут, Кливленд, Мазарини и
еще двумя-тремя другими; все почти голые собрались в галерее для игр". В
этом описании сквозит явное недовольство; но Эвелин былворчливый
пуританин, зараженный республиканскими идеями. Он не оценил всего значения
примера, который подают короли своими вавилонскими праздниками, в итоге
способствующими развитию роскоши. Он не понимал пользы пороков. Существует
правило: если хотите иметь прелестных женщин, не истребляйте пороков,
иначе вы будете похожи на тех дураков, которые, страстно любя бабочек,
истребляют гусениц.
Карл II, как мы уже сказали, почти не заметил, что существует мятежник
по имени Кленчарли, но Иаков II был более внимателен. Карл II правил
мягко, это была его манера; признаться, правлению государством это не
вредило. Иногда моряк, натягивая снасти, предназначенные управлять ветром,
оставляет один узел свободным, для того чтобы его затянул сам ветер. В
этом проявляется глупость урагана и глупость народа.
Правление Карла II и было таким слабым узлом, который, однако, очень
быстро затянулся туго-натуго.
ПриИаковеIIэтотузелзатянулсяокончательно; началось
последовательное удушение всего, что осталось от революции. Иаков II
возымел похвальное желание быть подлинным королем.Вегоглазах
царствование Карла II было лишь черновым наброском реставрации; Иаков II
хотел полностью возвратить прежние порядки. В 1660 году он выразил
сожаление, что повесил всего лишь десять цареубийц. Он действительно
восстановил "твердую власть". При нем восторжествовали серьезные принципы;
воцарилось настоящее правосудие, которое, ставвышечувствительных
разглагольствований, заботится прежде всего об интересах общества.
Эти строгие охранительные мероприятия обнаруживаютвнемотца
государства. Он доверил отправление правосудия Джеффрису, а меч - Кирку.
Этот рьяный полковник умножилустрашающиепримеры.Вешаяодного
республиканца, он три раза подряд вынимал его из петли, спрашивая при
этом: "Отказываешься от республики?" Злодей неизменно отвечал: "Нет!" - и
был удавлен. "Я четыре раза вешал его", - с удовлетворением говорил Кирк.
Возобновившиеся казни служили несомненным признаком сильной власти. Была
казнена леди Лайль, отправившая своего сына на войну против Монмута, но
укрывшая у себя двух мятежников. Другой мятежник, у которого хватило
благородства сознаться, что старуха-анабаптистка давала ему приют, был
помилован, женщину же сожгли на костре. Однажды Кирк дал понять одному
городу, что знает о его республиканских грехах, - он повесил там
девятнадцать горожан. Вполне законное возмездие, если вспомнить, что при
Кромвеле в церквах отбивали носы и уши каменным статуям святых. Иаков II,
сумевший выбрать Джеффриса и Кирка, был государем глубоко религиозным; он
умерщвлял свою плоть, выбирая себе уродливых любовниц,онслушал
проповедника, отца Ла-Коломбьера, почти не уступавшего елейностью речей
отцу Шемине, но отличавшегося еще большим пылом. Этот священнослужитель
прославился тем, что первую половину своей жизни был советником Иакова II,
а вторую - вдохновителем Марии Алакок. Благодаря такой религиозной пище
Иаков II позднее с достоинством мог переносить изгнание и в своем
сен-жерменском уединении спокойно относился к превратностям судьбы и
беседовал с иезуитами, являя собой пример твердого духом короля.
Понятно, что этот король должен был обратить некоторое внимание на
такого мятежника, как лорд Линней Кленчарли. И так как наследственное
пэрство заключает в себе кое-какие возможности, то ясно, что Иаков II
готов был без всяких колебаний принять любые меры против этого лорда.
2. ЛОРД ДЭВИД ДЕРРИ-МОЙР
Лорд Линней Кленчарли не всегда был стариком и изгнанником. Он пережил
когда-то пору молодости и страстей. Со слов Гаррисона и Прайда известно,
что Кромвель в молодости любил женщин и удовольствия; иной раз подобные
увлечения доказывают (другая сторона женского вопроса), что в юноше таится
будущий мятежник.
Итак, у лорда Кленчарли, как и у Кромвеля, были ошибки и заблуждения. У
него был незаконный сын. Этот ребенок, явившийся на свет в дни падения
республики, родился в Англии, как раз тогда, когда его отец отправлялся в
изгнание.Вотпочемумальчикникогданевиделсвоегоотца.
Незаконнорожденный отпрыск лорда Кленчарли вырос пажом при дворе Карла II.
Его звали лорд Дэвид Дерри-Мойр; титул лорда за ним оставили "из
учтивости", так как мать его была знатной дамой. В то время как лорд
Кленчарли жил в Швейцарии угрюмым нелюдимом, эта красивая женщина решила
быть сговорчивее и добилась того,чтоейпростилиеепервого
любовника-бунтовщика ради второго, несомненно более благонамеренного, даже
роялиста, так как это был сам король. Она пробыла любовницей Карла II
достаточно времени для того, чтобы король, счастливый тем, что отвоевал у
республики такую красавицу, назначил маленького лорда Дэвида,сына
побежденной им женщины, в свой личный конвой. Внебрачный сын получил
офицерское звание, право столоваться при дворе и, в противовес своему
отцу, стал горячим приверженцем Стюартов. Некоторое время он, в качестве
офицера конвоя его величества, был одним из ста семидесяти, носивших
палаши, затем был переведен в "пенсионеры" и стал одним из сорока, имевших
право носить золотой бердыш. Кроме того, входя в состав учрежденного
Генрихом VIII благородногоотрядателохранителей,онпользовался
привилегией подавать блюда на стол короля.
Таким образом, в то время как отец его старился в изгнании, лорд Дэвид
благоденствовал при дворе Карла II.
Затем он стал благоденствовать и при дворе Иакова II.
Король умер, да здравствует король! - это non deficit alter, aureus [на
смену одной золотой ветви - другая (лат.)].
По восшествии на престол герцога йоркского он получил разрешение
называться лордом Дэвидом Дерри-Мойр, по названию поместья, которое,
умирая, завещала ему мать; поместье это находилось в Шотландии, в большом
лесу, где водится птица краг, клювом выдалбливающая себе гнездо в стволе
дуба.
Иаков II был королем, но притязал на славу полководца. Он любил
окружать себя молодыми офицерами. Он охотно показывался народу верхом, в
каске и кирасе, в огромном развевавшемся парике, ниспадавшем из-под каски
на кирасу; в таком виде он напоминал конную статую, олицетворяющую войну
во всей ее бессмысленности. Ему нравились изящные манеры молодого лорда
Дэвида. Он даже питал нечто вроде признательности к этому роялисту за то,
что он был сыном республиканца: отречься от отца-бунтовщика небесполезно в
начале придворной карьеры. Король сделал лорда Дэвида Дерри-Мойр своим
постельничим, с жалованьем в тысячу ливров.
Это было крупное повышение. Постельничий спит в одной комнате с
королем, на кровати, которую ставят для него рядом с королевским ложем.
Всех постельничих двенадцать, и они поочередно охраняют короля.
Лорд Дэвид был, кроме того, назначен главным королевским конюшим, на
обязанности которого лежало отпускать овес для королевских лошадей, за что
он получал еще двести пятьдесят ливров в год. Под его началом находились
пять королевских кучеров, пять королевских форейторов, пять королевских
конюхов, двенадцать королевских выездных лакеев и четыре королевских
носильщика. На нем лежал присмотр за шестью скаковыми лошадьми, которых
король содержал в Хеймаркете и которые обходились его величеству в
шестьсот ливров в год. Он был полновластным хозяином в королевской
гардеробной, снабжавшей парадными костюмами кавалеров ордена Подвязки. Ему
до земли кланялся королевский придверник, пристав черного жезла. При
Иакове II эту должность занимал кавалер Дюппа. Лорду Дэвиду оказывали все
знаки уважения королевский клерк господин Бекер и парламентский клерк
господин Броун. Английский двор был образцом великолепия и гостеприимства.
Лорд Дэвид председательствовал на пирах и приемах в числе двенадцати
вельмож. Он имел честь стоять позади короля в "дни приношения", когда
король жертвует церкви золотой безант, byzantium, и в "орденские дни",
когда король надевает цепь своего ордена, и в "дни причастия", когда не
причащается никто, кроме короля и принцев крови. В страстной четверг он
вводил к королю двенадцать бедняков, которым король дарилстолько
серебряных пенни, сколько ему было лет, и столько шиллингов, сколько лет
он уже царствует. Когда король заболевал, на обязанности лорда Дэвида
лежало призывать двух высших сановников церкви, которые должны были
ухаживать за королем, и не допускать к нему врачей без разрешения
государственного совета. Кроме того, он был подполковником шотландского
полка королевской гвардии, того самого, который играет шотландский марш.
В этом чине он участвовал в нескольких кампаниях и приобрел заслуженную
славу как храбрый воин. Это был человек сильный, хорошо сложенный,
красивый, щедрый, с благородной наружностью и превосходными манерами. Его
внешность соответствовала его положению. Он был высокого роста и высокого
происхождения.
Дерри-Мойр был уже на шаг от того, чтобы получить звание groom of the
stole, что давало бы ему право подносить королю сорочку, но для этого
нужно было быть принцем или пэром.
Сделать кого-нибудь пэром - дело серьезное. Это значит создать пэрство
и тем самым породить завистников. Это - милость, а оказывая кому-либо
милость, король приобретает одного друга и сто недругов, не считая того,
что и друг оказывается потом неблагодарным. Иаков II из политических
соображений с большим трудом жаловал своих подданных достоинством пэра, но
передавал его охотно. Переданное пэрство не вызывает волнения. Это
делается просто в целях сохранения знатного имени, и такая передача мало
трогала лордов.
Король не имел ничего против того, чтобы ввести лорда Дэвида Дерри-Мойр
в палату пэров, лишь бы это произошло в результате передачи пэрства. Его
величество ждал подходящего случая, чтобы сделать Дэвида Дерри-Мойр, лорда
"из учтивости", лордом по праву.
Случай этот представился.
В один прекрасный день стало известно, что со старым изгнанником
произошли разные события, и главное из них было то, что он умер. Смерть
хороша тем, что она заставляет хотя бы немного поговорить об умершем.
Начали рассказывать, что знали (или, вернее, думали, будто знают) о
последних годах жизни лорда Линнея. Очевидно, это были догадки и вымыслы.
Если верить этим рассказам, несомненносовершеннонеосновательным,
республиканские чувства лорда Кленчарли до такой степени обострились к
концу его жизни, что он женился - странное упрямство изгнанника! - на
дочери одного из цареубийц, Анне Бредшоу, - имя называли с точностью, -
которая умерла, произведя на свет ребенка, мальчика, являющегося якобы,
если только все это правда, законным сыном и наследником лорда Кленчарли.
Эти сведения, очень неопределенные, были похожи скорее на слухи, чем на
факты. Для Англии того времени все происходящее в Швейцарии было таким же
далеким, как для теперешней Англии то, что происходит в Китае. Лорду
Кленчарли было будто бы пятьдесят девять лет, когда он женился, и
шестьдесят, когда у него родился сын; говорили, что он умер немного
времени спустя и мальчик остался круглым сиротой. Что ж, возможно,
конечно, но маловероятно. Прибавляли, что ребенок этот "хорош как день", -
как говорится в волшебных сказках. Король Иаков положил конец этим
безусловно неосновательным слухам, всемилостивейшеобъявивводно
прекрасное утро Дэвида Дерри-Мойр единственным и бесспорным наследником
его незаконного отца, лорда Линнея Кленчарли, "за неимением у такового
законных детей и поскольку установлено отсутствие всякого другого родства
и потомства", - грамота, гласящая об этом, была занесена в реестры палаты
лордов. Этой грамотой король признавал за лордом Дэвидом Дерри-Мойр
титулы, права и преимущества покойного лорда Линнея Кленчарли, при
единственном условии, чтобы лорд Дэвид женился, подостиженииею
совершеннолетия, на девице, которая в то время была еще младенцем в
возрасте нескольких месяцев и которую король, неизвестно покаким
причинам, еще в колыбели сделал герцогиней. Впрочем, причины эти были
хорошо известны.
Малютку-невесту звали герцогиней Джозианой. В Англии была тогда мода на
:
1
-
?
,
?
2
?
,
!
3
!
?
!
,
!
4
:
,
.
5
,
,
.
6
-
!
!
-
7
?
-
,
,
8
!
9
,
10
,
11
.
12
-
,
!
13
,
14
,
15
,
,
16
.
,
.
17
-
,
,
.
-
,
,
,
18
!
19
!
!
20
,
21
.
22
-
.
.
.
23
,
24
,
.
,
25
.
26
-
,
!
27
,
28
;
.
29
-
?
-
.
30
.
31
-
!
32
.
.
33
,
.
34
,
.
:
35
-
,
!
,
!
36
,
.
:
37
,
.
.
38
;
.
,
39
.
.
.
,
,
!
40
;
,
41
,
,
42
,
.
43
:
44
.
45
,
:
46
-
,
;
-
,
47
;
48
.
!
49
"
"
"
"
-
.
50
,
!
51
,
,
,
52
,
-
!
53
!
,
,
54
!
,
55
-
.
,
,
-
56
,
!
,
57
!
,
!
,
,
!
58
,
59
.
,
!
,
!
60
,
.
,
,
61
-
.
?
?
,
?
,
62
?
,
,
,
63
,
.
.
64
,
.
.
65
,
-
66
.
.
67
,
;
-
,
68
,
;
:
69
,
-
.
!
,
70
!
,
71
.
!
,
,
,
72
!
,
?
,
73
!
,
-
.
74
,
!
,
,
,
,
75
,
;
-
76
:
,
.
,
,
77
.
-
,
,
-
.
78
.
79
.
80
-
,
?
?
81
.
,
.
82
.
83
.
84
.
85
-
!
!
86
.
?
87
.
,
88
.
89
-
?
-
.
-
?
!
90
!
!
!
,
!
!
91
,
!
,
?
92
,
.
,
,
,
93
.
94
,
,
,
95
,
:
96
-
!
97
.
98
-
.
.
.
99
,
,
,
100
,
,
,
101
.
.
102
-
!
!
-
.
103
,
104
,
,
105
,
,
,
106
,
,
,
107
,
,
,
108
.
109
-
,
,
!
!
110
.
111
.
112
,
:
113
-
,
!
,
114
,
.
115
116
,
,
117
.
118
-
,
-
.
-
-
,
119
!
120
,
,
,
121
,
:
122
-
,
!
123
.
,
124
,
.
,
,
125
;
126
.
.
127
,
,
128
.
129
.
,
:
130
,
,
,
131
.
132
:
133
-
,
!
134
-
?
-
,
,
135
.
-
?
136
-
,
,
!
137
,
.
138
,
.
139
-
!
-
.
-
?
140
?
,
,
!
141
,
,
.
,
142
.
143
,
.
144
,
,
.
145
:
146
-
:
.
147
,
,
148
.
,
.
149
.
150
.
,
,
151
,
,
,
152
,
153
.
154
-
,
-
.
155
:
156
-
-
!
157
;
,
158
,
,
159
,
.
160
,
,
:
161
-
.
162
!
163
!
.
,
.
164
,
.
.
165
,
.
,
166
.
,
167
,
.
:
168
.
-
:
169
,
170
.
!
!
171
.
,
,
,
,
172
!
,
.
-
.
173
.
,
!
174
.
!
,
175
.
:
-
.
-
.
!
176
,
.
-
177
,
,
178
.
:
-
,
179
-
,
,
-
180
,
-
-
,
-
.
181
,
.
182
,
;
183
,
.
,
184
,
,
!
,
-
185
,
-
.
,
186
,
?
187
?
188
.
189
.
.
.
190
.
,
,
,
-
191
;
-
,
-
,
192
,
,
,
,
193
-
,
.
,
194
-
!
!
,
195
.
,
,
,
196
!
,
.
197
,
-
198
,
:
,
199
!
200
!
,
201
,
!
,
202
,
,
,
203
:
-
204
.
,
,
!
,
205
,
.
206
.
.
207
:
,
,
.
,
!
208
!
,
.
209
.
.
.
210
,
.
-
211
!
?
,
212
-
,
213
.
,
214
215
-
,
,
216
!
,
217
,
,
,
218
,
219
,
,
220
,
,
221
.
,
222
,
223
,
,
224
.
225
,
226
.
,
227
.
-
228
,
,
.
.
,
229
,
-
,
230
.
,
231
,
-
,
232
,
,
,
,
233
,
234
.
,
235
!
.
,
236
.
.
237
,
238
,
239
,
-
,
240
,
-
.
241
,
,
,
242
,
.
243
.
244
.
,
245
.
,
:
,
246
!
247
,
,
248
,
,
249
-
,
.
,
250
:
251
-
,
!
252
,
,
253
,
,
,
254
"
"
.
255
,
,
256
.
257
-
,
.
258
.
259
,
260
,
261
.
,
262
.
263
,
:
264
-
!
265
,
,
266
.
.
267
,
,
268
,
,
269
.
270
-
-
,
-
.
271
:
272
-
,
.
273
.
274
.
275
-
!
276
.
277
.
,
278
,
.
279
.
280
-
,
,
.
281
,
-
.
282
.
:
283
.
-
,
284
,
.
285
.
286
-
.
.
287
,
,
,
.
,
288
,
,
:
.
289
?
290
:
291
-
.
292
-
?
293
-
.
294
-
,
!
?
,
295
.
296
-
.
297
-
:
,
298
.
,
.
299
-
.
300
-
?
301
-
.
302
-
?
303
-
.
304
-
?
305
-
.
306
-
?
,
.
307
-
.
308
-
?
309
-
.
310
-
?
311
-
.
312
,
,
313
.
314
-
?
-
.
315
.
.
?
316
-
.
317
-
?
318
-
.
319
,
320
.
.
,
321
.
322
.
323
,
,
324
,
,
325
,
326
.
327
:
328
-
.
329
.
330
.
331
,
332
,
,
.
333
,
.
334
.
.
335
,
,
:
336
-
.
.
.
.
337
,
:
338
-
!
339
.
340
,
,
341
.
.
342
;
:
343
-
,
,
?
344
-
,
-
.
345
-
:
,
.
346
347
.
348
.
349
,
.
350
,
351
,
,
;
"
"
352
,
,
353
.
,
,
354
,
,
355
,
.
356
.
,
357
,
,
358
,
,
-
359
360
,
.
,
361
?
-
?
362
.
.
-
363
?
.
.
364
-
.
.
.
365
.
,
366
.
,
367
.
368
369
370
371
.
372
373
374
375
.
,
376
.
.
377
,
,
378
;
,
.
379
.
;
380
.
.
381
.
,
.
382
.
383
,
,
.
384
.
385
.
,
.
,
386
,
.
387
,
.
388
.
389
,
,
,
390
;
,
391
"
-
"
,
,
392
.
393
.
394
,
.
.
395
,
.
396
,
,
397
.
,
.
398
,
,
.
399
,
,
,
400
.
401
,
,
402
,
.
,
403
.
404
405
.
.
406
,
,
-
407
,
,
.
408
,
.
,
,
409
.
410
.
411
.
-
,
-
.
412
,
,
:
413
-
!
,
!
414
,
,
415
,
:
416
-
.
-
417
.
,
,
418
,
419
,
.
420
,
;
421
,
.
!
422
-
.
!
423
-
,
,
!
-
424
.
!
,
425
.
.
426
,
.
427
.
.
428
,
.
429
.
430
-
,
.
,
-
.
431
,
432
.
433
-
,
.
.
.
434
.
435
-
,
?
?
.
.
.
436
-
:
437
-
?
438
.
439
-
,
-
.
440
,
,
441
.
:
442
-
?
443
:
444
-
.
445
,
,
:
446
-
.
447
,
448
.
,
,
.
449
,
450
,
,
:
451
-
!
452
-
!
-
.
453
.
454
-
,
!
455
,
,
,
,
456
:
457
-
?
458
:
459
-
,
.
460
:
461
-
?
462
-
,
-
.
463
:
464
-
,
.
465
,
,
-
466
,
.
467
-
,
,
-
.
468
.
469
,
,
470
:
471
-
.
.
.
"
"
[
,
(
.
)
]
.
.
472
-
:
473
-
"
,
,
,
474
,
[
,
,
475
-
(
.
)
]
.
,
476
.
477
,
:
478
-
,
.
479
.
,
!
480
.
.
481
-
,
,
-
,
-
.
482
.
483
.
484
.
.
485
,
,
,
486
.
,
,
487
.
,
.
488
-
,
-
,
-
!
489
490
491
492
493
.
494
495
496
497
498
.
;
499
500
501
502
503
.
504
505
506
507
,
.
508
.
509
,
,
,
510
-
,
,
511
.
512
,
.
513
,
514
,
.
515
,
516
.
517
,
518
519
,
.
,
520
.
,
521
,
,
522
523
,
524
,
,
-
,
525
.
526
.
,
527
.
;
,
528
.
.
529
.
530
.
531
-
,
,
,
532
.
,
533
;
,
,
,
534
.
.
,
535
.
,
536
,
,
537
.
;
-
538
:
539
;
-
?
540
;
-
,
541
.
,
542
,
543
.
;
;
544
,
,
,
545
;
-
.
546
,
:
"
547
548
"
,
549
,
550
;
.
551
-
,
552
,
,
553
;
,
,
554
,
555
556
;
,
,
557
558
;
,
,
,
559
,
560
,
,
561
,
,
-
562
,
,
,
563
,
,
,
564
,
,
565
,
,
566
,
,
,
567
,
,
-
.
568
.
569
,
,
570
,
.
571
.
,
.
572
,
573
.
574
,
575
.
.
576
577
578
.
579
,
.
580
,
,
581
.
582
,
-
583
?
584
?
-
.
585
,
?
586
-
.
,
,
587
,
:
"
588
!
"
-
.
,
589
,
,
,
,
.
590
:
,
.
591
,
?
592
,
593
,
,
,
594
,
,
-
;
595
,
,
596
,
,
,
597
,
598
.
599
,
?
600
.
601
.
.
602
,
.
.
603
-
.
604
.
605
?
.
?
!
606
?
!
?
,
607
.
.
608
,
.
609
.
,
,
610
?
!
611
612
613
,
614
.
615
.
616
.
617
.
;
618
;
619
,
.
620
;
621
;
622
;
;
623
;
;
624
,
;
625
;
;
626
:
;
627
,
628
,
,
,
629
"
"
,
.
630
,
-
.
631
-
632
;
,
;
633
;
634
,
635
,
,
;
636
,
,
;
637
;
638
,
;
:
"
,
639
,
"
;
640
;
,
;
641
,
,
;
642
;
,
643
,
.
,
,
644
.
645
.
646
,
647
.
648
.
649
,
,
,
650
.
-
,
651
:
652
.
,
653
.
-
654
.
,
655
,
656
,
"
,
657
,
"
;
.
658
;
.
659
.
-
.
660
-
?
,
661
?
?
662
?
,
?
663
-
,
-
.
664
-
,
?
665
?
666
.
-
,
.
667
,
-
.
,
668
.
,
.
669
,
,
.
,
670
,
.
,
671
,
.
.
,
,
672
,
-
?
,
673
,
,
,
674
.
675
:
-
676
,
-
?
677
?
-
,
-
.
.
678
.
.
679
-
,
.
680
,
.
681
-
.
.
,
682
,
.
.
-
683
,
.
!
684
?
.
-
685
.
,
.
686
,
,
,
687
.
-
.
,
688
,
,
.
,
,
689
?
-
.
690
.
.
691
692
.
.
693
.
694
.
"
-
"
,
-
695
,
"
"
.
,
,
696
,
,
697
"
"
:
"
,
698
?
"
;
:
699
,
.
,
.
700
.
701
,
702
.
703
,
.
704
,
,
705
,
-
?
706
.
-
707
!
708
,
:
709
"
,
,
,
710
"
.
,
711
,
712
.
713
,
.
!
714
;
715
.
,
,
716
,
717
,
,
,
,
718
.
719
.
720
,
721
.
722
.
723
,
,
.
724
,
,
725
-
,
.
726
,
.
.
727
,
.
728
,
.
729
?
.
,
730
-
.
,
731
-
.
,
732
.
,
,
,
,
,
733
,
;
,
"
"
734
:
,
735
.
?
736
.
?
,
!
-
.
737
-
.
738
,
.
739
,
,
740
.
741
.
-
.
742
-
.
743
.
,
,
.
744
.
,
,
745
.
-
746
.
,
,
.
747
,
,
-
748
,
.
?
749
,
,
750
!
!
751
!
752
!
!
!
"
"
,
753
"
"
!
,
754
.
,
755
,
.
.
756
;
,
757
,
;
,
758
,
,
759
,
760
.
761
,
762
,
763
.
.
764
.
765
.
.
766
.
"
"
,
"
"
767
.
.
768
-
,
-
769
;
,
-
,
770
,
,
.
771
.
772
.
.
773
-
,
;
-
.
774
;
.
775
,
.
,
,
776
-
.
,
777
.
778
.
,
779
.
.
780
.
781
.
782
,
,
,
783
-
!
784
.
785
-
.
,
786
.
787
.
788
;
789
,
.
,
790
.
.
,
791
,
792
,
:
"
,
793
.
,
794
"
.
.
"
"
795
:
"
"
.
,
796
,
-
797
,
,
-
,
798
,
.
-
799
.
800
,
,
801
:
"
,
"
.
802
803
804
,
,
.
805
,
-
.
806
,
,
-
807
.
:
808
.
;
809
:
"
,
,
.
810
:
,
,
811
-
;
"
.
812
;
813
,
.
814
,
,
815
.
.
816
:
,
,
817
,
,
,
818
.
819
,
,
,
820
,
.
821
,
;
,
822
.
,
,
,
823
,
.
824
.
825
,
,
,
826
-
.
827
;
828
,
.
829
.
830
;
831
.
832
,
.
833
"
"
.
;
834
,
,
835
,
.
836
837
.
,
-
.
838
.
839
,
,
840
:
"
?
"
:
"
!
"
-
841
.
"
"
,
-
.
842
.
843
,
,
844
.
,
845
,
-
,
846
,
.
847
,
,
-
848
.
,
,
849
.
,
850
,
;
851
,
,
852
,
-
,
853
,
.
854
,
,
855
-
.
856
857
-
858
,
.
859
,
860
,
.
861
-
,
,
862
.
863
864
865
866
.
-
867
868
869
870
.
871
-
.
,
872
;
873
(
)
,
874
.
875
,
,
,
.
876
.
,
877
,
,
,
878
.
.
879
.
880
-
;
"
881
"
,
.
882
,
883
,
884
-
,
,
885
,
.
886
,
,
,
887
,
,
888
,
.
889
,
,
890
,
.
,
891
,
,
892
,
"
"
,
893
.
,
894
,
895
.
896
,
,
897
.
898
.
899
,
!
-
,
[
900
-
(
.
)
]
.
901
902
-
,
,
,
903
,
;
,
904
,
,
905
.
906
907
908
,
.
909
.
,
910
,
,
-
911
;
,
912
.
913
.
,
914
:
-
915
.
-
916
,
.
917
.
918
,
,
.
919
,
.
920
,
,
,
921
,
922
.
923
,
,
924
,
925
.
,
926
927
.
928
,
.
929
,
.
930
.
931
932
.
.
933
934
.
"
"
,
935
,
,
"
"
,
936
,
"
"
,
937
,
.
938
,
939
,
,
,
940
.
,
941
,
942
,
943
.
,
944
,
,
.
945
946
.
,
,
947
,
,
.
948
.
949
.
950
-
,
951
,
,
952
.
953
-
-
.
954
.
-
,
-
955
,
,
,
956
.
957
,
958
.
.
959
,
960
.
961
,
-
962
,
.
963
,
-
,
964
"
"
,
.
965
966
967
.
968
,
969
,
,
.
970
,
.
971
,
(
,
,
,
)
972
.
,
.
973
,
,
974
975
,
-
!
-
976
,
,
-
,
-
977
,
,
,
,
978
,
.
979
,
,
,
980
.
981
,
,
.
982
,
,
983
,
;
,
984
.
,
,
985
,
.
,
"
"
,
-
986
.
987
,
988
-
989
,
,
"
990
991
"
,
-
,
,
992
.
-
993
,
,
994
,
,
995
,
,
996
,
997
,
.
,
998
.
999
-
.
1000