меня. Перед вами, пэры Англии, я открываю великий суд народа - этого
властелина, подвергаемого пыткам, этого верховного судьи, которого ввергли
в положение осужденного. Я изнемогаю под бременем того, что хочу сказать.
С чего начать? Не знаю. В безмерном море человеческих страданий я собрал
по частям основные доводы моей обличительной речи. Что делать мне с ними
теперь? Меня гнетет этот груз, и я сбрасываю его с себя наугад, в
беспорядке. Предвидел ли я это? Нет. Вы удивлены? Я тоже. Еще вчера я был
фигляром, сегодня я лорд. Непостижимая прихоть. Чья? Неведомого рока.
Страшитесь! Милорды, вся лазурь неба принадлежит вам. В беспредельной
вселенной вы видите только ее праздничную сторону; знайте же, что в ней
существует и тьма. Среди вас я - лорд Фермен Кленчарли, но настоящее мое
имя - имя бедняка: меня зовут Гуинплен. Я - отверженный; меня выкроили из
благородной ткани по капризу короля. Вот моя история. Некоторые из вас
знали моего отца, я не знал его. Вас связывает с ним то, что он феодал,
меня - то, что он изгнанник. Все, что сотворил господь - благо. Я был
брошен в бездну. Для чего? Чтобы измерить всю глубину ее. Я водолаз,
принесший со дна ее жемчужину - истину. Я говорю потому, что знаю. Вы
должны выслушать меня, милорды. Я все видел, я все испытал. Страдание -
это не просто слово, господа счастливцы. Страдание - это нищета, я знаю ее
с детских лет; это холод, я дрожал от него; это голод, я вкусил его; это
унижения, я изведал их; это болезни, я перенес их; это позор, я испил чашу
его до дна. И я изрыгну ее перед вами, и блевотина всех человеческих
бедствий, забрызгав вам ноги, вспыхнет огнем. Я колебался, прежде чем
согласился прийти сюда, ибо у меня есть другие обязанности. Сердце мое не
с вами. Что произошло во мне - вас не касается; когда человек, которого вы
называете приставом черного жезла, явился за мной от имени женщины,
которую вы называете королевой, мне на одну минутупришламысль
отказаться. Но мне показалось, будто незримая рука толкает меня сюда, и я
повиновался. Я почувствовал, что мне необходимо появиться среди вас.
Почему? Потому, что вчера еще на мне были лохмотья. Бог бросил меня в
толпу голодных для того, чтобы я говорил о них сытым. О, сжальтесь! О,
поверьте, вы не знаете того гибельного мира, к которому будто бы
принадлежите. Вы стоите так высоко, что находитесь вне его пределов. О нем
расскажу вам я. У меня достаточный опыт. Я пришел от тех, кого угнетают. Я
могу сказать вам, как тяжел этот гнет. О вы, хозяева жизни, знаете ли вы -
кто вы такие? Ведаете ли вы, что творите? Нет, не ведаете. Ах, все это
страшно... Однажды ночью, бурной ночью, еще совсем ребенком, вступил я в
эту глухую тьму, которую вы называете обществом. Я был сиротой, брошенным
на произвол судьбы, я был совсем один в этом беспредельном мире. И первое,
что я увидел, был закон, в образе виселицы; второе - богатство, в образе
женщины, умершей от голода и холода; третье - будущее, в "образе
умирающего ребенка; четвертое - добро, истина и справедливость, в лице
бродяги, у которого был только один спутник и товарищ - волк.
В этуминутуГуинплен,охваченныйдушераздирающимволнением,
почувствовал, что к горлу у него подступают рыдания.
И одновременно с этим - о ужас! - его лицо перекосилось чудовищной
гримасой смеха.
Этот смех был до того заразителен, что все присутствующие захохотали.
Над собранием только что нависала мрачная туча; она могла разразиться
чем-то страшным, - она разразилась весельем. Смех, словно припадок
радостного безумия, охватил всю палату. Вершители народных судеб всегда
рады позабавиться. Насмехаясь, они мстят за свою вынужденную чопорность.
Смех королей похож на смех богов, в нем всегда есть нечто жестокое.
Лорды стали потешаться. К смеху присоединились издевательства. Вокруг
говорившего раздались рукоплескания, послышались оскорбления. Его осыпали
градом убийственно ядовитых насмешек.
- Браво, Гуинплен! - Браво, "Человек, который смеется"! - Браво, харя
из "Зеленого ящика"! - Браво, кабанье рыло с Таринзофилда! - Ты пришел
дать нам представление! Прекрасно! Болтай сколько влезет! - Вот кто умеет
потешить! - Здорово смеется эта скотина! - Здравствуй, паяц! - Привет
лорду-клоуну! Продолжай свою проповедь! - И это пэр Англии?! - А ну-ка
еще! - Нет! Нет! - Да! Да!
Лорд-канцлер чувствовал себя довольно неловко.
Глухой лорд Джеме Бутлер, герцог Ормонд, приставил в виде рупора руку к
уху и спросил у Чарльза Боклерка, герцога Сент-Олбенс:
- Как он голосовал?
Сент-Олбенс ответил:
- Он недоволен.
- Еще бы, - заметил герцог Ормонд, - можно ли быть довольным с эдаким
лицом!
Попробуйте вновь подчинить себе толпу, когда она вырвется из-под вашей
власти; а ведь любое собрание - та же толпа. Красноречие - удила; когда
удила лопнули, собрание встает на дыбы, как необузданный конь, и будет
брыкаться до тех пор, пока не выбьет оратора из седла. Аудитория всегда
ненавидит оратора. Это - истина, недостаточно известная.Некоторым
кажется, что стоит лишь натянуть поводья, и порядок восстановится. Однако
это не так. Но всякий оратор бессознательно прибегает к этому средству.
Гуинплен тоже прибегнул к нему.
Некоторое время он молча смотрел на хохотавших вокруг него людей.
- Значит, вы издеваетесь над несчастьем! - крикнул он. - Тише, пэры
Англии! Судьи, слушайте же защитительную речь. О, заклинаю вас, сжальтесь!
Над кем? Над собой. Кому угрожает опасность? Вам. Разве вы не видите, что
перед вами весы, на одной чаше которых ваше могущество, на другой - ваша
ответственность? Эти весы держит в руках сам господь. О, не смейтесь!
Подумайте. Колебание этих весов не что иное, как трепет вашей совести. Вы
ведь не злодеи. Вы такие же люди, как и все, не хуже и не лучше других. Вы
мните себя богами, но стоит вам завтра заболеть, и вы увидите, как ваше
божественное естество будет дрожать от лихорадки. Все мы стоим един
другого. Я обращаюсь к людям честным - надеюсь, что такие здесь есть; я
обращаюсь к людям с возвышенным умом - надеюсь, такие здесь найдутся; я
обращаюсь к благородным душам - надеюсь, что их здесь немало, Вы - отцы,
сыновья и братья, значит вам должны быть знакомы добрые чувства. Тот из
вас, кто видел сегодня утром пробуждение своего ребенка, не может не быть
добрым. Сердца у всех одинаковы. Человечество не что иное, как сердце.
Угнетатели и угнетаемые отличаются друг от друга только тем, что одни
находятся выше, а другие ниже. Вы попираете ногами головы людей, но это не
ваша вина. Это вина той Вавилонской башни, какою является наш общественный
строй. Башня сооружена неудачно, она кренится набок. Один этаж давит на
другой. Выслушайте меня, я сейчас объясню вам все. О, ведь вы так
могущественны, будьте же сострадательными; вы так сильны - будьте же
добрыми. Если бы вы только знали, что мне пришлось видеть! Какие страдания
- там, внизу! Род человеческий заключен в темницу. Сколько в нем
осужденных, ни в чем не повинных! Они лишены света, лишены воздуха, они
лишены мужества; у них нет даже надежды; но ужаснее всего то, что они
все-таки ждут чего-то. Отдайте себе отчет во всех этих бедствиях. Есть
существа, чья жизнь - та же смерть. Есть девочки, которые в восемь лет уже
занимаются проституцией, а в двадцать обращаются в старух. Жестокие кары
ваших законов - они поистине ужасны. Я говорю бессвязно, я не выбираю
слов; я высказываю то, что приходит мне на ум. Не далее, как вчера, я
видел закованного в цепи обнаженного человека, на грудь ему навалили целую
гору камней, и он умер во время пытки. Знаете ли вы об этом? Нет. Если бы
вы знали, что творится рядом с вами, никто из вас не осмелился бы
веселиться. А бывал ли кто-нибудь в Ньюкасле-на-Тайяе? Там, в копях, люди
зачастую жуют угольную пыль, чтобы хоть чем-нибудь наполнить желудок и
обмануть голод, Или взять, например, Риблчестер в Ланкастерском графстве:
он так обнищал, что превратился из города в деревню. Я не верю, чтобы
принц Георг Датский нуждался в этих ста тысячах гиней. Пусть лучше в
больницу принимают больного бедняка, не требуя с него заранее платы за
погребение. В Карнарвоне, в Трейт-Море, так же как в Трейт-Бичене,
народная нищета ужасна. В Стаффорде нельзя осушить болото потому, что нет
денег. В Ланкашире закрыты все суконные фабрики. Всюду безработица.
Известно ли вам, что рыбаки в Гарлехе питаются травой, когда улов рыбы
слишком мал? Известно ли вам, что в Бертон-Лезерсе еще есть прокаженные;
их травят, как диких зверей, стреляя в них из ружей, когда они выходят из
своих берлог? В Элсбери, принадлежащем одному из вас, никогдане
прекращается голод. В Пенкридже, в Ковентри, где вы только что отпустили
ассигнования на собор и где вы увеличили оклад епископу, в хижинах нет
кроватей, и матери вырывают в земляном полу ямы, чтобы укладывать в них
своих малюток, - дети, вместо колыбели, начинают жизнь в могиле. Я видел
это собственными глазами. Милорды, знаете ли вы, кто платит налоги,
которые вы устанавливаете? Те, ктоумираетсголоду.Увы,вы
заблуждаетесь. Вы идете по ложному пути. Вы увеличиваете нищету бедняка,
чтобы возросло богатство богача. А между тем следовало бы поступать
наоборот. Как! Отбирать у труженика, чтобы давать праздному, отнимать у
нищего, чтобы дарить пресыщенному, отбирать у неимущего, чтобы давать
государю! О да, в моих жилах течет старая республиканская кровь! По-моему,
все это отвратительно. Я ненавижу королей. А как бесстыдны ваши женщины!
Недавно мне рассказали печальную историю. О, я ненавижу Карла Второго!
Этому королю отдалась женщина, которую любил мой отец; распутница! она
была его любовницей в то время, как мой отец умирал в изгнании. Карл
Второй, Иаков Второй; после негодяя - злодей. Что такое в сущности король?
Безвольный, жалкий человек, раб своих страстей и слабостей. На что нам
нужен король? А вы кормите этого паразита. Из дождевого червя вы
выращиваете удава. Солитера превращаете вдракона.Сжальтесьнад
бедняками! Вы увеличиваете налог в пользу трона. Будьте осторожны, издавая
законы! Берегитесь тех несчастных, которых вы попираете пятой. Опустите
глаза. Взгляните себе под ноги! О великие мира сего, на свете есть и
обездоленные! Пожалейте их! Пожалейте самих себя! Ибо народ - в агонии, а
те, кто умирает внизу, увлекают к гибели и тех, кто стоит наверху. Смерть
уничтожает всех, никого не щадя. Когда наступает ночь, никто не в силах
сохранить даже частицу дневного света. Если вы любите самих себя, спасайте
других. Если корабль гибнет, никто из пассажиров не может относиться к
этому равнодушно. Если потонут одни, то и других поглотит пучина. Знайте,
бездна равно подстерегает всех.
Неудержимый смех усилился, хохотала вся палата. Впрочем, одной уже
необычности этой речи было достаточно, чтобы развеселить высокое собрание.
Быть внешне смешным, когда душа переживает трагедию, - что может быть
унизительнее таких мучений, что может вызвать в человеке большую ярость?
Именно это испытывал Гуинплен. Слова его бичевали, лицо вызывало хохот.
Это было ужасно. В голосе его зазвучали вдруг пронзительные ноты:
- Им весело, этим людям! Что ж, прекрасно. Они смеются над агонией, они
издеваются над предсмертным хрипом. Ах да, ведь они всемогущи. Возможно.
Ну, хорошо, будущее покажет. Ах, да ведь я тоже один из них. Но я и ваш, о
бедняки! Король продал меня, бедняк приютил меня. Кто изувечил меня?
Монарх. Кто исцелил и вскормил? Нищий, сам умиравший с голоду. Я - лорд
Кленчарли, но я останусь Гуинпленом. Я из стана знатных, но принадлежу к
стану обездоленных. Я среди тех, кто наслаждается, но душой я с теми, кто
страждет. Ах, как неправильно устроено наше общество! Но настанет день,
когда оно сделается настоящим человеческим обществом. Не будет больше
вельмож, будут только свободные люди. Не будет больше господ, будут только
отцы. Вот каково будущее. И тогда исчезнут и низкопоклонство, и унижение,
и невежество, не будет ни людей, превращенных в вьючных животных, ни
придворных, ни лакеев, ни королей. Тогда засияет свет! А пока - я здесь.
Это право дано мне, и я пользуюсь им. Есть ли у меня это право? Нет - если
я пользуюсь им для себя. Да - если я пользуюсь им для других. Я буду
говорить с лордами, ибо я сам - лорд. О братья мои, томящиеся там, внизу,
я поведаю этим людям о вашей нужде. Я предстану перед ними, потрясая
вашими жалкими отрепьями, я брошу эти лохмотья рабов в лицо господам; и
им, высокомерным баловням судьбы, уж не избавиться от воспоминания о
страждущих; им, владыкам земли, не освободиться от жгучей язвы нищеты, и
тем хуже для них, если в этих лохмотьях кишит всякая нечисть, тем лучше,
если она обрушится на львов.
Тут Гуинплен обернулся к писцам, стоявшим на коленях и писавшим на
четвертом мешке с шерстью.
- Кто это там, на коленях? Что вы делаете? Встаньте! Ведь вы же люди.
Это внезапное обращение к подчиненным, которых лорду не подобает даже
замечать, придало веселью палаты еще более бурный характер. Раньше кричали
"браво", теперь стали кричать "ура". От рукоплесканий перешли к стуку
ногами. Можно было подумать, что находишься в "Зеленом ящике". Но в
"Зеленом ящике" хохот толпы был торжеством Гуинплена, здесь же этот хохот
уничтожал его. Смех стремится стать смертоносным оружием. Иногда хохотом
пытаются убить человека.
Хохот превратился в пытку. Беда, когда сборище тупоголовых начинает
изощряться в остроумии. Своим тупым зубоскальством оно отстранит от себя
самый очевидный факт и осудит его, прежде чем разберется, в чем дело.
Всякое происшествие - это вопросительный знак. Смеяться над ним - значит
смеяться над загадкой. Но позади загадки - сфинкс, и он отнюдь не смеется.
Слышались противоречивые восклицания:
- Довольно! Долой! - Продолжай! Дальше!
Вильям Фармер, барон Лестер, кричал Гуинплену, как некогда Рик-Квайни
Шекспиру:
- Histrio! Mima! [Скоморох! Комедиант! (лат.)]
Лорд Воган, занимавший двадцать девятое место на баронской скамье и
любивший изрекать сентенции, восклицал:
- Вот мы опять вернулись к временам, когда пророчили животные. Среди
человеческих уст заговорила и звериная пасть.
- Послушаем валаамову ослицу, - подхватил лорд Ярмут. Мясистый нос и
перекошенный рот придавали лорду Ярмуту глубокомысленный вид.
- Мятежник Линней наказан в могиле, такой сын - кара отцу, - изрек Джон
Гауф, епископ Личфилдский и Ковентрийский, на доходы которого посягнул в
своей речи Гуинплен.
- Он лжет, - сказал лорд Чолмлей, законодатель и законовед. - То, что
он называет пыткой, не что иное, как разумная мера, именуемая "длительный
допрос с пристрастием". Пыток в Англии не существует.
Томас Уэнтворт, барон Реби, обратился к канцлеру:
- Милорд канцлер, закройте заседание!
- Нет! Нет! Нет! Пусть продолжает. Он забавляет нас. Гип! Гип! Гип!
Ура!
Это кричали молодые лорды; их веселость граничила с неистовством.
Особенно бесновались, захлебываясь от хохота и от ненависти, четверо из
них: Лоуренс Хайд, граф Рочестер, Томас Тефтон, граф Тенет, виконт Хеттон
и герцог Монтегю.
- В конуру, Гуинплен! - кричал Рочестер.
- Долой его! Долой! Долой! - орал Тенет.
Виконт Хеттон вынул из кармана пенни и бросил его Гуинплену.
Джон Кемпбел, граф Гринич, Севедж, граф Риверс, Томсон, барон Гевершем,
Уорингтон, Эскрик, Ролстон, Рокингем, Картрет, Ленгдейл, Банистер Мейнард,
Гудсон, Карнарвон, Кавендиш, Берлингтон, Роберт Дарси, граф Холдернес,
Отер Виндзор, граф Плимут, - рукоплескали.
В этом адском шуме и грохоте терялись слова Гуинплена. Можно было
расслышать только одно слово: "Берегитесь!"
Ральф, герцог Монтегю, юноша с едва пробивавшимися усиками, только что
кончивший курс в Оксфордском университете, сошел с герцогской скамьи, на
которой он занимал девятнадцатое место, и, подойдя к Гуинплену, стал
против него, скрестив руки на груди. На каждом лезвии есть наиболее острое
место, и в каждом голосе есть наиболее оскорбительные интонации. Герцог
Монтегю придал своему голосу именно такое выражение и, смеясь прямо в лицо
Гуинплену, крикнул:
- Что ты тут рассказываешь?
- Я предсказываю, - ответил Гуинплен.
Снова раздался взрыв хохота, сквозькоторыйнемолчнымрокотом
прорывался глухой гнев. Один из несовершеннолетнихпэров,Лайонел
Кренсилд-Секвилл, граф Дорсет и Миддлсекс, стал ногами на скамью, со
степенным видом, как подобает будущему законодателю, и, не смеясь, не
говоря ни слова, обратил к Гуинплену свое свежее мальчишеское лицо и пожал
плечами. Заметив это, епископ Сент-Асафский наклонился к уху своего соседа
епископа Сент-Дэвидского, шепнул, указывая на Гуинплена: "Вот безумец!" и,
указав на подростка, прибавил: "А вот мудрец".
В хаосе насмешек выделялись громкие выкрики:
- Страшилище!
- Что означает все это?
- Оскорбление палаты!
- Это выродок, а не человек!
- Позор! Позор!
- Прекратить заседание!
- Нет, дайте ему кончить!
- Говори, шут!
Лорд Льюис Дюрас крикнул, подбоченясь:
- Ах, до чего же хорошо посмеяться! Как это полезно для моей печени!
Предлагаю вынести постановление в нижеследующей редакции: "Палата лордов
изъявляет свою признательность забавнику из "Зеленого ящика".
Как помнит читатель, Гуинплен мечтал совсем о другом приеме.
Тот, кто подымался по крутому песчаному, осыпающемуся скату над
глубокой пропастью, кто чувствовал, как из-под его рук, из-под его
пальцев, колен и ног ускользает точка опоры, кто тщетно пытался двигаться
вверх по непокорному обрыву, опасаясь каждую минуту поскользнуться,
скатываясь вниз вместо того, чтобы подыматься, спускаясь вместо того,
чтобы восходить, увеличивая опасность при каждой попытке добраться до
вершины, сползая все больше и больше при каждом движении, вызванном
желанием спастись, кто чувствовал, что страшная бездна все ближе, кто
ощущал мрачный холод и зияние разверзающейся перед ним пропасти, - тот
испытал то, что испытывал в эти минуты Гуинплен.
Он чувствовал, как рушатся его гордые мечты, как мрачной пропастью
разверзается перед ним вражда этих людей.
Всегда находится человек, способный в немногих словах выразить общее
мнение.
Лорд Скерсдейл выразил единодушное чувство собрания, воскликнув:
- Зачем явилось сюда это чудовище?
Гуинплен вздрогнул, словно от нестерпимой боли; он резко выпрямился и
пылающим взором окинул все скамьи.
- Зачем я явился сюда? Затем, чтобы повергнуть вас в ужас. Я чудовище,
говорите вы? Нет, я - народ. Я выродок, по-вашему? Нет, я - все
человечество. Выродки - это вы. Вы - химера, я - действительность. Я -
Человек. Страшный "Человек, который смеется". Смеется над кем? Над вами.
Над собой. Надо всем. О чем говорит этот смех? О вашем преступлении и о
моей муке. И это преступление, эту муку он швыряет вам в лицо. Я смеюсь -
и это значит: я плачу.
Он остановился. Шум утих. Кое-где еще смеялись, но уже не так громко.
Он подумал было, что снова овладел вниманием слушателей. Передохнув, он
продолжал:
- Маска вечного смеха на моем лице - дело рук короля. Этот смех
выражает отчаяние. В этом смехе - ненависть и вынужденное безмолвие,
ярость и безнадежность. Этот смех создан пыткой. Этот смех - итог насилия.
Если бы так смеялся сатана, этот смех был бы осуждением бога. Но
предвечный не похож на бренных людей. Он совершенен, он справедлив, и
деяния королей ненавистны ему. А! Вы считаете меня выродком! Нет. Я -
символ. О всемогущие глупцы, откройте же глаза! Я воплощаю в себе все. Я
представляю собой человечество, изуродованноевластителями.Человек
искалечен. То, что сделано со мной, сделано со всем человеческим родам:
изуродовали его право, справедливость, истину, разум, мышление, так же как
мне изуродовали глаза, ноздри и уши; в сердце ему, так же как и мне, влили
отраву горечи и гнева, а на лицо надели маску веселости. На то, к чему
прикоснулся перст божий, легла хищная лапа короля. Чудовищная подмена!
Епископы, пэры и принцы, знайте же, народ - это великий страдалец, который
смеется сквозь слезы. Милорды, народ - это я. Сегодня вы угнетаете его,
сегодня вы глумитесь надо мной. Но впереди - весна. Солнце весны растопит
лед. То, что казалось камнем, станет потоком. Твердая по видимости почва
провалится в воду. Одна трещина - и все рухнет. Наступит час, когда
страшная судорога разобьет ваше иго, когда в ответ на ваше гиканье
раздастся грозный рев. Этот час уже наступил однажды - ты пережил его,
отец мой! - этот час господень назывался республикой: ее уничтожили, но
она еще возродится. А пока помните, что длинную череду вооруженных мечами
королей пресек Кромвель, вооруженныйтопором.Трепещите!Близится
неумолимый час расплаты, отрезанные когти вновь отрастают, вырванные языки
превращаются в языки пламени, они взвиваются ввысь, подхваченные буйным
ветром, и вопиют в бесконечности; голодные скрежещут зубами;рай,
воздвигнутый над адом, колеблется; всюду страдания, горе, муки; то, что
находится наверху, клонится вниз, а то, что лежит внизу, раскрывает
зияющую пасть; тьма стремится стать светом; отверженные вступают в спор с
блаженствующими. Это идет народ, говорю я вам, это поднимается человек;
это наступает конец; это багряная заря катастрофы. Вот что кроется в
смехе, над которым вы издеваетесь! В Лондоне - непрерывные празднества.
Пусть так. По всей Англии - пиры и ликованье. Хорошо. Но послушайте! Все,
что вы видите, - это я. Ваши празднества - это мой смех. Ваши пышные
увеселения - это мой смех. Ваши бракосочетания, миропомазания, коронации -
это мой смех. Празднества в честь рождения принцев - это мой смех. Гром
над вашими головами - это мой смех!
Как можно было сдержаться, слыша такие слова? Смех возобновился, на
этот раз с удручающей силой. Из всех видов лавы, которые извергает, словно
кратер вулкана, человеческий рот, самый едкий - это насмешка. Никакая
толпа не в состоянии противиться соблазну жестокой потехи. Не все казни
совершаются на эшафотах, и любое сборище людей, будь то уличная толпа или
законодательная палата, всегда имеет наготове палача: палач этот -
сарказм. Нет пытки, которая сравнялась бы с пыткой глумления. Этой пытке
подвергся Гуинплен. Насмешки сыпались на него градом камней и градом
картечи. Он оказался в роли детской игрушки,манекена,истукана,
ярмарочного силомера, который бьют по голове, пробуя крепость кулака.
Присутствующие подпрыгивали на своих местах, кричали "Еще!", покатывались
от хохота, топали ногами, хватались за брыжи. Ни торжественность места, ни
пурпур мантий, ни белизна горностая, ни внушительные размеры париков -
ничто не могло остановить их. Хохотали лорды, хохотали епископы, хохотали
судьи. Старики смеялись до слез, несовершеннолетние надрывались от смеха.
Архиепископ Кентерберийский толкал локтем архиепископа Йоркского. Генри
Комптон, епископ Лондонский, брат графа Нортгемптона, хватался за бока.
Лорд-канцлер опускал глаза, чтобы скрыть невольную улыбку. Смеялся даже
пристав черного жезла, стоявший у перил, какживоеолицетворение
почтительности.
Гуинплен скрестил руки на груди: он был бледен. Окруженный всеми этими
лоснящимися от удовольствия лицами, старыми и молодыми, среди взрывов
гомерического хохота, в этом вихре рукоплесканий, топота, криков "ура",
среди этого безудержного ликования, этого необузданного веселья, он
чувствовал в душе могильный холод. Все было кончено. Отныне он не мог уже
совладать ни с выражением смеха на своем лице, ни с теми, кто осыпал его
оскорблениями.
Никогда еще не проявлялся с такой очевидностью извечный, роковой закон
близости великого и смешного: хохот оказывается отзвуком мучительного
вопля, пародия движется следом за отчаянием; никогда еще противоречие
между кажущимся и действительным не вскрывалось столь, ужасно. Никогда еще
более зловещий свет не озарял непроглядной тьмы человеческой души.
Гуинплен присутствовал при полном крушении своих чаяний: они были
уничтожены смехом. Произошло нечто непоправимое. Упавший может встать, но
человек раздавленный уже не подымется. Нелепая, всепобеждающая насмешка
обратила его в прах. Отныне у него не было никакой надежды. Все зависит от
среды. То, что в "Зеленом ящике" было торжеством, в палате лордов
оказалось падением и катастрофой. Рукоплескания, служившие там наградою,
были здесь оскорблением. Он почувствовал теперь как бы изнанку своей
личины. По одну сторону была симпатия простого люда,принимающего
Гуинплена, по другую - ненависть знати, отвергающей лордаФермена
Кленчарли. Притягательная сила одних и отталкивающая сила других - обе
одинаково влекли его во мрак. Ему казалось, будто кто-то напал на него
сзади. Рок нередко наносит такие предательскиеудары.Потомвсе
разъяснится, но пока судьба оказывается западней, и человек попадает в
волчью яму. Гуинплену казалось, что он возносится вверх, а его осмеяли.
Порой апофеозы завершаются мрачно. Существует зловещее слово: отрезвление.
Это - трагическая мудрость, которую рождает опьянение. Застигнутый этой
беспощадной бурей веселья, Гуинплен задумался.
Отдаться сумасшедшему смеху - то же, что плыть по воле волн. Сборище
людей, охваченное неудержимым хохотом, - то же, что судно, потерявшее
компас. Никто уже не знал, ни чего он хочет, ни что он делает. Пришлось
закрыть заседание.
"Ввиду происшедшего" лорд-канцлер отложил голосование на следующий
день. Члены палаты стали расходиться. Поклонившись королевскому креслу,
лорды покидали зал. Их смех еще звучал в коридорах, теряясь где-то в
отдалении. Кроме официальных выходов, во всех залах заседаний есть еще
много дверей, скрытых коврами, лепными украшениями стен инишами;
просачиваясь в эти выходы, как просачивается влага в трещины сосуда,
публика быстро освобождает помещение. В несколько минут зал пустеет. Такие
перемены наступают быстро, почти без переходов. В местах шумных сборищ
сразу же воцаряется безмолвие.
Углубившись в раздумье, можно забыть обо всем и в конце концов
оказаться как бы на другой планете. Гуинплен вдруг словно очнулся. Он был
один в пустом зале; он и не заметил, как закрыли заседание. Все пэры
куда-то исчезли, даже оба его восприемника. Осталось лишь несколько
служителей палаты, ожидавших ухода "его милости", чтобы покрыть чехлами
мебель и погасить свет. Он машинально надел шляпу, сошел со своей скамьи и
направился к большим дверям, распахнутым в галерею. Когда он проходил мимо
перил, привратник снял с него пэрскую мантию. Он едва обратил на это
внимание. Мгновение спустя он был уже в галерее.
Слуги, находившиеся в зале, с удивлением заметили, что новый лорд
вышел, не поклонившись трону,
8. БЫЛ БЫ ХОРОШИМ БРАТОМ, ЕСЛИ БЫ НЕ БЫЛ ПРИМЕРНЫМ СЫНОМ
В галерее уже никого не было. Гуинплен прошел через стеклянную ротонду,
откуда успели убрать кресло и столы и где не оставалось больше никаких
следов церемонии его посвящения в пэры. Горевшие на равном расстоянии друг
от друга люстры и канделябры указывали ему путь к выходу. Благодаря этой
веренице огней Гуинплену удалось легко отыскать в путанице залов и
коридоров дорогу, по которой он шел в палату вслед за герольдмейстером и
приставом черного жезла. Он не встретил ни души, если не считать
нескольких замешкавшихся старых лордов, тяжелыми шагании бредущих к
выходу.
Вдруг среди безмолвия этих огромных пустынных залов до него долетел
неясный гул человеческих голосов, необычный для такого места и в столь
поздний час. Он направился в ту сторону, откуда доносился шум, и очутился
в широком, слабо освещенном вестибюле, служившем выходом из платы. Сквозь
распахнутую стеклянную дверь виден был подъезд, лакей с факелами, площадь
и ряд карет, ожидавших у подъезда.
Отсюда и исходил шум, услышанный Гуинпленом.
Около двери, под фонтаном, в вестибюле стояла кучка людей, которые
бурно жестикулировали и громко о чем-то спорили. Незамеченный в полумраке
Гуинплен подошел ближе.
Очевидно, здесь происходила ссора. Десять - двенадцать молодых лордов
толпились у выхода, а какой-то человек в шляпе, как и они, стоял перед
ними, гордо вскинув голову и преграждая им дорогу.
Кто был этот человек? Том-Джим-Джек.
Некоторые из лордов еще не сняли пэрской мантии, другие уже сбросили с
себя парламентское одеяние и были в обыкновенном платье.
На шляпе Том-Джим-Джека развевались перья, но не белые, как у пэров, а
зеленые с оранжевыми завитками; его костюм, сверху донизу расшитый
золотыми галунами, был украшен у ворота и на рукавах целыми каскадами лент
и кружев; левой рукой он крепко сжимал рукоять висевшей сбоку шпаги, на
бархатных ножнах и на перевязи которой были вышиты золотом адмиральские
якоря.
Гуинплен услышал, как он говорил, обращаясь ко всем этим молодым
лордам:
- Я назвал вас трусами. Вы требуете, чтобы я взял свои слова назад.
Извольте. Вы не трусы. Вы идиоты. Вы все накинулись на одного. Это не
трусость? Пожалуй. В таком случае это глупость. Вы слушали, но ровно
ничего не поняли. Старики здесь тугоухи, а молодежь тупоумна. Я в
достаточной мере принадлежу к вашей среде, чтобы иметь право высказывать
вам такие истины. Этот новый лорд - существо странное, он наговорил кучу
нелепостей, - согласен, но среди этих нелепостей было и много верного. Его
речь была сбивчива, бестолкова, он произнес ее неумело, - не спорю; он
слишком часто повторял "знаете ли вы, знаете ли вы", но человек, еще вчера
бывший ярмарочным фигляром, не обязан говорить, как Аристотель или как
Гильберт Барнет, епископ Сарумский. Его слова о нечисти, о львах, его
обращение к помощникам клерков - все это было безвкусно. Черт возьми! Кто
же спорит с вами? Это была безрассудная, беспорядочная речь, где все было
спутано, но иногда в ней проскальзывала настоящая правда. Говорить так,
как он, не будучи опытным оратором, - это уже немалая заслуга. Хотел бы я
увидеть вас на его месте. То, чтоонрассказалопрокаженных
Бертон-Лезерса - факт бесспорный. К тому же не он первый говорит глупости
в парламенте. Наконец, милорды, я не люблю, когда все нападают на одного,
таков уж мой характер, а потому разрешите мне считать себя оскорбленным.
Ваше поведение не нравится мне, я возмущен. Я не очень-то верю в бога, но
когда он совершает добрые поступки, что случается с ним не каждый день, я
готов склониться к мысли, что он существует; поэтому, например, я весьма
признателен ему, если только он есть, за то, что он извлек из общественных
низов пэра Англии и возвратил наследство законному владельцу; независимо
от того, на руку мне это или нет, я рад, что мокрица внезапно превратилась
в орла, Гуинплен - в Кленчарли. Милорды, я запрещаю вам держаться иного
мнения. Жаль, что здесь нет Льюиса Дюраса. Он получил бы от меня по
заслугам! Милорды, Фермен Кленчарли вел себя как лорд, а вы - как
скоморохи. Что касается его смеха, он в нем не повинен. Вы потешались над
его смехом. Нельзя смеяться над несчастьем. Вы глупцы, и глупцы жестокие.
Вы очень ошибаетесь, если полагаете, что нельзя посмеяться и над вами, вы
сами безобразны, и вы не умеете одеваться. Милорд Хавершем, я видел
третьего дня твою любовницу, она отвратительна. Хоть и герцогиня, но
настоящая мартышка. Господа насмешники, повторяю вам, мне очень хотелось
бы послушать, сумеете ли вы связать три-четыре слова кряду. Болтать может
всякий, говорить - далеко не каждый. Вы воображаете себя образованными
людьми на том лишь основании, что протирали штаны на скамьях в Оксфорде
или Кембридже, и потому, что, прежде чем усесться в качестве пэров Англии
на скамьи Вестминстер-Холла, вы хлопали ушами на скамьях Гонвиллского или
Кайского колледжа. Я говорю вам в лицо: вы вели себя нагло с новым лордом.
Конечно, он чудовище, но чудовище, отданное на съедение диким зверям. Я
предпочел бы быть на его месте, чем на вашем. Я присутствовал на заседании
в качестве возможного наследника пэрства. Я все слышал. Я не имел права
высказываться, но имею право быть порядочным человеком. Ваши насмешки
возмутили меня. Когда я зол, я способен подняться на гору Пендлхилл и
набрать там травы "собачий зуб", хотя она навлекает молнию на голову того,
кто срывает ее. Вот почему я поджидал вас здесь, у выхода. Объясниться
никогда не лишнее, и мне нужно поговорить с вами. Понимаете ли вы, что в
известной степени оскорбили и меня? Милорды, я твердо решил отправить
кое-кого из вас на тот свет. Все вы, присутствующие здесь, - Томас Тефтон,
граф Тенет, Севедж, граф Риверс, Чарльз Спенсер, граф Сендерленд, Лоуренс
Хайд, граф Рочестер, и вы, бароны Грей-Ролстон, Кери Хенсдон, Эскрик,
Рокингем, ты, маленький Картрет, ты, Роберт Дарси, граф Холдернес, ты,
Вильям, виконт Хеттон, и ты, Ральф, герцог Монтегю, и все остальные, - я,
Дэвид Дерри-Мойр, моряк английского флота, бросаю вам вызов и настоятельно
предлагаю вам запастись секундантами и свидетелями; я буду ждать вас,
чтобы встретиться лицом к лицу и грудь с грудью нынче же вечером, сейчас
же или завтра, днем или ночью, при солнечном свете или при свете факелов,
в любом месте, в любое время и на каких угодно условиях, всюду, где только
хватит места, чтобы скрестить два клинка; вы хорошо сделаете, если
осмотрите ваши пистолеты и лезвия ваших шпаг, ибо я имею намерение сделать
вакантными ваши пэрства. Огль Кавендиш, прими меры предосторожности и
вспомни свой девиз: "Cavendo tutus" ["Остерегаясь, будешь в безопасности"
(лат.)]. Мармедьюк Ленгдейл, ты поступишь благоразумно, если, по примеру
твоего предка Гундольда, велишь нести за собою гроб. Джордж Бутс, граф
Уорингтон, не видать тебе больше своего графства в Честере, своего
критского лабиринта и высоких башен Денгем-Месси. Что касается лорда
Вогана, он достаточно молод, чтобы говорить дерзости, но слишком стар,
чтобы отвечать за них; поэтому за его слова я привлеку к ответу его
племянника Ричарда Вогана, депутата города Мерионета в палате общин. Тебя,
Джон Кемпбел, граф Гринич, я убью, как Эгон убил Мэтеса, но только честным
ударом, а не сзади, так как я привык становиться к острию шпаги грудью, а
не спиной. Это решено, милорды. А теперь, если угодно, прибегайте к
колдовству, обращайтесь к гадалкам, натирайте себе теломазямии
снадобьями, делающими его неуязвимым, вешайте себе на шею дьявольские или
богородицыны ладанки, - я буду драться с вами, невзирая ни на какие
благословения или колдовские заговоры, и не стану ощупывать вас, чтобы
узнать, нет ли на вас талисманов. Я буду биться с вами пеший или конный.
На любом перекрестке, если хотите - на Пикадилли или Черинг-Кроссе, пусть
даже для нашего поединка разворотят мостовую, как это сделали во дворе
Лувра для Гиза с Бассомпьером. Слышите вы? Я вызываю вас всех! Дорм, граф
Карнарвон, я заставлю тебя проглотить мою шпагу до рукоятки, как это
сделал Мароль с Лилем-Мариво; тогда увидим, будешь ли ты смеяться, милорд.
Ты, Барлингтон, похожий на семнадцатилетнюю девчонку, ты можешь выбрать
себе место для могилы, где пожелаешь: на лужайке ли твоего Миддлсекского
замка или в твоем Лендерсбергском саду в Йоркшире. Ставлю в известность
ваши милости, что я не терплю дерзостей и накажу вас по заслугам, милорды.
Я не допущу, чтобы вы глумились над лордом Ферменом Кленчарли. Он лучше
вас. Как Кленчарли, он не менее знатен, чем вы, а как Гуинплен, он
обладает умом, которого у вас нет. Я объявляю его дело своим делом,
оскорбление, нанесенное ему, считаю нанесенным мне и возмущен вашими
издевательствами над ним. Посмотрим, кто из нас останется жив, ибо я
вызываю вас, слышите ли вы, на смертный бой; оружие и способ смерти
выбирайте какие вам угодно, но так как вы в то же время и джентльмены и
грубые скоты, я соразмеряю свой вызов с вашими качествами и предлагаю вам
все существующие способы взаимного истребления, начиная с дворянского
оружия - шпаги и кончая простонародной кулачной расправой.
Этот яростный поток был встречен всеми молодыми людьми высокомерной
улыбкой.
- Согласны, - ответили они.
- Я выбираю пистолет, - сказал Барлингтон.
- Я, - заявил Эскрик, - выбираю старинный поединок в огороженном месте
на палицах и на кинжалах.
- Я, - сказал Холдернес, - рукопашную схватку на двух ножах, одном
длинном и одном коротком.
- Лорд Дэвид, - ответил граф Тенет, - ты шотландец, и я выбираю палаш.
- Я - шпагу, - сказал Рокингем.
- Я, - объявил герцог Ральф, - предпочитаю бокс. Это благороднее!
Гуинплен вышел из темноты.
Он направился к человеку, который до сих пор назывался Том-Джим-Джеком,
но теперь оказался кем-то совсем другим.
- Благодарю вас, - сказал он, - но это касается только меня.
Все обернулись к нему.
Гуинплен подошел еще ближе. Какая-то сила толкала его к тому, кого все
называли лордом Дэвидом и кто стал его защитником, если не более. Лорд
Дэвид отступил.
- А! - воскликнул лорд Дэвид. - Это вы! Вы здесь? Прекрасно. Мне и вам
надо сказать несколько слов Вы осмелились говорить о женщине, которая
сперва любила лорда Линнея Кленчарли, а потом короля Карла Второго?
- Да, говорил.
- Сударь, вы оскорбили мою мать.
- Вашу мать? - воскликнул Гуинплен. - Значит... я чувствовал это...
значит, мы...
- Братья, - закончил лорд Дэвид.
И он дал Гуинплену пощечину.
- Мы - братья, - повторил он. - Поэтому мы можем драться. Поединок
возможен только между равными. Кто же мне более равен, чем собственный
брат? Я пришлю к вам секундантов. Завтра мы будем драться насмерть.
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. НА РАЗВАЛИНАХ
1. С ВЫСОТЫ ВЕЛИЧИЯ В БЕЗДНУ ОТЧАЯНИЯ
В то время, как на колокольне собора святого Павла пробило полночь,
какой-то человек, перейдя Лондонский мост, углублялся в сеть саутворкских
переулков. Фонари уже не горели, ибо в то время в Лондоне, как и в Париже,
гасили городское освещение в одиннадцать часов, то есть именно тогда,
когда оно всего нужнее. Темные улицы были безлюдны. Отсутствие фонарей
сокращает количество прохожих. Человек шел большими шагами. На нем был
костюм, совсем не подходящий для поздней прогулки по улицам: шитый золотом
атласный камзол, шпага на боку, шляпа с белыми перьями; плаща на нем не
было. Ночные сторожа при виде его говорили: "должно быть, какой-нибудь
лорд, побившийся об заклад", - и уступали ему дорогу с уважением, с каким
должно относиться и к лордам и к пари.
Человек этот был Гуинплен.
Он бежал из Лондона.
Куда он стремился, он и сам не знал. Как мы уже говорили, в душе,
человека иногда бушует смерч, и для него земля и небо, море и суша, день и
ночь, жизнь и смерть сливаются в непостижимый хаос. Действительность душит
нас. Мы раздавлены силами, в которые не верим. Откуда-то налетает ураган.
Меркнет небесный свод. Бесконечность кажется пустотой. Мы перестаем
ощущать самих себя. Мы чувствуем, что умираем. Мы стремимся к какой-то
звезде. Что испытывал Гуинплен? Только жажду видеть Дею. Он весь был полон
одним желанием: вернуться в "Зеленый ящик", в Тедкастерскую гостиницу,
шумную, ярко освещенную, оглашаемую взрывами добродушного смеха простого
народа; снова встретиться с Урсусом, с Гомо, снова увидеть Дею, вернуться
к настоящей жизни.
Подобно тому, как стрела, выпущенная из лука, с роковоюсилою
устремляется к цели, так ичеловек,истерзанныйразочарованиями,
устремляется к истине. Гуинплен торопился. Он приближался к Таринзофилду.
Он уже не шел, он бежал. Его глаза впивались в расстилавшийся перед ним
мрак; таким же жадным взором всматривается в горизонт мореплаватель в
поисках гавани. Как радостна будет минута, когда он увидит освещенные окна
Тедкастерской гостиницы!
Он вышел на "зеленую лужайку", обогнул забор: на противоположном конце
пустыря перед ним выросло здание гостиницы - единственной, как помнит
читатель, жилой постройки на ярмарочной площади.
Он стал всматриваться. Света не было. Все окна были темны.
Он вздрогнул. Затем стал убеждать себя, что уже поздно, что харчевня
закрыта, что дело объясняется просто: все спят, и ему надо только
разбудить Никлса или Говикема, постучав в двери. Он двинулся туда. Он уже
не бежал - он мчался изо всех сил.
Добравшись до харчевни, он остановился, с трудом переводя дыхание. Если
человек, измученный жестокой душевной бурей, судорожно сопротивляясь
натиску нежданных бедствий, не зная, жив ли он или мертв, все же способен
с бережной заботливостью относиться к любимому существу - это верный
признак истинно прекрасного сердца. Когда все оказывается поглощенным
пучиной, всплывает наверх одна только нежность. Первое, о чем подумал
Гуинплен, это как бы не испугать спящую Дею.
Он подошел к дому, стараясь производить как можно меньше шума. Он
хорошо знал чуланчик, служивший ночным убежищем Говикему; в этом закоулке,
примыкавшем к нижнему залу харчевни, было маленькое оконце, выходившее на
площадь. Гуинплен тихонько постучал пальцем по стеклу. Надо было только
разбудить Говикема.
Но в каморке никто не пошевелился. "В его возрасте, - решил Гуинплен, -
спят очень крепко". Он стукнул в оконце еще раз. Никакого движения.
Он постучал сильнее два раза подряд. В чуланчике по-прежнему было тихо.
Тогда, встревоженный, он подошел к дверям гостиницы и постучался.
Никакого ответа.
Чувствуя, что весь холодеет, он подумал: "Дядюшка Никлс стар, дети спят
крепко, а у стариков сон тяжелый. Постучу погромче".
Он барабанил, бил кулаком, колотил изо всей силы. И это вызвало в нем
далекое воспоминание об Уэймете, когда он, еще мальчиком, бродил ночью с
малюткой Деей на руках.
Он стучался властно, как лорд; ведь он и был лордом, к несчастью.
В доме по-прежнему стояла мертвая тишина.
Он почувствовал, что теряет голову. Он ужепересталсоблюдать
осторожность. Он стал звать:
- Никлс! Говикем!
Он заглядывал в окна в надежде, не вспыхнет ли где-нибудь огонек.
Никакого движения. Ни звука. Ни голоса. Ни малейшего света. Он подошел
к воротам, стал стучаться, яростно грясти их и кричать:
- Урсус! Гомо!
Волк не залаял в ответ.
На лбу Гуинплена выступил холодный пот.
Он оглянулся вокруг. Стояла глухая ночь, но на небе было достаточно
звезд, чтобы рассмотреть ярмарочную площадь. Его глазам представилась
мрачная картина - кругом был голый пустырь; не осталось ни одного
балагана. Ни одной палатки, никаких подмостков. Ни одной повозки. Цирка
тоже не было. Там, где еще совсем недавно шумно кишел бродячий люд, теперь
зияла зловещая черная пустота. Все исчезло.
Безумная тревога овладела Гуинпленом. Что это значит? Что случилось?
Разве тут больше нет никого? Разве с его уходом рухнула вся его прежняя
жизнь? Что же сделали с ними со всеми? Ах, боже мой!
Как ураган, он снова ринулся к гостинице. Он стал стучать в боковую
дверь, в ворота, в окна, в ставни, стены, стучал кулаками, ногами,
обезумев от ужаса и тоски. Он звал Никлса, Говикема, Фиби, Винос, Урсуса,
Гомо. Стоя перед стеной, он надрывался в криках, он стучал что было мочи.
По временам он умолкал и прислушивался. Дом оставался нем и мертв. В
отчаянии он снова принимался стучать и звать. Все вокруг гудело от его
ударов, стука и криков. Это было похоже на раскаты грома, пытающиеся
нарушить молчание гробницы.
Есть такая степень страха, когда человек сам делается страшен. Кто
боится всего, тот уже ничего не боится. В такие минуты мы способны ударить
ногой даже сфинкса. Мы не страшимся оскорбить неведомое. Гуинплен бушевал
как помешанный, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть, затем опять
оглашал воздух непрерывными криками и зовом, как быштурмуяэто
трагическое безмолвие.
Он сотни раз окликал всех, кто, по его предположению, мог находиться
внутри, - всех, кроме Деи. Предосторожность, непонятная ему самому, но
которую он, несмотря на всю свою растерянность, еще инстинктивно соблюдал.
Видя, что крики и призывы напрасны, он решил пробраться в дом. Он
сказал себе: "Надо проникнуть внутрь". Разбив стекло в каморке Говикема и
порезав при этом руку, он отодвинул задвижку и отворил оконце. Шпага
мешала ему, и он, гневно сорвав с себя перевязь, пояс и шпагу, швырнул все
это на мостовую. Потом, вскарабкавшись на выступ стены, влез, несмотря на
узкую оконную раму, в каморку; оттуда он пробрался в гостиницу.
В темноте еле была видна постель Говикема, но мальчика на ней не было.
Раз не было Говикема, очевидно не было и Никлса. Весь дом был погружен во
мрак. В этом совершенно темном помещенииугадываласьтаинственная
неподвижность пустоты и та зловещая тишина, которая означает: "Здесь нет
ни души". Содрогаясь, Гуинплен прошел в нижний зал; он натыкался на столы,
ронял на пол посуду, опрокидывал скамьи, жбаны, шагал через стулья и,
очутившись, у двери, выходившей на двор, так сильно ударил в нее коленом,
что сбил щеколду. Дверь повернулась на петлях, Гуинплен заглянул во двор.
"Зеленого ящика" там не было.
2. ПОСЛЕДНИЙ ИТОГ
Гуинплен вышел из гостиницы иосмотрелвовсехнаправлениях
Таринзофилд. Он ходил всюду, где накануне стояли подмостки, палатки,
балаганы. Теперь ничего от этого не осталось. Он стучался в лавки, хотя
отлично знал, что в них нет никого, колотил во все окна, ломился во все
двери. Ни один голос не откликнулся из этой тьмы. Казалось, здесь вымерло
решительно все.
Муравейник был разрушен. Очевидно, полиция приняла меры. Казалось,
здесь прошел разбойничий набег. Таринзофилд не то что опустел, он был
разорен; во всех его углах чувствовались следы чьих-то свирепых когтей. У
этой жалкой ярмарки вывернули, так сказать, наизнанку карманы и опорожнили
их.
Внимательно обследовав всю площадь, Гуинплен покинул "зеленую лужайку",
свернул в извилистые переулки той части предместья, которая носит название
Ист-Пойнта, и направился к Темзе.
Миновав запутанную сеть переулков, обнесенных заборами и изгородями, он
почувствовал, что на него пахнуло свежестью воды, услыхал глухой плеск
реки и вдруг очутился перед парапетом Эфрок-Стоуна.
Парапет окаймлял очень короткий и узкий участок набережной. Под
парапетом высокая стена отвесно спускалась в темную воду.
Гуинплен остановился, облокотился на парапет, сжал обеими руками голову
и задумался, склонясь над водой.
На что он смотрел? На реку? Нет. Во что же он вглядывался? Во мрак. Но
не в тот, что окружал его, а в тот, что наполнял его душу.
В унылом ночном пейзаже, которого он не замечал, в темноте, куда не
проникал его взор, можно было различить черные силуэты рей и мачт. Под
Эфрок-Стоуном не было ничего, кроме воды, но неподалеку, вниз по течению,
набережная полого спускалась к берегу, где стояло несколько судов, только
что прибывших или готовящихся к отплытию и сообщавшихся с сушей маленькими
пристанями, сооруженными из камня или дерева, или дощатыми мостками. Одни
суда стояли на якоре, другие - на причале. На них не слышалось ни шагов,
ни разговоров, так как матросы имеют похвальную привычку спать как можно
дольше и вставать только для работы. Даже если какому-либо из этих судов и
предстояло уйти ночью во время прилива, то пока на нем еще никто не
просыпался.
Во мгле смутно вырисовывались черные пузатые кузовы итакелаж,
переплетения снастей и веревочных лестниц. Все затягивала сизая мглистая
дымка. Местами ее прорезывал красный фонарь.
Ничего этого Гуинплен не замечал. Он созерцал собственную судьбу.
Он был погружен в раздумье, этот мечтатель, растерявшийся перед лицом
неумолимой действительности. Ему чудилось, будто он слышит позади себя
какой-то грохот, словно гул землетрясения. Это был хохот лордов.
Он только что бежал от этого хохота. Бежал, получив пощечину.
От кого? - От родного брата.
И, убежав от этого хохота, оглушенный пощечиной, спеша укрыться в своем
гнезде, словно раненая птица, спасаясь от ненависти и надеясь встретить
любовь, что встретил он?
Мрак.
Ни души.
Все исчезло.
Он сравнивал этот мрак со своими мечтами.
Все, все рухнуло!
Гуинплен подошел к самому краю зловещей пропасти, к зияющей пустоте.
"Зеленый ящик" исчез, и это было гибелью вселенной.
Над ним как бы захлопнулась крышка гроба.
Он размышлял.
Что с ними могло произойти? Где они? Очевидно, их всех куда-то убрали.
Тем же самым ударом, каким она вознесла его на высоту, судьба уничтожила
его близких. Было ясно, что он их больше никогда не увидит. Для этого
приняли необходимые меры. Сразу удалили всех до одногообитателей
ярмарочной площади, начиная с Никлса и Говикема, чтобы он нигде не мог
получить никаких сведений. Их смели беспощадной рукой. Та же грозная
общественная сила, жертвой которой он стал в палате лордов, уничтожила
Урсуса и Дею в их убогом жилище.
Они погибли. Дея погибла. Во всяком случае для него. Навсегда. О силы
небесные, где она? И его не было рядом, и он не защитил ее!
Строить догадки об отсутствующих, которых любишь, значит подвергать
себя пытке. И Гуинплен переживал эту пытку. Куда бы ни устремлялась его
мысль, какие бы предположения ни приходили ему на ум, все причиняло ему
жестокую внутреннюю боль, и он глухо стонал.
В вихре проносившихся в его голове мучительных мыслей у него возникло
внезапно воспоминание о том, несомненно роковом, человеке,который
назывался Баркильфедро. Это он оставил в его мозгу те неясные слова,
которые загорались теперь в его памяти, как будто были начертаны огнем. Он
чувствовал, как пылают они в его мозгу - эти, прежде загадочные, теперь
ставшие понятными слова:
"Судьба никогда не отворяет одной двери, не захлопнув прежде другой".
Все было кончено. Последние тени сгустились над ним.
В жизни каждого человека бывают минуты, когда для него как будто бы
рушится мир. Это называется отчаянием. Душа в этот час полна падающих
звезд.
Итак, вот что с ним случилось!
Откуда-то вдруг надвинулось облако дыма. Оно покрыло его, Гуинплена.
Дым закрыл ему глаза; он проник в его мозг, он ослепил и одурманил его.
Все это длилось недолго, только пока рассеялся дым. И вот рассеялось все -
и дым и жизнь его. Очнувшись от этого страшного сна, он оказался одиноким.
Все исчезло. Все ушло. Все погибло. Ночь. Небытие. Вот что он видел
вокруг себя.
Он был одинок.
Синоним одиночества - смерть.
Отчаяние - великий счетчик. Оно всему подводит итоги. Ничто не
ускользает от него. Оно все подсчитывает, не упуская ни одного сантима.
Оно ставит в счет богу и громовый удар и булавочный укол. Оно хочет точно
знать, чего следует ждать от судьбы. Оно все принимает во внимание,
взвешивает и высчитывает.
Как страшен этот наружный холод, под которым клокочет огненная лава!
Гуинплен заглянул в свою душу и посмотрел прямо в глаза своей судьбе.
Оглядываясь назад, человек подводит страшный итог.
Находясь на вершине горы, мы всматриваемся в пропасть.
Упав в бездну, созерцаем небо.
И говорим себе: "Вот где я был".
Гуинплен познал всю глубину несчастья. И как быстро это случилось!
Несчастье надвинулось на него так внезапно! А между тем оно так тяжело,
что от него можно было бы ждать большей медлительности. Увы, это не так!
Казалось бы, холод, присущий снегу, должен был сообщить ему оцепенелость
зимы, а белизна - неподвижность савана. Однакоэтоопровергается
стремительным падением лавины.
Лавина - это снег, ставший огненной печью. Она ледяная, но все
пожирает. Такая лавина увлекла за собой Гуинплена. Она оторвала его, как
лоскут, вырвала с корнем, как дерево, швырнула, как камень.
Он припомнил все обстоятельства своего падения. Сам задавал себе
вопросы и сам же на них отвечал. Страдания - это допрос. Ни один судья не
допрашивает обвиняемого так пытливо, как допрашивает нас собственная
совесть.
В какой мере отчаяние Гуинплена было вызвано угрызениями совести?
Он пожелал дать себе в этом отчет и, как анатом, вскрыл свою душу.
Мучительная операция.
Его отсутствие привело к катастрофе. Зависело ли оно отнего?
Действовал ли он по собственной воле? Нет. Он все время чувствовал себя
пленником. Что же удерживало и останавливало его? Тюрьма? Нет. Цепи? Нет.
Что же? Липкая смола. Он завяз в собственном величии.
Кому не случалось быть с виду свободным, но чувствовать, что у него
связаны крылья!
Он будто попался в расставленные тенета. То, что вначалебыло
соблазном, стало в конце концов пленом.
Совестьнедавалаемупокоя:развеонтолькоподчинился
обстоятельствам? Нет. Он охотно принял то, что предлагала ему судьба.
Правда, в известной мере над ним совершили насилие, его захватили
врасплох, но и он в свою очередь не воспротивился этому. В том, что его
похитили, он не был виноват, но он проявил слабость, позволив одурманить
себя. Была ведь решительная минута, когда ему задали вопрос: Баркильфедро
предложилемусделатьвыборипредоставилполнуювозможность
одним-единственным словом решить свою участь.
Гуинплен мог сказать "нет". Он сказал "да".
Это "да", произнесенное в состоянии полной растерянности, и повлекло за
собою все остальное. Гуинплен сознавал это. И воспоминание об этой минуте
вызвало теперь прилив горечи в его душе.
И все же Гуинплен пытался оправдаться перед самим собой, - неужели он
так провинился, вступив в свои права, в свое исконное наследие, в свой
дом, заняв в качестве патриция положение, принадлежавшее его предкам, и в
качестве сироты приняв имя своего отца? На что он согласился? На
восстановление своих прав. И с чьей помощью? С помощью провидения.
Но при мысли об этом его охватывал порыв возмущения. Какую глупость он
совершил, дав свое согласие! В какую недостойную сделку вступил он! Какой
нелепый обмен! Эта сделка принесла ему несчастье. Как! За два миллиона
ежегодного дохода, за семь-восемь поместий, за десять - двенадцать
дворцов, за несколько особняков и за псовую охоту, кареты и гербы, за
право быть судьей и законодателем, за честь носить корону и пурпурную
мантию, как король, за титул барона, маркиза и пэра Англии он отдал
балаган Урсуса и улыбку Деи! За всепоглощающую жизненную пучину он отдал
подлинное счастье! За океан - жемчужину! О, безумец! О, глупец! О,
простофиля!
Однако - и это возражение было достаточно основательным - разве в
охватившей его горячке все было только нездоровым тщеславием? Быть может,
отказаться от предложенных ему благ было бы эгоистичным; быть может,
соглашаясь принять их, он действовал, повинуясь чувству долга? Что
оставалось ему делать, когда он так внезапно превратился в лорда? Сложный
круговорот событий повергает в замешательство каждого. Это случилось и с
ним, Гуинпленом. Он растерялся, когда на него нахлынули со всех сторон
бесчисленные, многообразные, противоречившие одна другой обязанности.
Именно этой сковавшей его растерянностью и объясняется его покорность - в
частности, то, что он позволил доставить себя из Корлеоне-Лоджа в палату
лордов.
То, что в жизни называют "возвышением", - не что иное, как переход с
пути спокойного на путь, полный тревоги. Где же прямая дорога? В чем
состоит наш основной долг? В заботе ли о близких нам людях? Или обо всем
человечестве? Не следует ли оставить малую семью ради большой? Человек
поднимается вверх и чувствует на своей совести все увеличивающееся бремя.
Чем выше подымается он, тем больше становится его долг по отношению к
окружающим. Расширение прав влечет за собой увеличение обязанностей.
Возникает соблазнительная иллюзия,будтопереднамирасстилается
одновременно несколько дорог и на каждую из этих дорог нам указывает наша
совесть. Куда идти? Свернуть в сторону? Остановиться? Пойти вперед?
Отступить? Что делать? Это странно, но у долга тоже есть свои перекрестки;
ответственность бывает иногда настоящим лабиринтом.
И когда несешь в себе какую-то идею, когда ты не просто человек из
плоти и крови, но и воплощение, но и символ, - разве твоя ответственность
не больше? Вот чем объяснялись и сознательная покорность и немая тревога
Гуинплена, вот почему согласился он заседать в палате лордов.
Человек, много думающий, частобываетбездеятельным.Гуинплену
казалось, что он повинуется голосу долга. Разве его вступлениев
парламент, где можно было бороться за угнетенный народ,небыло
осуществлением одной из самых заветных грез Гуинплена? Разве мог он
отказаться, когда ему дано было право голоса, ему, чудовищному образчику
уродливого общественного строя, ему, наглядной жертве произвола, под игом
которого вот уже шесть тысяч лет стонет человеческий род? Имел ли он право
уклониться от сходящего на него с неба огненного языка?
Что говорил себе Гуинплен в таинственном и ожесточенном споре с
собственной совестью? Он говорил: "Народ молчит. Я буду неустанным
глашатаем этого безмолвия; я буду говорить за немых. Я расскажу великим о
малых, могущественным о слабых. В этом смысл моей судьбы. Господь знает,
чего хочет, он осуществляет свои предначертания. Конечно, поразительно,
что фляга Хардкванона, заключавшая в себе все необходимое для превращения
Гуинплена в лорда Кленчарли, пятнадцать лет носилась по морю и ни бурные
волны, ни рифы, ни шквалы не причинили ей никакого вреда. Я понимаю,
почему. Есть жизненные жребии, остающиеся навеки тайной. Я владею тайной
своей судьбы; я знаю ее разгадку. Я предназначен богом. На меня возложена
миссия. Я буду лордом бедняков. Я буду говорить за всех молчащих и
отчаявшихся. Я передам их несвязный лепет; я передам их ропот и стоны; я
переведу на человеческий язык и неясный гул толпы, и невнятные жалобы, и
косноязычные речи - все звериные крики, исторгаемые из людских уст
страданием и невежеством. Ведь вопль страдания столь же невнятен, как вой
ветра. Люди кричат, но слов у них нет, никто их не понимает, ибо вопить -
то же, что молчать, а молчать - значит быть безоружным. Людей обезоружили
насилием, и они зовут к себе на помощь. И я приду им на помощь. Я буду
обличителем. Я буду голосом народа. Благодаря мне все станет понятно. Я
буду окровавленными устами, с которых сорвана повязка. Я выскажу все. Это
будет великим делом.
Да, говорить за немых - это прекрасно, но как тяжело говорить перед
глухими! Это и было второй частью пережитой им трагедии.
Увы! Его постигла неудача.
Неудача непоправимая.
Его внезапное возвышение, в которое он поверил, видимость счастья,
блестящая будущность рухнули, едва только он коснулся их.
Какое падение! Потонуть в море смеха!
Он считал себя сильным, - столько лет его носили ветры в беспредельном
море людских страданий, так чутко прислушивался он к его рокоту и слышал
во мраке столько горестных воплей.
И вот он потерпел крушение, натолкнувшись на исполинский подводный
камень - на ничтожество баловней счастья. Он считал себя мстителем, а
оказался клоуном. Он думал разить громом, но только пощекотал противника.
Вместо глубокого впечатления он вызвал только насмешки. Он рыдал, а ему
ответили хохотом. Пучина этого смеха поглотила его. Мрачная гибель.
Над чем же смеялись? Над его смехом.
Итак, отвратительноенасилие,следкоторогонавсегдаостался
запечатленным на его лице, увечье, сообщившее ему выражение вечной
веселости, клеймо смеха, скрывающее муки угнетенных, забавная маска,
созданная пыткой, гримаса, исказившая его черты, рубцы, обозначавшие jussu
regis, этовещественноедоказательствопреступления,совершенного
королевской властью над целым народом, - вот что восторжествовало над ним,
вот что сразило его; то, что должно было обвинить палача, стало приговором
для жертвы. Неслыханная несправедливость! Королевская власть, погубив
отца, поражала теперь и сына. Совершенное некогда зло служило теперь
предлогом для нового злодейства. На кого обратилось негодование лордов? На
мучителя? Нет. На его жертву.
С одной стороны - трон, с другой - народ; здесь Иаков II, там -
Гуинплен. Очная ставка проливала свет на посягательство и на преступление.
В чем заключалось посягательство? Он посмел жаловаться.Вчем
заключалось преступление? Он посмел страдать. Пусть нищета прячется и
молчит, иначе она виновна в оскорблении величества. Были ли злы по природе
люди, поднявшие Гуинплена на смех? Нет, но над ними также тяготел рок,
неизбежная жестокость богатых и счастливых: они были палачами, сами того
не подозревая. Они были весело настроены. Они просто нашли Гуинплена
лишним.
У них на глазах он вскрыл себе грудь, он вынул из себя печень и сердце,
он показал им свои раны, а они кричали ему: "Валяй, ломай комедию!" Всего
ужаснее было то, что он сам смеялся. Страшные цепи сковывали его душу, не
давая мысли отразиться на его лице. Все его существо было изуродовано этой
насильственной улыбкой, и в то время, как в нем бушевала ярость, черты
его, противореча этой ярости, расплывались в смехе. Все кончено. Он -
"Человек, который смеется", кариатида мира, исходящего слезами. Он -
окаменевшая в смехе маска отчаяния, маска, запечатлевшая неисчислимые
бедствия и навсегда обреченная служить для потехи и вызывать хохот; вместе
со всеми угнетенными, чьим олицетворением он являлся, он разделял страшную
участь - быть отчаянием, которому не верят. Над его терзаниями смеялись,
он был чудовищным шутом, порожденным безысходной человеческой мукой,
беглецом с каторги, где томились люди,забытыебогом,бродягой,
поднявшимся из народных низов, из "черни" до ступеней трона, к созвездиям
избранных, скоморохом, забавлявшим вельмож, после того как он увеселял
отверженных! Все его великодушие, весь энтузиазм, все красноречие - его
сердце, душа, ярость, гнев, любовь, невыразимая скорбь - все это вызывало
только смех. И он убеждался, как уже сказал лордам, что это не было
исключением,а,напротив,заурядным,обычнымфактом,настолько
распространенным и неразрывно связанным с повседневной жизнью, что никто
уже не замечал его. Смеется умирающий с голоду, смеется нищий, смеется
каторжник, смеется проститутка, смеется сирота, чтобы заработать себе на
хлеб насущный, смеется раб, смеется солдат, смеется народ. Человеческое
общество устроено так, что все его беды, все несчастья, все катастрофы,
все болезни, все язвы, все агонии здесь, над зияющей бездной, разрешаются
ужасающей гримасой смеха. И олицетворением этой гримасы был он.
Небесная воля, неведомая сила, правящая нами, пожелала, чтобы доступный
взору и осязанию призрак, призрак из плоти и крови, явился исчерпывающим
выражением чудовищной пародии, которую мы называем миром. Этим призраком
был он, Гуинплен.
Рок неумолим.
Он взывал: "Сжальтесь над страждущими!" Тщетный призыв.
Он хотел вызвать жалость, а вызвал отвращение. Появление призрака
пробудило только это чувство. Но, будучи призраком, он был и человеком -
мучительное осложнение. У привидения была человеческая душа. Он был
человеком в большей мере, быть может, чем кто бы то ни было, ибо
двойственная судьба его воплощала в себе все человечество. Однако, являясь
выразителем человечества, он все же чувствовал себя вне его.
Какое-то неодолимое противоречие крылось в самой его судьбе. Кем был
он? Обездоленным бродягой? Нет, ведь он оказался лордом. Кем он стал?
Лордом? Нет, ведь он мятежник. Он был светоносцем и грозным нарушителем
общественного спокойствия. Правда, не сатана, но Люцифер. Он явился как
зловещее привидение с факелом в руке.
Зловещее для кого? Для зловещих. Грозное для кого? Для грозных.
Потому-то они и отвергли его. Находиться в их среде? Быть допущенным в
нее? Никогда! Препятствие, каким являлось его лицо,былоужасно,
препятствие, каким были мысли, оказалось необоримым. Его речь казалась еще
более отталкивающей, чем его лицо. Его понятия были несовместимы с
понятиями того особого мира знатных и могущественных людей, где он по
роковой случайности родился и откуда егоизгналадругаяроковая
случайность. Между людьми и его лицом стояла преградой маска смеха, а
между высокородным обществом и его образом мыслей высилась стена. Бродячий
фигляр, с детства сроднившийся с живучей, крепкой средою, которую называют
простонародьем, вобравший в себя магнитные токи бесчисленных людских толп,
насквозь пропитавшийся всеми стремлениями необъятной души человечества, он
чувствовал себя частицей его угнетенных масс и не мог смотреть на мир
.
,
,
-
1
,
,
,
2
.
,
.
3
?
.
4
.
5
?
,
,
6
.
?
.
?
.
7
,
.
.
?
.
8
!
,
.
9
;
,
10
.
-
,
11
-
:
.
-
;
12
.
.
13
,
.
,
,
14
-
,
.
,
-
.
15
.
?
.
,
16
-
.
,
.
17
,
.
,
.
-
18
,
.
-
,
19
;
,
;
,
;
20
,
;
,
;
,
21
.
,
22
,
,
.
,
23
,
.
24
.
-
;
,
25
,
,
26
,
27
.
,
,
28
.
,
.
29
?
,
.
30
,
.
,
!
,
31
,
,
32
.
,
.
33
.
.
,
.
34
,
.
,
,
-
35
?
,
?
,
.
,
36
.
.
.
,
,
,
37
,
.
,
38
,
.
,
39
,
,
;
-
,
40
,
;
-
,
"
41
;
-
,
,
42
,
-
.
43
,
,
44
,
.
45
-
!
-
46
.
47
,
.
48
;
49
-
,
-
.
,
50
,
.
51
.
,
.
52
,
.
53
.
.
54
,
.
55
.
56
-
,
!
-
,
"
,
"
!
-
,
57
"
"
!
-
,
!
-
58
!
!
!
-
59
!
-
!
-
,
!
-
60
-
!
!
-
?
!
-
-
61
!
-
!
!
-
!
!
62
-
.
63
,
,
64
,
-
:
65
-
?
66
-
:
67
-
.
68
-
,
-
,
-
69
!
70
,
-
71
;
-
.
-
;
72
,
,
,
73
,
.
74
.
-
,
.
75
,
,
.
76
.
.
77
.
78
.
79
-
,
!
-
.
-
,
80
!
,
.
,
,
!
81
?
.
?
.
,
82
,
,
-
83
?
.
,
!
84
.
,
.
85
.
,
,
.
86
,
,
,
87
.
88
.
-
,
;
89
-
,
;
90
-
,
,
-
,
91
,
.
92
,
,
93
.
.
,
.
94
,
95
,
.
,
96
.
,
97
.
,
.
98
.
,
.
,
99
,
;
-
100
.
,
!
101
-
,
!
.
102
,
!
,
,
103
;
;
,
104
-
-
.
.
105
,
-
.
,
106
,
.
107
-
.
,
108
;
,
.
,
,
109
,
110
,
.
?
.
111
,
,
112
.
-
-
-
?
,
,
113
,
-
114
,
,
,
:
115
,
.
,
116
.
117
,
118
.
,
-
,
-
,
119
.
,
120
.
.
.
121
,
,
122
?
,
-
;
123
,
,
,
124
?
,
,
125
.
,
,
126
,
127
,
,
128
,
-
,
,
.
129
.
,
,
,
130
?
,
.
,
131
.
.
,
132
.
133
.
!
,
,
134
,
,
,
135
!
,
!
-
,
136
.
.
!
137
.
,
!
138
,
;
!
139
,
.
140
,
;
-
.
?
141
,
,
.
142
?
.
143
.
.
144
!
.
,
145
!
,
.
146
.
!
,
147
!
!
!
-
,
148
,
,
,
.
149
,
.
,
150
.
,
151
.
,
152
.
,
.
,
153
.
154
,
.
,
155
,
.
156
,
,
-
157
,
?
158
.
,
.
159
.
:
160
-
,
!
,
.
,
161
.
,
.
.
162
,
,
.
,
.
,
163
!
,
.
?
164
.
?
,
.
-
165
,
.
,
166
.
,
,
,
167
.
,
!
,
168
.
169
,
.
,
170
.
.
,
,
171
,
,
,
172
,
,
.
!
-
.
173
,
.
?
-
174
.
-
.
175
,
-
.
,
,
,
176
.
,
177
,
;
178
,
,
179
;
,
,
,
180
,
,
,
181
.
182
,
183
.
184
-
,
?
?
!
.
185
,
186
,
.
187
"
"
,
"
"
.
188
.
,
"
"
.
189
"
"
,
190
.
.
191
.
192
.
,
193
.
194
,
,
.
195
-
.
-
196
.
-
,
.
197
:
198
-
!
!
-
!
!
199
,
,
,
-
200
:
201
-
!
!
[
!
!
(
.
)
]
202
,
203
,
:
204
-
,
.
205
.
206
-
,
-
.
207
.
208
-
,
-
,
-
209
,
,
210
.
211
-
,
-
,
.
-
,
212
,
,
,
"
213
"
.
.
214
,
,
:
215
-
,
!
216
-
!
!
!
.
.
!
!
!
217
!
218
;
.
219
,
,
220
:
,
,
,
,
221
.
222
-
,
!
-
.
223
-
!
!
!
-
.
224
.
225
,
,
,
,
,
,
226
,
,
,
,
,
,
,
227
,
,
,
,
,
,
228
,
,
-
.
229
.
230
:
"
!
"
231
,
,
,
232
,
,
233
,
,
,
234
,
.
235
,
.
236
,
237
,
:
238
-
?
239
-
,
-
.
240
,
241
.
,
242
-
,
,
,
243
,
,
,
,
244
,
245
.
,
-
246
-
,
,
:
"
!
"
,
247
,
:
"
"
.
248
:
249
-
!
250
-
?
251
-
!
252
-
,
!
253
-
!
!
254
-
!
255
-
,
!
256
-
,
!
257
,
:
258
-
,
!
!
259
:
"
260
"
"
.
261
,
.
262
,
,
263
,
,
-
,
-
264
,
,
265
,
,
266
,
,
,
267
,
268
,
,
269
,
,
,
270
,
-
271
,
.
272
,
,
273
.
274
,
275
.
276
,
:
277
-
?
278
,
;
279
.
280
-
?
,
.
,
281
?
,
-
.
,
-
?
,
-
282
.
-
.
-
,
-
.
-
283
.
"
,
"
.
?
.
284
.
.
?
285
.
,
.
-
286
:
.
287
.
.
-
,
.
288
,
.
,
289
:
290
-
-
.
291
.
-
,
292
.
.
-
.
293
,
.
294
.
,
,
295
.
!
!
.
-
296
.
,
!
.
297
,
.
298
.
,
,
:
299
,
,
,
,
,
300
,
;
,
,
301
,
.
,
302
,
.
!
303
,
,
,
-
,
304
.
,
-
.
,
305
.
-
.
306
.
,
,
.
307
.
-
.
,
308
,
309
.
-
,
310
!
-
:
,
311
.
,
312
,
.
!
313
,
,
314
,
,
315
,
;
;
,
316
,
;
,
,
;
,
317
,
,
,
,
318
;
;
319
.
,
,
;
320
;
.
321
,
!
-
.
322
.
-
.
.
!
,
323
,
-
.
-
.
324
-
.
,
,
-
325
.
-
.
326
-
!
327
,
?
,
328
.
,
,
329
,
,
-
.
330
.
331
,
,
332
,
:
-
333
.
,
.
334
.
335
.
,
,
,
336
,
,
.
337
,
"
!
"
,
338
,
,
.
,
339
,
,
-
340
.
,
,
341
.
,
.
342
.
343
,
,
,
.
344
-
,
.
345
,
,
346
.
347
:
.
348
,
,
349
,
,
,
"
"
,
350
,
,
351
.
.
352
,
,
353
.
354
,
355
:
356
,
;
357
,
.
358
.
359
:
360
.
.
,
361
.
,
362
.
.
363
.
,
"
"
,
364
.
,
,
365
.
366
.
,
367
,
-
,
368
.
-
369
.
,
-
370
.
.
371
,
,
372
.
,
,
.
373
.
:
.
374
-
,
.
375
,
.
376
-
,
.
377
,
,
-
,
,
378
.
,
,
.
379
.
380
"
"
-
381
.
.
,
382
.
,
-
383
.
,
384
,
,
;
385
,
,
386
.
.
387
,
.
388
.
389
,
390
.
.
391
;
,
.
392
-
,
.
393
,
"
"
,
394
.
,
395
,
.
396
,
.
397
.
.
398
,
,
,
399
,
,
400
401
402
403
.
,
404
405
406
407
.
,
408
409
.
410
.
411
412
,
413
.
,
414
,
415
.
416
417
,
418
.
,
,
419
,
,
.
420
,
,
421
,
.
422
,
.
423
,
,
,
424
-
.
425
.
426
,
.
-
427
,
-
,
,
428
,
.
429
?
-
-
.
430
,
431
.
432
-
-
,
,
,
433
;
,
434
,
435
;
,
436
437
.
438
,
,
439
:
440
-
.
,
.
441
.
.
.
.
442
?
.
.
,
443
.
,
.
444
,
445
.
-
,
446
,
-
,
.
447
,
,
,
-
;
448
"
,
"
,
,
449
,
,
450
,
.
,
,
451
-
.
!
452
?
,
,
453
,
.
,
454
,
,
-
.
455
.
,
456
-
-
.
457
.
,
,
,
,
458
,
.
459
,
.
-
,
460
,
,
461
,
;
,
,
462
,
,
,
463
;
464
,
,
,
465
,
-
.
,
466
.
,
.
467
!
,
,
-
468
.
,
.
469
.
.
,
.
470
,
,
,
471
,
.
,
472
,
.
,
473
.
,
,
474
,
-
.
475
,
-
.
476
,
477
,
,
,
478
-
,
479
.
:
.
480
,
,
,
.
481
,
.
482
.
.
483
,
.
484
.
,
485
"
"
,
,
486
.
,
.
487
,
.
,
488
?
,
489
-
.
,
,
-
,
490
,
,
,
,
,
491
,
,
,
-
,
,
,
492
,
,
,
,
,
,
,
493
,
,
,
,
,
,
-
,
494
-
,
,
495
;
,
496
,
497
,
,
,
498
,
,
,
499
,
;
,
500
,
501
.
,
502
:
"
"
[
"
,
"
503
(
.
)
]
.
,
,
,
504
,
.
,
505
,
,
506
-
.
507
,
,
,
,
508
;
509
,
.
,
510
,
,
,
,
511
,
,
,
512
.
,
.
,
,
513
,
,
514
,
,
515
,
-
,
516
,
,
517
,
.
.
518
,
-
-
,
519
,
520
.
?
!
,
521
,
,
522
-
;
,
,
.
523
,
,
,
524
,
:
525
.
526
,
,
.
527
,
.
528
.
,
,
,
,
529
,
.
,
530
,
,
531
.
,
,
532
,
,
;
533
,
534
,
535
,
536
-
.
537
538
.
539
-
,
-
.
540
-
,
-
.
541
-
,
-
,
-
542
.
543
-
,
-
,
-
,
544
.
545
-
,
-
,
-
,
.
546
-
-
,
-
.
547
-
,
-
,
-
.
!
548
.
549
,
-
-
,
550
-
.
551
-
,
-
,
-
.
552
.
553
.
-
,
554
,
.
555
.
556
-
!
-
.
-
!
?
.
557
,
558
,
?
559
-
,
.
560
-
,
.
561
-
?
-
.
-
.
.
.
.
.
.
562
,
.
.
.
563
-
,
-
.
564
.
565
-
-
,
-
.
-
.
566
.
,
567
?
.
.
568
569
570
571
572
.
573
574
575
576
577
.
578
579
580
581
,
,
582
-
,
,
583
.
,
,
,
584
,
,
585
.
.
586
.
.
587
,
:
588
,
,
;
589
.
:
"
,
-
590
,
"
,
-
,
591
.
592
.
593
.
594
,
.
,
,
595
,
,
,
596
,
.
597
.
,
.
-
.
598
.
.
599
.
,
.
-
600
.
?
.
601
:
"
"
,
,
602
,
,
603
;
,
,
,
604
.
605
,
,
,
606
,
,
,
607
.
.
.
608
,
.
609
;
610
.
,
611
!
612
"
"
,
:
613
-
,
614
,
.
615
.
.
.
616
.
,
,
617
,
:
,
618
,
.
.
619
-
.
620
,
,
.
621
,
,
622
,
,
,
623
-
624
.
625
,
.
,
626
,
.
627
,
.
628
,
;
,
629
,
,
630
.
.
631
.
632
.
"
,
-
,
-
633
"
.
.
.
634
.
-
.
635
,
,
.
636
.
637
,
,
:
"
,
638
,
.
"
.
639
,
,
.
640
,
,
,
641
.
642
,
;
,
.
643
-
.
644
,
.
645
.
:
646
-
!
!
647
,
-
.
648
.
.
.
.
649
,
,
:
650
-
!
!
651
.
652
.
653
.
,
654
,
.
655
-
;
656
.
,
.
.
657
.
,
,
658
.
.
659
.
?
?
660
?
661
?
?
,
!
662
,
.
663
,
,
,
,
,
,
,
664
.
,
,
,
,
,
665
.
,
,
.
666
.
.
667
.
668
,
.
,
669
.
670
,
.
671
,
.
672
.
.
673
,
,
,
674
,
675
.
676
,
,
,
677
,
-
,
.
,
,
678
,
,
.
679
,
,
.
680
:
"
"
.
681
,
.
682
,
,
,
,
683
.
,
,
,
684
,
;
.
685
,
.
686
,
.
687
.
688
,
:
"
689
"
.
,
;
,
690
,
,
,
,
691
,
,
,
,
692
.
,
.
693
"
"
.
694
695
696
697
.
698
699
700
701
702
.
,
,
,
703
.
.
,
704
,
,
,
705
.
.
,
706
.
707
.
,
.
,
708
.
,
709
;
-
.
710
,
,
711
.
712
,
"
"
,
713
,
714
-
,
.
715
,
,
716
,
,
717
-
.
718
.
719
.
720
,
,
721
,
.
722
?
?
.
?
.
723
,
,
,
.
724
,
,
,
725
,
.
726
-
,
,
,
,
727
,
,
728
729
,
,
.
730
,
-
.
,
731
,
732
.
-
733
,
734
.
735
,
736
.
737
.
.
738
.
.
739
,
,
740
.
,
741
-
,
.
.
742
.
,
.
743
?
-
.
744
,
,
,
745
,
,
746
,
?
747
.
748
.
749
.
750
.
751
,
!
752
,
.
753
"
"
,
.
754
.
755
.
756
?
?
,
-
.
757
,
,
758
.
,
.
759
.
760
,
,
761
.
.
762
,
,
763
.
764
.
.
.
.
765
,
?
,
!
766
,
,
767
.
.
768
,
,
769
,
.
770
771
,
,
,
772
.
,
773
,
.
774
,
-
,
,
775
:
776
"
,
"
.
777
.
.
778
,
779
.
.
780
.
781
,
!
782
-
.
,
.
783
;
,
.
784
,
.
-
785
.
,
.
786
.
.
.
.
.
787
.
788
.
789
-
.
790
-
.
.
791
.
,
.
792
.
793
,
.
,
794
.
795
,
!
796
.
797
,
.
798
,
.
799
,
.
800
:
"
"
.
801
.
!
802
!
,
803
.
,
!
804
,
,
,
805
,
-
.
806
.
807
-
,
.
,
808
.
.
,
809
,
,
,
,
.
810
.
811
.
-
.
812
,
813
.
814
?
815
,
,
.
816
.
817
.
?
818
?
.
819
.
?
?
.
?
.
820
?
.
.
821
,
,
822
!
823
.
,
824
,
.
825
:
826
?
.
,
.
827
,
,
828
,
.
,
829
,
,
,
830
.
,
:
831
832
-
.
833
"
"
.
"
"
.
834
"
"
,
,
835
.
.
836
.
837
,
-
838
,
,
,
839
,
,
,
840
?
?
841
.
?
.
842
.
843
,
!
!
844
!
.
!
845
,
-
,
-
846
,
,
,
847
,
848
,
,
,
849
!
850
!
-
!
,
!
,
!
,
851
!
852
-
-
853
?
,
854
;
,
855
,
,
?
856
,
?
857
.
858
,
.
,
859
,
,
.
860
-
861
,
,
-
862
.
863
,
"
"
,
-
,
864
,
.
?
865
?
?
866
?
?
867
.
868
,
869
.
.
870
,
871
872
.
?
?
?
?
873
?
?
,
;
874
.
875
-
,
876
,
,
,
-
877
?
878
,
.
879
,
,
.
880
,
.
881
,
,
882
?
883
,
,
,
884
,
,
,
885
?
886
?
887
888
?
:
"
.
889
;
.
890
,
.
.
,
891
,
.
,
,
892
,
893
,
894
,
,
.
,
895
.
,
.
896
;
.
.
897
.
.
898
.
;
;
899
,
,
900
-
,
901
.
,
902
.
,
,
,
-
903
,
,
-
.
904
,
.
.
905
.
.
.
906
,
.
.
907
.
908
,
-
,
909
!
.
910
!
.
911
.
912
,
,
,
913
,
.
914
!
!
915
,
-
916
,
917
.
918
,
919
-
.
,
920
.
,
.
921
.
,
922
.
.
.
923
?
.
924
,
,
925
,
,
926
,
,
,
,
927
,
,
,
,
928
,
,
929
,
-
,
930
;
,
,
931
.
!
,
932
,
.
933
.
?
934
?
.
.
935
-
,
-
;
,
-
936
.
.
937
?
.
938
?
.
939
,
.
940
,
?
,
,
941
:
,
942
.
.
943
.
944
,
,
945
,
:
"
,
!
"
946
,
.
,
947
.
948
,
,
,
949
,
,
.
.
-
950
"
,
"
,
,
.
-
951
,
,
952
;
953
,
,
954
-
,
.
,
955
,
,
956
,
,
,
,
957
,
"
"
,
958
,
,
,
959
!
,
,
-
960
,
,
,
,
,
-
961
.
,
,
962
,
,
,
,
,
963
,
964
.
,
,
965
,
,
,
966
,
,
,
.
967
,
,
,
,
968
,
,
,
,
969
.
.
970
,
,
,
,
971
,
,
972
,
.
973
,
.
974
.
975
:
"
!
"
.
976
,
.
977
.
,
,
-
978
.
.
979
,
,
,
980
.
,
981
,
.
982
-
.
983
?
?
,
.
?
984
?
,
.
985
.
,
,
.
986
.
987
?
.
?
.
988
-
.
?
989
?
!
,
,
,
990
,
,
.
991
,
.
992
,
993
994
.
,
995
.
996
,
,
,
997
,
,
998
,
999
1000