- Ну вот, ты тоже не в духе. Ты ворчишь. Вон как ощетинилась шерсть на
твоей волчьей башке! Ты не любишь любовного сюсюканья. Это потому, что ты
умен. Но все равно молчи. Ты поговорил, ты высказал свое мнение. Теперь -
ни гу-гу.
Волк снова зарычал.
Урсус заглянул под стол.
- Смирно, говорю тебе, Гомо. Ну, не упрямься, философ.
Но волк вскочил на ноги и, глядя на дверь, оскалил клыки.
- Что с тобой? - спросил Урсус и схватил Гомо за загривок.
Дея, не обращая внимания на ворчанье волка, вся погруженнаяв
собственные мысли, наслаждалась звуком голоса Гуинплена и молчала в том
свойственном одним лишь слепым состоянии экстаза, порою дающего им
возможность слышать пение, которое звучит у них в душе и заменяет им
какой-то неведомой музыкой недостающий свет. Слепота - мрак подземелья,
откуда слышна глубокая, вечная гармония.
В то время как Урсус, уговаривая Гомо, опустил голову, Гуинплен поднял
глаза.
Он поднес ко рту чашку чая, но не стал пить ее; с медлительностью
ослабевшей пружины он поставил ее обратно на стол, его пальцы так и
остались разжатыми, он весь замер и, не дыша, устремил глаза в одну точку.
В дверях, за спиною Деи, стоял какой-то человек.
Незнакомец был одет в длинный черный плащ с капюшоном. Его парик был
надвинут до самых бровей, в руках он держал железный кованый жезл и
короной на обоих концах. Жезл был короткий и массивный.
Вообразите себе Медузу, просунувшую голову между двумя ветвями райского
дерева.
Урсус почувствовал, что кто-то вошел; не выпуская Гомо, он поднял
голову и узнал страшного гостя. Он задрожал всем телом.
- Это жезлоносец, - шепнул он на ухо Гуинплену.
Гуинплен вспомнил.
Он чуть было не вскрикнул от удивления, но удержался. Железный жезл с
короной на концах был iron-weapon.
Это тот знаменитый жезл, на котором городские судьи, вступая в
должность, приносили присягу и от которого прежние полицейские в Англии
получили свое название.
Позади человекавпарикевырисовываласьвполумракефигура
перепуганного хозяина гостиницы.
Человек, не произнося ни слова и как бы олицетворяя собой немую Фемиду
древних хартий, протянул правую руку над головой улыбающейся Деи и,
дотронувшись железным жезлом до плеча Гуинплена, в то же время большим
пальцем левой руки указал на дверь "Зеленого ящика". Двойной этот жест,
казавшийся еще повелительнее благодаря молчанию жезлоносца, означал:
"Следуйте за мной".
"Pro signo exeundj, sursum trahe" [по знаку встань и выйди (лат.)], -
говорится в нормандском своде монастырских грамот.
Тот, на кого опускался железный жезл, терял все права, кроме права
повиноваться. Никаких возражений противбезмолвногоприказанияне
разрешалось. Английскоезаконодательствогрозилоослушникусамыми
беспощадными карами.
Почувствовав на себе суровую длань закона, Гуинплен вздрогнул, потом
сразу точно окаменел.
Сильный удар по голове оглушил бы его не больше, чем это простое
прикосновение железного жезла к плечу. Он видел, что ему приказано
следовать за полицейским. Но почему? Этого он не понимал.
Урсус, тоже как громом пораженный, все-таки довольно ясно отдавал себе
отчет в происшедшем. Он думал освоихконкурентах,фиглярахи
проповедниках, о доносах на "Зеленый ящик", о преступнике-волке, о своих
препирательствах с тремя бишопсгейтскими инквизиторами и - как знать? -
последнее было ужаснее всего - о непристойных и крамольных словах
Гуинплена насчет королевской власти. Он был сильно испуган.
А Дея улыбалась.
Ни Гуинплен, ни Урсус не проронили ни слова. У обоих возникла одна и та
же мысль: не тревожить Дею. Волк, должно быть, решил поступить так же, ибо
перестал ворчать. Правда, Урсус продолжал держать его за загривок.
Впрочем, Гомо в некоторых случаях соблюдал осторожность. Кому не
приходилось замечать, как сдержанно проявляется иногда беспокойство у
животных?
Быть может, в той мере, в какой волк способен понимать людей, Гомо
чувствовал себя преступником.
Гуинплен встал.
Он знал, что сопротивляться немыслимо, он помнил слова Урсуса, что
никаких вопросов задавать нельзя. Он вытянулся перед представителем закона
во весь рост.
Пристав снял с его плеча железный жезл и повелительным жестом простер
его вперед; в те времена этот жест полицейского был понятен всякому и
означал:
"Этот человек один пойдет со мною. Все остальные пусть остаются на
своих местах. Ни звука".
Вопросов не допускалось. Полиция во все времена с особым рвением
пресекала праздные разговоры. Этот вид ареста назывался "секвестром
личности".
Пристав одним движением, точно заводная кукла, вращающаяся вокруг
собственной оси, повернулся спиной и важным, размеренным шагом направился
к выходу. Гуинплен посмотрел на Урсуса.
Урсус ответил ему сложной мимикой: поднял плечи, прижал локти к бокам
и, отставив руки, взметнул кверху брови, что должно было означать:
"Покоримся неведомой судьбе".
Гуинплен взглянул на Дею. Она о чем-то задумалась; Улыбка застыла на ее
лице.
Он приложил пальцы к губам и послал ей невыразимо нежный поцелуй.
Как только пристав повернулся к Урсусу спиной, тот,набравшись
смелости, воспользовался этим мгновением, чтобы шепнуть на ухо Гуинплену:
- Если тебе дорога жизнь, не открывай рта, молчи, пока не спросят.
Стараясь не производить ни малейшего шума, как человек, находящийся в
комнате больного, Гуинплен снял со стены шляпу и плащ, завернулся в него
до самых глаз, а шляпу низко надвинул на лоб; так как накануне он лег не
раздеваясь, на нем был рабочий костюм и кожаный нагрудник; он еще раз
взглянул на Дею; пристав, дойдя до наружной двери "Зеленого ящика", поднял
кверху жезл и стал спускаться по откидной лесенке; Гуинплен пошел за ним,
точно тот тащил его на невидимой цепи; Урсус посмотрел вслед уходящему
Гуинплену; в эту минуту волк принялся жалобно выть, но Урсус сразу призвал
его к порядку, шепнув: "Он скоро вернется".
На дворе Никлс, видимо желая угодить полицейскому, гневным жестом велел
замолчать вопившим от ужаса Винос и Фиби: с отчаянием смотрели они, как
человек в черном плаще и с железным жезлом уводит Гуинплена.
Девушки стояли словно каменные, словно вдруг обратились в сталактиты.
Ошеломленный Говикем, вытаращив глаза, глядел в полурастворенное окно.
Пристав, не оборачиваясь, шел на несколько шагов впереди Гуинплена с
тем ледяным спокойствием, которое дается человеку сознанием, что он
олицетворяет собою закон.
В гробовом молчании они прошли через двор, затем через зал кабачка и
вышли на площадь. Перед дверью гостиницы толпилась кучка прохожих, и стоял
наряд полиции во главе с судебным приставом. Пораженные зрелищем зеваки,
не проронивнизвука,расступилисьпереджезломконстебляс
дисциплинированностью,свойственнойкаждому англичанину; пристав
направился узкими переулками, которые тянулись вдоль Темзы; Гуинплен,
конвоируемый с обеих сторон отрядом полицейских, бледный, не делая никаких
движений, кроме тех, которых требует ходьба, закутавшись в плащ, точно в
саван, медленно удалялся от гостиницы, безмолвно шествуя за молчаливым
человеком, подобно статуе, которая сопровождала бы призрак.
3. LEX, REX, FEX - ЗАКОН, КОРОЛЬ, ЧЕРНЬ
Арест без объяснения причин, который сильно удивил бы нынешнего
англичанина, был приемом весьма частым в полицейской практике тогдашней
Великобритании. К нему прибегали еще в царствование Георга II, невзирая на
habeas corpus, особенно в тех щекотливых случаях, в каких во Франции
пускали в ход тайные повеления об арестах, так называемые lettres de
cachet; одно из обвинений, предъявленных Уолполу, заключалось в том, что
он допустил или даже сам распорядился задержать Нейгофа именно таким
образом. Обвинение это было, по всей вероятности, недостаточно обосновано,
ибо Нейгоф, корсиканский король, был посажен в тюрьму своими кредиторами.
Безмолвные аресты, нашедшие себе широкое применениевпрактике
фемгерихта, допускались германским обычаем, легшим в основудоброй
половины английских законов, и в некоторых случаях поощрялись обычаем
нормандским, дух которого сказывается в другой их половине. Начальник
дворцовой стражи Юстиниана именовался "императорским блюстителем молчания"
- silentiarius imperialis. Английская магистратура, прибегавшая к подобным
арестам, опиралась на многочисленные нормандские тексты: Canes latrant,
sergentes silent. - Sergenter agere, id est tacere [Собаки лают, служители
закона безмолвствуют. Служить закону - значит молчать (лат.)]. Она
ссылалась на параграф 16 статута Ландульфа Сагакса: Facit imperator
silentium [император водворяет безмолвие (лат.)]. Она цитировала хартию
короля Филиппа от 1307 года:Multostenebimusbastoneriosqui,
obmutescentes, sergentare valeant [мы будем содержать многих жезлоносцев,
которым надлежит молча исполнять свои обязанности (лат.)]. Она приводила
выдержки из главы LIII статута Генриха I, короля Англии: Surge signo
jussus. Taciturnior esto. Hoc est esse in captione regis [Встань по
приказу, данному знаком. Будь безмолвен. Так должно вести себя при
задержании по королевской воле (лат.)]. Особенно охотно пользовалась она
предписанием, которое рассматривалось ею как одна из наиболее старинных
феодальных привилегий Англии и которое гласило: "Под началом виконтов
состоят военные сержанты, каковые обязаны карать по всей строгости законов
всех вступивших в злонамеренные общества, всех обвиненных в каком-либо
тяжком преступлении, людей беглых и однажды присужденных к изгнанию...
обязаны применять столь внушительные меры тайного устрашения, чтобы мирное
население продолжало жить спокойно, а злоумышленники были обезврежены..."
Быть задержанным на основании этого постановления значило быть схваченным
вооруженной стражей (Vetus Consuetude Normanniae, MS. [древний нормандский
статут в рукописи (лат.)], часть I, раздел I, глава II). Юрисконсульты,
кроме того, приводили главу о servientes spathae из Charta Ludovici Hutini
pro normannis [служители меча - из хартии Людовика Восьмого о норманнах
(лат.)]. Servientes spathae по мере приближения вульгарной латыни к
современному разговорному языку превратились в sergentes spadae [сержанты
шпаги (лат.)].
Безмолвные аресты были противоположностью крику "Держи его" и указывали
на то, что надлежит соблюдать молчание, покуда не будут выяснены некоторые
обстоятельства.
Они были предупреждением: никаких вопросов!
Когда полиция производила такие аресты, это указывало, чтоони
производились по государственным соображениям.
К арестам этого рода прилагался правовой термин private, то есть "при
закрытых дверях".
Именно таким образом, по свидетельству некоторых историков, Эдуард III
подверг Мортимера задержанию в постели своей матери Изабеллы Французской.
Впрочем, этот факт отнюдь не бесспорен, ибо есть сведения, что Мортимер
выдержал в своем городе целую осаду, прежде чем его захватили.
Уорик,"делателькоролей",охотнопользовалсяэтимспособом
"привлечения людей к суду".
Кромвель тоже применял его, особенно в Коннауте: именно так, соблюдая
молчание, был арестован в КильмекородственникграфаОрмонда-
Трейли-Аркло.
Личное задержание по молчаливому знакупредставителяправосудия
являлось скорее вызовом в суд, нежели арестом.
Иногда оно было всего-навсего способом производства дознания, и в самом
молчании, налагаемом на всех присутствующих, проявлялосьстремление
оградить в какой-то мере интересы арестованного.
Однако народу, плохо разбиравшемуся в таких тонкостях, эти безмолвные
аресты представлялись особенно страшными.
Не следует забывать, что в 1705 году, и даже значительно позднее,
Англия была не та, что теперь. Весь ее внутренний уклад был крайне
сумбурен и порою чрезвычайно тягостен для населения. В одном из своих
произведений Даниэль Дефо, который на собственном опыте узнал, что такое
позорный столб, характеризует общественный строй Англии словами: "железные
руки закона". Страшен был не только закон, страшен был произвол. Вспомним
хотя бы Стиля, изгнанного из парламента; Локка, прогнанного с кафедры;
ГоббоаиГиббона,вынужденныхспасатьсябегством,подвергшихся
преследованиям Чарльза Черчилля, Юма и Пристли; посаженного в Тауэр Джона
Уилкса. Если начать перечислять все жертвы статута seditious libel [о
крамольных пасквилях (англ.)], список окажетсядлинным.Инквизиция
проникла во все углы Европы; ее приемы сыска стали школой для многих. В
Англии было возможно самое чудовищное посягательство на основные права ее
обитателей; пусть вспомнят хотя бы о "газетчике в панцире". В середине
восемнадцатого века, по приказу Людовика XV, на Пикадиллихватали
неугодных ему писателей. Правда, и Георг III арестовал во Франции в зале
Оперы претендента на престол. Это были две чрезвычайно длинные руки: рука
французского короля дотягивалась до Лондона, а рука английского короля -
до Парижа. Такова была свобода.
Прибавим, что власть охотно прибегала к казням в стенах тюрьмы; к казни
примешивался обман. То был омерзительнейший способ действий, к которому
Англия возвращается в наши дни, являя тем самым всему миру чрезвычайно
странное зрелище: в поисках лучшего эта великая держава избирает худшее и,
стоя перед выбором между прошлым, с одной стороны, и прогрессом, с другой,
- допускает жестокую ошибку, принимая ночь за день.
4. УРСУС ВЫСЛЕЖИВАЕТ ПОЛИЦИЮ
Как мы уже говорили, по суровым законам того времени обращенное к
кому-либо требование следовать зажезлоносцемявлялосьдлявсех
присутствующих при этом приказанием не двигаться с места.
Тем не менее кое-кто из любопытных этому требованию не подчинился и
издали сопровождал группу полицейских, уводивших Гуинплена. В числе их был
и Урсус.
В первое мгновение он окаменел, как только может окаменеть человек. Но
столько раз уже приходилось ему сталкиваться со случайностями бродячей
жизни, со всякими неожиданными злоключениями, что, подобно военному судну,
на котором в минуту тревоги вызывается к боевым постам весь экипаж, он
объявил сам себе аврал, призвав на помощь весь свой разум.
Он поспешил сбросить с себя оцепенение и стал размышлять. В беде нельзя
поддаваться панике, беде надо смотреть прямо в лицо; это долг каждого,
если только он не дурак.
Не доискиваться долго смысла события, но действовать. Действовать
немедленно. Урсус задал себе вопрос; "Что делать?"
Теперь, когда Гуинплена увели, перед Урсусом встал трудный выбор: страх
за судьбу Гуинплена гнал его за ним, страх за самого себя подсказывал
решение не трогаться с места.
Урсус обладал отвагой мухи и стойкостью мимозы. Его объял неописуемый
трепет. Однако он героически поборол все колебания и решил, вопреки
закону, пойти за жезлоносцем, - до такой степени он был встревожен тем,
что могло произойти с Гуинпленом. Видно, он очень перепугался, если
проявил такое мужество. На какие только отважные поступки не толкает порою
зайца смертельный страх! Испуганная серна способна перескочить через
пропасть. Полное забвение осторожности - одна из форм страха.
Гуинплена скорее похитили, чем арестовали. Полиция действовала так
быстро, что на ярмарочной площади, еще малолюдной в этот ранний час, арест
Гуинплена прошел незаметно. В балаганах Таринзофилда почти никто и не знал
о том, что жезлоносец приходил за "Человеком, который смеется". Вот почему
кучка людей, сопровождавших шествие, была очень невелика.
Благодаря плащу и войлочной шляпе, закрывавшим все лицо Гуинплена,
кроме глаз, прохожие не узнавали его.
Прежде чем пойти за Гуинпленом, Урсус принял меры предосторожности.
Отозвав в сторону Никлса, Говикема, Фиби и Винос, он строго-настрого
приказал им хранить обо всем полное молчание при Дее, которая так ни о чем
и не подозревала; ни единым словом не проговориться при ней о случившемся
и для того, чтобы она ни о чем не догадалась, объяснить отсутствие
Гуинплена и Урсуса хлопотами по театральным делам; скоро наступит час ее
предобеденного сна, и, прежде чем она проснется, Урсус возвратится вместе
с Гуинпленом, ибо все это сплошное недоразумение, mistake, как говорится в
Англии; им обоим, ему и Гуинплену, без малейшего труда удастся все
разъяснить суду и полиции, они докажут властям их ошибку, и оба вскоре
вернутся домой.
Урсусу удалось следовать за Гуинпленом совсем незаметно, ибо он
старался держаться как можно дальше от него; и все же он умудрился не
потерять его из виду. Смелое подглядывание - храбрость робких.
В конце концов, несмотря на всю торжественность, с которой арестовали
Гуинплена, быть может его вызвали вполициюиз-закакого-нибудь
маловажного проступка. Урсус успокаивал себя, что вопрос может быть
разрешен без проволочки.
Кое-что выяснится тут же в зависимости от того, в какую сторону
направится отряд полицейских, когда дойдет до конца Таринзофилда и вступит
в один из переулков Литтл-стренда.
Если он повернет налево, то это значит, что Гуинплена ведут в
Саутворкскую ратушу. В этом случае опасаться чего-либо серьезного не
приходится: какое-нибудь пустячное нарушение городских постановлений;
выговор судьи,два-тришиллингаштрафа.Гуинпленаотпустят,и
представление "Побежденного хаоса" состоится в тот же вечер в обычное
время. Никто ничего не заметит.
Если же отряд повернет направо - дело серьезное; в этом направлении
находились грозные места.
Когдажезлоносец,возглавлявшийдвойнуюшеренгу полицейских,
конвоировавших Гуинплена, дошел до Литтл-стренда, Урсус, затаив дыхание,
впился в него главами. Бывают моменты, когдавсесилычеловека
сосредоточиваются в его взгляде.
Куда же они повернут?
Отряд повернул направо.
Урсус зашатался от ужаса и прислонился к стене, чтобы не упасть.
Нет ничего лицемернее слов, с которыми в иные минуты человек обращается
к самому себе: "Надо узнать, в чем дело". В глубине души он совсем этого
не желает. В нем говорит один лишь страх. К тревоге присоединяется еще и
смутное опасение сделать какие-либо выводы. Человек сам себе в этом не
сознается, но он уже охотно попятился бы обратно и, ступив шаг вперед, уже
упрекает себя в этом.
Так было и с Урсусом. Он с трепетом подумал: "Дело принимает дурной
оборот. Я всегда успел бы узнать об этом. Зачем я пошел за Гуинпленом?"
Придя к такому заключению, он - ибо всякий человек сотканиз
противоречий - ускорил шаг и, преодолевая страх, поспешилнагнать
полицейских, чтобы в лабиринте саутворкских улиц не разорвалась нить,
соединявшая его с Гуинпленом.
Полицейский отряд не мог двигаться быстрее из-за торжественности
шествия.
Шествие открывалось жезлоносцем.
Оно замыкалось судебным приставом.
Все это требовало известной медлительности.
Все величие, какое только способно воплощать в себе должностное лицо,
сказывалось в наружности этого замыкавшего шествие судебного пристава. Его
костюм представлял собой нечтосреднеемеждуроскошнымодеянием
оксфордского доктора музыки и скромным черным платьем кембриджского
доктора богословия. Из-под длинного годберга, то есть мантии, подбитой
мехом норвежского зайца, выглядывал камзол дворянина. Внешность у этого
человека была наполовину средневековая: на голове парик, как у Ламуаньона,
а рукава широкие, как у Тристана Отшельника. Его большие круглые глаза
по-совиному уставились на Гуинплена. Выступал он мерным шагом. Вряд ли
можно было встретить более свирепого малого.
Урсус немного сбился с пути среди извилистых переулков, но у церкви
святой Марии Овер-Рэй ему удалось нагнать шествие, которое, к счастью,
задержала драка между мальчишками и собаками - обычная сцена на улицах
тогдашнего Лондона; в старинных полицейских протоколах, отводящих собаке
место впереди детей, она значилась под рубрикой "dogs and boys" - "собаки
и мальчишки".
Человек, которого под конвоем полиции вели к судье, был в то время
самым заурядным явлением, и так как у каждого были свои собственные дела,
кучка любопытных вскоре разбрелась. Один только Урсус продолжал идти по
следам Гуинплена.
Миновали две часовни, стоявшие одна против другой и принадлежавшие двум
сектам, существующим еще и в наши дни: общине "Религиозного отдыха" и
"Лиге аллилуйи".
Затем шествие, извиваясь, переходило из переулка в переулок, выбирая по
преимуществу еще не застроенные улицы, поросшие травой, безлюдные проходы
между домами, и делая много поворотов. Наконец оно остановилось. Это был
глухой переулок. Никаких жилых строений, кроме двух-трех лачуг в самом
начале его. Переулок пролегал между двумя стенами - низкой слева и высокой
каменной стеной справа. Эта почерневшая от времени стена саксонской кладки
с зубцами была укреплена железными "скорпионами" и прорезана узенькими
отдушинами, закрытыми толстой решеткой. Ни одного окна; только кое-где
отверстия, служившие некогда амбразурами для камнеметов и старинных
пищалей. В самом низу стены виднелась маленькая калитка, похожая на дверцу
мышеловки.
Эта калитка с решетчатым оконцем была проделанавполукруглом
углублении массивного свода и висела на узловатых прочных петлях; она была
заперта на большой замок, снабжена тяжелым молотком, сплошь усеяна
гвоздями и словно покрыта панцирем из металлических пластинок и блях: в
ней было больше железа, чем дерева.
В переулке - ни души. Ни лавок, ни прохожих. Но откуда-то поблизости
доносился непрерывный шум, как будто рядом с переулком протекал бурный
поток. Это был гул голосов и грохот экипажей. Возможно, что по другую
сторону почерневшего здания проходила большая улица, вероятно главная
улица Саутворка, упиравшаяся одним концом в Кентерберийскую дорогу, а
другим - в Лондонский мост.
На всем протяжении переулка случайный наблюдатель мог бы обнаружить,
кроме конвоя, окружавшею Гуинплена, только одно человеческое лицо -
смертельно бледный профиль Урсуса, который рискнул наполовину высунуться
из тени, падавшей от стены. Он притаился в одном из коленчатых изгибов
переулка, смотрел и боялся увидеть.
Отряд выстроился перед калиткой.
Гуинплен находился в центре, но теперь жезлоносец со своим железным
жезлом стоял позади него. Судебный пристав поднял молоток и постучал три
раза. Оконце открылось. Судебный пристав произнес:
- По указу ее величества.
Тяжелая дубовая, окованная железом дверь повернулась напетлях,
открылся темный, холодный проем, напоминавший вход в пещеру. Страшный свод
терялся во мраке.
Урсус видел, как Гуинплен исчез под этим сводом.
5. УЖАСНОЕ МЕСТО
Жезлоносец вошел вслед за Гуинпленом. За жезлоносцем - судебный
пристав. За ним - весь отряд. Калитка захлопнулась.
Тяжелая дверь вплотную прилегла к каменному косяку, и не было видно, ни
кто открыл ее, ни кто ее запер. Казалось, засовы сами собой вошли в скобы.
В некоторых очень давней постройки смирительных домах еще существуют
подобные механизмы, служившие в старину для вящего устрашения преступника.
Дверь, привратник которой оставался незримым. Это придавало тюремным
воротам сходство с вратами ада.
Эта калитка была задним ходом Саутворкской тюрьмы.
В этом покрытом плесенью угрюмом здании не было ни одной детали,
которая шла бы вразрез с мрачным видом, свойственным всякой тюрьме.
Языческий храм, воздвигнутый некогда катьюкланами в честь могонов,
древних божеств Англии, ставший впоследствии дворцом для Этелульфа и
крепостью для Эдуарда Святого, а в 1199 году превращенный Иоанном
Безземельным в место заключения, - вот что представляла собою Саутворкская
тюрьма. Это сооружение, вначале пересеченное улицей, подобно тому как
Шенонсо пересекается рекой, в течение одного или двух столетий было тем,
что по-английски называется gate, то есть укрепленной заставой городского
предместья; затем проезд заложили. В Англии еще сохранилось несколько
тюрем этого типа: в Лондоне - Ньюгейт, в Кентербери - Вестгейт, в
Эдинбурге - Кенонгейт. Французская Бастилия на первых порах тоже служила
заставой.
Почти все английские тюрьмы имели один и тот же внешний вид: снаружи -
высокая стена, внутри - целый улей тюремных камер. Трудно представить себе
что-либо мрачнее этих готических тюрем, в которых паук и правосудие ткали
свою паутину и куда в то время не проник еще, подобно солнечному лучу,
Джон Ховард. Все они, подобно старинной брюссельской "геенне", могли бы
быть названы "домом слез".
Глядя на эти угрюмые здания, люди испытывали ту же щемящую тоску, какую
чувствовали древние мореплаватели, проезжая мимо ада рабов, упоминаемого
Плавтом, мимо островов железного лязга, ferricrepiditae insulae, при
приближении к которым слышен был звон цепей.
В Саутворкскую тюрьму, старинное место пыток и изгнания бесов, вначале
сажали преимущественно колдунов, как на то указывалополустершееся
двустишие, высеченное на камне над калиткой:
Sunt arreptitii vexati daemone multo.
Est energumenus quem daemon possidet unus
[Бесноватые - это те, кого мучат многие бесы.
Тот, кем владеет лишь один бес, - только одержимый (лат.)].
Эти стихи устанавливают тонкое различие между одержимым и бесноватым.
Над этой надписью была прибита к стене виселичная лестница - символ
высшего правосудия; она была когда-то сделана из дерева, но окаменела,
будучи зарыта в землю близ Вобурнского аббатства, в Асплей-Говисе, почва
которого обладает свойством все превращать в камень.
Саутворкская тюрьма, ныне уже разрушенная, выходила на две улицы,
сообщавшиеся между собой в те времена, когда она служила воротами; в ней
было два входа: один, парадный, с главной улицы, предназначавшийся для
властей, другой - с переулка, "скорбный вход", для всех прочих смертных, а
также для покойников, ибо когда в тюрьме умирал заключенный, его труп
выносили в эту калитку. Это было тоже своего рода освобождение. Смерть -
свобода, даруемая вечностью.
Этим "скорбным входом" Гуинплена ввели в тюрьму.
Переулок, как мы уже говорили, представлял выложенную камнем узкую
дорожку, сжатую с обеих сторон стенами. В Брюсселе есть такой переулок,
именуемый "Улицей для одного прохожего". Стены были неравной высоты:
высокая стена была стеной тюрьмы, низкая - оградой кладбища. Эта ограда,
за которой окончательно превращалось в прах тело, наполовину сгнившее в
тюрьме, была не выше человеческого роста. Ее ворота приходились как раз
напротив тюремной калитки. Покойнику только и было труда, что перебраться
через улицу. Достаточно было сделать двадцать шагов вдоль стены, чтобы
очутиться на кладбище. К высокой стене была прибита виселичная лестница;
напротив, на кладбищенской ограде, красовалось изваяние черепа. Одна стена
нисколько не ослабляла мрачного впечатления от другой.
6. КАКИЕ СУДЕБНЫЕ ЧИНЫ СКРЫВАЛИСЬ ПОД ПАРИКАМИ ТОГО ВРЕМЕНИ
Если бы кто-нибудь в эту минуту посмотрел, что творится по другую
сторону тюрьмы - со стороны ее фасада, он увидел бы главную улицу
Саутворка и мог бы заметить у монументального парадного подъезда здания
дорожную карету с крытыми козлами, напоминавшую нынешние кабриолеты. Ее
окружала кучка любопытных. Карета была разукрашена гербами, и толпа
видела, как из нее вышел человек, который исчез затем в дверях тюрьмы;
вероятно, судья, - решили присутствовавшие, ибо в Англии судьи часто
бывали из дворян и имели "право на герб". Во Франции герб и судейская
мантия почти всегда исключали друг друга; герцог Сен-Симон, говоря о
судьях, как-то выразился: "люди этого сословия". В Англии же звание судьи
нисколько не бесчестило дворянина.
В Англии существуют должности выездных судей; они называются "окружными
судьями", и не было ничего проще, как принять эту карету за экипаж судьи,
совершающего объезд. Несколько необычным казалосьтолькото,что
предполагаемый судья вышел не из самой кареты, а сошел с козел, где хозяин
обычно не сидит. Другая странность: в ту эпоху в Англии путешествовали
либо в дилижансе, уплачивая по шиллингу за каждые пять миль, либо верхом,
с оплатой по три су за милю и по четыре су форейтору после каждого
перегона; тот, кто позволял себе путешествовать наперекладныхв
собственной карете, платил за каждую лошадь и за каждую милю столько
шиллингов, сколько су платил ехавший верхом; карета же, остановившаяся у
подъезда Саутворкской тюрьмы, была запряженачетверкойлошадейи
управлялась двумя форейторами - княжеская роскошь. Наконец больше всего
возбуждало любопытство и сбивало с толку то обстоятельство, что карета
была тщательно закрыта со всех сторон. Верх был поднят. Окошечки были
защищены ставнями; все отверстия, куда только мог проникнуть глаз,
заслонены; снаружи нельзя было видеть того, что было внутри экипажа, и,
вероятно, изнутри точно так же не было видно ничего из происходившего
снаружи. Впрочем, судя по всему, в карете никого не было.
Так как Саутворк входил в состав Серрейского графства, то Саутворкская
тюрьма была подведомственна серрейскому шерифу. Такоеразграничение
подсудности было в Англии явлением обычным. Так, например, лондонский
Тауэр считался расположенным вне территории какого-либо графства, то есть,
с точки зрения юридической, как бы висел в воздухе. Тауэр не признавал
никаких судебных властей, кроме своего констебля, носившего звание custos
turris [страж башни (лат.)]. Тауэр имел свою собственную юрисдикцию, свою
церковь, свой суд, свое особое управление. Власть кустода, или констебля,
простиралась и за пределы Лондона на двадцать одно селение.
В Великобритании существует множество юридических несообразностей: так,
в частности, должность главного канонира Англии подчинена лондонскому
Тауэру.
Другие обычаи, получившие силу закона, кажутся еще более странными.
Например, английский морской суд руководствуется в своей практике законами
Родоса иОлерона(французскогоострова,некогдапринадлежавшего
англичанам).
Шериф графства был весьма важным лицом. Он всегда был эсквайром, а
иногда и рыцарем. В старинных хартиях он именуется spectabilis-
человеком, на которого надлежит смотреть. Этот титул занимал среднее место
между illustris и clarissimus [преславный и светлейший (лат.)]: он был
ниже первого и выше второго. Шерифы графств некогда избирались народом; но
с тех пор как Эдуард II я вслед за ним Генрих VI сделали назначение на эту
должность прерогативой короны, шерифы, стали представителями королевской
власти. Все они назначались его величеством, за исключением шерифа
уэстморлендского, должность которого являлась наследственной, а также
шерифов Лондона и Мвддлсекса, избиравшихся самим населением в Commonhall.
Шерифы Уэльса и Честера пользовались известными правами фискального
характера. Все эти должности существуют в Англии и поныне, но мало-помалу,
испытав на себе влияние новых обычаев и новых идей, уже утратили свои
прежние характерные особенности. На шерифе графства лежала, между прочим,
обязанность сопровождать выездных судей и при случае оказыватьим
покровительство. Подобно тому, как у человека две руки, у шерифа было два
помощника; правой его рукой был собственно помощник шерифа, а левой -
судебный пристав.Присодействииокружногопристава,именуемого
жезлоносцем,судебныйприставарестовывал, допрашивал и под
ответственность шерифа подвергал тюремному заключению воров,убийц,
бунтовщиков, бродяг и всяких мошенников, подлежавших суду окружных судей.
Разница между помощником шерифа и судебным приставом, которые оба были
подчинены шерифу, состояла в том, что помощник шерифа сопровождал его, а
судебный пристав помогал ему в отправлении его должности. Шериф возглавлял
два суда: суд постоянный, окружной, County court, и суд выездной,
Sheriff-turn, воплощая, таким образом, всвоемлицеединствои
вездесущность судебной власти. В качестве судьи он мог требовать в
сомнительных случаях содействия и разъяснений от ученого юриста, так
называемого sergens coifae, присяжного законоведа, который под черной
шапочкой носил колпачок из белого кембрика. Шериф "разгружал" места
заключения: прибыв в один из городов подведомственного ему графства, он
имел право наскоро, огулом, решить судьбу всех арестованных,либо
освободив их совсем, либо отправив на виселицу, что называлось очисткой
тюрьмы, goal delivery. Шериф предлагал составленный им обвинительный акт
двадцати четырем присяжным заседателям; если они соглашались с ним, то
писали на нем; bilta vera [правильный акт (лат.)]; если не соглашались,
делали надпись: ignoramus [не знаем (лат.)]; во втором случае обвинение
отпадало, я шериф имел право уничтожить обвинительный акт. Если во время
судебного следствия один из присяжных умирал, каковое обстоятельство по
закону влекло за собой признание обвиняемого невиновным, шерифу, имевшему
право арестовать обвиняемого, предоставлялось право освободить его из-под
стражи. Особенное уважение и особый страх, внушаемые шерифом, объяснялись
тем, что на его обязанности лежало исполнение "всех приказаний его
величества" - чрезвычайно опасная широта полномочий. Такие формулы таят в
себе неограниченную возможность произвола. Шерифа сопровождали чиновники,
именовавшиеся verdeors (лесничими) и коронеры; торговые приставы обязаны
были оказывать ему содействие; кроме того, у него была прекрасная свита из
конных и пеших слуг, одетых в ливреи. "Шериф, - говорит Чемберлен, - это
жизнь правосудия, закона и графства".
В Англии все законы и обычаи в результате незаметно протекающего
разрушительногопроцессаподвергаютсяпостепенномуизмельчаниюи
уничтожению. В наше время, повторяем, ни шериф, ни жезлоносец, ни судебный
пристав уже не могли бы отправлять свою должность так, как они отправляли
ее прежде. В старинной Англии существовало некоторое смешение отдельных
видов власти, и недостаточная определенность полномочий влекла за собой
вторжение в сферу чужой деятельности - явление, в нашидниуже
невозможное. Тесной связи между полицией и правосудием положен ныне конец.
Наименования должностей сохранились, но функции их уже стали иными. Нам
кажется, что даже самый смысл слова wapentake изменился. Прежде оно
обозначало судейскую должность, теперь оно обозначает территориальное
подразделение; прежде так назывался кантонный пристав, ныне же - самый
кантон.
В описываемую нами эпоху шериф графства соединял и сосредоточивал в
своем лице в качестве городской власти и представителя короля, правда с
некоторыми добавочными полномочиями и ограничениями, обязанности двух
чиновников, носивших некогда во Франции звание главного гражданского судьи
города Парижа и полицейского судьи. Главного судью города Парижа довольно
четко характеризует запись в одном из полицейских протоколов того времени:
"Господин гражданский судья не враг семейных раздоров, потому что это
всегда для него грабительская пожива" (22 июля 1704 года). Что же касается
полицейского судьи, особы, опасной многообразием и неопределенностью своих
функций, то этот тип нашел себе наиболее полное выражение в личности Рене
д'Аржансона, в котором, по словам Сен-Симона, сочетались черты трех судей
Аида.
Эти судьи, как уже видел читатель,заседалиивлондонской
Бишопсгейтской тюрьме.
7. ТРЕПЕТ
Услыхав, как заскрипела всеми петлями и захлопнулась входная дверь,
Гуинплен содрогнулся. Ему показалось, что эта только что закрывшаяся за
ним дверь была рубежом между светом и мраком, между миром земных радостей
и царством смерти, что все, что освещает и согревает солнце, осталось
позади, что он переступил пределы жизни, очутился вне ее. Сердце у него
болезненно сжалось. Что с ним намерены сделать? Что все это значит?
Где он?
Он ничего не видел вокруг себя; его окружала непроглядная тьма. Как
только закрылась дверь, он как будто мгновенно ослеп. Оконце тоже
захлопнулось. Не было ниотдушины,нифонаря-обычнаямера
предосторожности в старинные времена. Запрещалось освещать внутренние ходы
тюрьмы, чтобы вновь прибывшие не могли их приметить.
Гуинплен протянул руки в стороны и нащупал справа и слева стены; это
был какой-то коридор. Мало-помалу бог весть откуда сочившийся в высокое
подземелье сумеречный свет, к которому, расширяясь, приспособился зрачок,
позволил Гуинплену различить неясные очертания тянувшегося перед ним
коридора.
О суровых карательных мерах Гуинплен знал только сословвсе
преувеличивавшего Урсуса, и теперь ему чудилось, будто его схватила чья-то
огромная незримая рука. Ужасно, когда нами распоряжается неведомый нам
закон. Можно сохранять присутствие духа при всяких обстоятельствах и
все-таки растеряться перед лицом правосудия.Почему?Потому,что
человеческое правосудие - потемки, и судьи бродят в них ощупью. Гуинплен
помнил, что Урсус говорил ему о необходимости соблюдать молчание; ему
хотелось живым вернуться к Дее; он сознавал, что находится во власти
чьего-то произвола, и боялся раздражать тех, от кого он теперь всецело
зависел. Иногда желание выяснить положение только ухудшает его. С другой
стороны, все происходившее с ним так тяготило его, что в конце концов он
не удержался и спросил:
- Господа, куда вы ведете меня?
Никто не ответил ему.
Сохранение полного молчания было одним из основныхправилпри
безмолвном аресте, и текст нормандского закона не допускал в подобных
случаях никаких послаблений: "A silentiarils ostio praepositis introducti
sunt" [вводятся привратниками, блюстителями тишины (лат.)].
От этого молчания кровь застыла в жилах Гуинплена. До сих пор он считал
себя сильным; он не нуждался ни в чьей поддержке; не нуждаться ни в чьей
поддержке - значит быть необоримым. Он жил одиноким, воображая, что
одиночество - верный залог неуязвимости. И вот внезапно он почувствовал на
себе гнет некоей ужасной безликой силы. Каким способом бороться с чем-то
страшным, жестоким, неумолимым - с законом? Он изнемогал под бременем этой
загадки. Неведомый прежде страх прокрался к нему в душу, отыскав слабое
место в защищавшей его броне. К тому же он совсем не спал и ничего не ел;
он еле прикоснулся к чашке чая. Всю ночь он метался в каком-то бреду, его
и теперь лихорадило. Его мучила жажда, быть может и голод. Пустой желудок
дурно влияет на наше душевное состояние. Со вчерашнего дня на Гуинплена
обрушивалось одно нежданное событие за другим. Его поддерживало только
терзавшее его волнение: не будь урагана, парус висел бы тряпкой. Он
чувствовал себя именно таким беспомощным лоскутом, который ветер напрягает
до тех пор, пока не превратит в лохмотья. Он чувствовал, что силы покидают
его. Неужели он упадет без сознания на эти каменные плиты? Обморок -
средство защиты для женщин и позор для мужчины. Он старался взять себя в
руки, и все-таки дрожал.
Он испытывал ощущение человека, у которого почва уходит из-под ног.
8. СТОН
Процессия тронулась.
Пошли по коридору.
Никакихпредварительныхопросов.Никакойканцелярии, никакой
регистрации. Тюремное начальство того времени не занималось излишним
бумагомаранием. Оно ограничивалось тем, что захлопывало за человеком
двери, нередко даже не зная, за что его заточили. Тюрьмавполне
довольствовалась тем, что она тюрьма и что у нее есть узники.
Коридор был узким, и шествию пришлось растянуться. Шли почти гуськом:
впереди жезлоносец, за ним Гуинплен, за Гуинпленом судебный пристав, за
судебным приставом полицейские, двигавшиесявереницейвдольвсего
коридора. Проход сужался все больше и больше: теперь Гуинплен уже касался
локтями обеих стен; в своде, сооруженном из залитого цементом мелкого
камня, на равном расстоянии один от другого были гранитные выступы, и
здесь потолок нависал еще ниже; приходилось наклоняться, чтобы пройти;
бежать по коридору было невозможно. Даже тот, кто вздумал бы спастись
бегством, был бы вынужден двигаться тут шагом; узкий коридор извивался,
как кишка; внутренность тюрьмы так же извилиста, как и внутренности
человека. Местами, то направо, то налево, чернели четырехугольные проемы,
защищенные толстыми решетками, за которыми виднелись лестницы - одни
поднимались вверх, другие спускались вниз. Дошли до запертой двери, она
отворилась, переступили через порог, и она снова закрылась;затем
встретилась еще одна дверь, тоже пропустившая шествие, потом третья, также
повернувшаяся на петлях. Двери открывались и закрывались как бы сами
собой. По мере того как коридор сужался, свод нависал все ниже и ниже, так
что можно было двигаться, только согнув спину. На стенах выступала
сырость; со свода капала вода, каменные плиты, которыми был выложен
коридор, были покрыты липкой слизью, точно кишки. Какой-то бледный,
рассеянный сумрак заменял свет; уже не хватало воздуха. Но всего страшнее
было то, что галерея шла вниз.
Впрочем, заметить это можно было, только внимательно приглядевшись.
Отлогий скат в темноте становился чем-то зловещим. Нет ничего чудовищнее
неизвестности, которой идешь навстречу, спускаясь по едва заметному
склону.
Спуск - это вход в ужасное царство неведомого.
Сколько времени шли они таким образом? Гуинплен не мог бы сказать
этого.
Тревожное ожидание, словно прокатный вал, удлиняет каждую минуту до
бесконечности.
Вдруг шествие остановилось.
Кругом был непроглядный мрак.
Коридор тут немного расширился.
Гуинплен услышал рядом с собой звук, похожий на звон китайского гонга,
- как будто удар в диафрагму бездны.
Это жезлоносец ударил жезлом в железную плиту.
Плита оказалась дверью.
Дверь не поворачивалась на петлях, а поднималась и опускалась наподобие
подъемной решетки.
Раздался резкий скрип в пазах, и глазам Гуинплена внезапно предстал
четырехугольный просвет.
Это скользнула кверху и ушла в щель, проделанную в своде, железная
плита, точь-в-точь как поднимается дверца мышеловки.
Открылся пролет.
Свет, проникавший оттуда, не был дневным светом, а тусклым мерцанием.
Но для расширенных зрачков Гуинплена эти слабые лучи были ярче внезапной
вспышки молнии.
Некоторое время он ничегоневидел;различитьчто-нибудьв
ослепительном сиянии так же трудно, как и во мраке.
Затем мало-помалу его зрачки приспособились к свету, также как ранее
они приспособились к темноте; и Гуинплен стал постепенно различать то, что
его окружало: свет, показавшийся ему вначале таким ярким, постепенно
ослабел и перешел в полумрак; Гуинплен отважился взглянуть в зиявший перед
ним пролет, и то, что он увидел, было ужасно.
У самых ног его почти отвесно спускалось в глубокое подземелье десятка
два крутых, узких и стершихся ступеней, образуя нечто вроде лестницы без
перил, высеченной в каменной стене. Ступени шли до самого низа.
Подземелье было круглое, со стрельчатым покатым сводом, покоившимся на
осевших устоях неравной высоты, как это обычно бывает в подвалах,
устроенных под слишком массивными зданиями.
Отверстие, служившее входом и обнаружившееся, только когда поднялась
кверху железная плита, было пробито в каменном своде в том месте, где
начиналась лестница, так что с этой высоты взор погружался в подземелье,
точно в колодец.
Подземелье занимало большое пространство, и если оно когда-то служило
дном колодца, то колодец этот был циклопических размеров. Старинное
выражение "яма" могло быть применено к этому каменному мешку, только если
представить его себе в виде рва для львов или тигров.
Подземелье не было вымощено ни плитами, ни булыжником. Полом служила
сырая, холодная земля, какой она бывает в глубоких погребах.
Посредине подземелья четыре низкие уродливые колонны поддерживали
каменный стрельчатый навес, четыре ребра которого сходились в одной точке,
образуя нечто, напоминавшее митру епископа. Этот навес, вродетех
балдахинов, под которыми некогда ставились саркофаги, упирался вершиной в
самый свод, образуя в подземелье как бы отдельный покой, если можно
назвать покоем помещение, открытое со всех сторон и имеющее вместо четырех
стен четыре столба.
К замочному камню навеса был подвешен круглый медный фонарь, защищенный
решеткой, словно тюремное окно. Фонарь отбрасывал на столбы, на своды, на
круглую стену, смутно видневшуюся за столбами, тусклый свет, пересеченный
полосами тени.
Это и был тот свет, который в первую минуту ослепил Гуинплена. Теперь
он казался ему мерцающим красноватым огоньком.
Другого освещения в подземелье не было. Ни окна, ни двери, ни отдушины.
Между четырьмя столбами, как раз под фонарем, на месте, освещенном ярче
всего, лежала на земле какая-то белая, страшная фигура.
Она была простерта на спине. Можно было ясно разглядеть лицо с
закрытыми глазами; туловище исчезало под какой-то бесформенной грудой;
руки и ноги, растянутые в виде креста, были привязаны четырьмя цепями к
четырем столбам, а цепи прикреплены к железным кольцам у подножия каждой
колонны. Человеческая фигура, неподвижно застывшая вужаснойпозе
четвертуемого, синевато-бледным цветом кожи походила на труп. Это было
обнаженное тело мужчины.
Окаменев, Гуинплен стоял на верхней ступени лестницы.
Вдруг он услыхал хрип.
Значит, это был не труп. Это был живой человек.
Немного поодаль от этого страшного существа, под одной из стрельчатых
арок навеса, по обе стороны, большого кресла, водруженного на широком
каменном подножия, стояло двое людей в длинных черных хламидах, а в кресле
сидел одетый в красную мантию бледный неподвижный старик со зловещим
лицом, держа в руке букет роз.
Человек более сведущий, чем Гуинплен, взглянув на букет,сразу
сообразил бы, в чем дело. Право судить, держа в руке пучок цветов,
принадлежало чиновнику, представлявшему одновременно и королевскую и
муниципальную власть. Лорд-мэр города Лондона ипонынеотправляет
судейские функции с букетом в руке. Назначением первых весенних роз было
помогать судьям творить суд и расправу.
Старик, сидевший в кресле, был шериф Серрейского графства.
Он застыл в величественной позе, напоминая собою римлянина, облеченного
верховной властью.
Кроме кресла, в подземелье не было других сидений.
Рядом с креслом стоял стол, заваленный бумагами и книгами; на нем лежал
длинный белый жезл шерифа.
Люди, недвижимо стоявшие по обе стороны кресла, были доктора: один -
доктор медицины, другой - доктор права; последнего можно было узнать по
шапочке, надетой на парик. Оба были в черных мантиях. Представители обеих
этих профессий носят траур по тем, кого они отправляют на тот свет.
Позади шерифа, на выступе каменной плиты, служившей подножием, сидел с
пером в руке и, видимо, собирался писать секретарь в круглом парике; на
коленях у него лежала папка с бумагами, а на ней лист пергамента; подле
него на плите стояла чернильница.
Чиновник этот принадлежал к числу так называемых "мешкохранителей", на
что указывала сумка, лежавшая у его ног. Такая сумка, некогда бывшая
непременным атрибутом судебного процесса, называлась "мешком правосудия".
Прислонившись к одному из столбов, со скрещенными на груди руками,
стоял человек в кожаной одежде. Это был помощник палача.
Все эти люди, замершие в мрачных позах вокруг закованного в цепи
человека, казались зачарованными. Ни один не двигался; никто не произносил
ни слова.
Кругом царила зловещая тишина.
Место, которое видел перед собой Гуинплен, было застенком. Таких
застенков в прежней Англии было великое множество. Подземелье башни Бошана
долгое время служило для этой цели, так же как подвалы тюрьмы Лоллардов.
До наших дней сохранилось в Лондоне подземелье, известное под названием
"склепа леди Плейс". В этом помещении находится камин, где накаливались
щипцы.
Во всех тюрьмах, выстроенных при короле Иоанне, - а Саутворкская тюрьма
была типичной тюрьмой той эпохи, - имелись застенки.
То, о чем сейчас будет рассказано, в ту пору часто происходило в Англии
и могло бы, строго говоря, происходить и теперь, ибо все законы того
времени существуют и поныне. Англия представляет собою любопытное явление
в том отношении, что варварское законодательство прекрасно уживается в ней
со свободой. Что и говорить, чета образцовая.
Однако некоторое недоверие к ней было бы нелишним. Случись какая-нибудь
смута - и прежние карательные меры могли бы легко возродиться. Английское
законодательство - прирученный тигр. Лапа у него бархатная, но когти
прежние; они только спрятаны.
Обрезать эти когти было бы вполне разумно.
Английские законы почти совсем не признают права. По одну сторону -
система карательных мер, по другую - принципы человечности. Философы
протестуют против такого порядка, но пройдет еще немало времени, прежде
чем человеческое правосудие сольется со справедливостью.
Уважение к закону характерно для англичан. В Англии к законам относятся
с таким почтением, что их никогда не упраздняют. Из этого нелегкого
положения, впрочем, находят выход: законы чтут, но их не исполняют. С
устаревшими законами происходит то же, что с состарившимися женщинами;
никто не думает насильственно пресекать существования тех или других; на
них просто перестают обращать внимание - вот и все. Пусть себе думают на
здоровье, что они все еще красивы и молоды. Никто не позволит себе сказать
им, что они отжили свой век. Подобная учтивость и называется уважением к
закону.
Нормандское обычное право изборождено морщинами; это, однако, не мешает
многим английским судьям строить ему глазки. Англичане любовно оберегают
всякие древние жестокости, если только они нормандского происхождения.
Есть ли что-нибудь более жестокое, чем виселица? В 1867 году одного
человека [ирландского фения Бюрке (в мае 1867года)(прим.авт.)]
приговорили к четвертованию, с тем чтобы его растерзанный труп преподнести
женщине - королеве.
Впрочем, в Англии пыток никогда не существовало. Ведь именно так
утверждает история. Что ж, у нее немалый апломб.
Мэтью Вестминстерский, констатируя, что "саксонский закон, весьма
милостивый и снисходительный", не наказывал преступников смертной казнью,
присовокупляет: "Ограничивались только тем, что имотрезалиносы,
выкалывали глаза и вырывали части тела, являющиеся признаками пола".
Только-то!
Гуинплен, растерянно остановившись на верхней ступеньке лестницы,
дрожал всем телом. Им овладел страх. Он старался вспомнить, какое
преступление мог он совершить. Молчание жезлоносца сменилось картиной
пытки. Это был шаг вперед, но шаг трагический. Мрачный облик угрожавшего
ему закона принимал все более и более загадочные очертания.
Человек, лежавший на полу, снова захрипел.
Гуинплен почувствовал, что кто-то слегка толкнул его в плечо.
Это был жезлоносец.
Гуинплен понял, что ему приказывают сойти вниз.
Он повиновался.
Нащупывая ногой ступеньки, он стал спускаться с лестницы.
Ступени были узкие и крутые, высотой в восемь-девять дюймов. Перил не
было. Спускаться можно было только с большой осторожностью. За Гуинпленом
на расстоянии двух ступенек от него следовал жезлоносец, держа прямо перед
собой железный жезл, и на таком же расстоянии позади жезлоносца - судебный
пристав.
Спускаясь по этим ступеням, Гуинплен чувствовал, что теряет последнюю
надежду на спасение. Казалось, он шаг за шагом приближается к смерти.
Каждая пройденная ступень угашала в нем какую-то частицу света. Бледнея
все больше и больше, он достиг конца лестницы.
Распластанный на земле и прикованный к четырем столбампризрак
продолжал хрипеть.
В полумраке послышался голос:
- Подойдите!
Это сказал шериф.
Гуинплен сделал шаг вперед.
- Ближе, - произнес голос.
Гуинплен сделал еще шаг.
- Еще ближе, - повторил шериф.
Судебный пристав прошептал Гуинплену на ухо с таким внушительным видом,
что шепот прозвучал торжественно:
- Вы находитесь перед шерифом Серрейского графства.
Гуинплен подошел почти вплотную к пытаемому, распростертому на полу
посреди подземелья. Жезлоносец и судебный пристав остановились поодаль.
Когда Гуинплен, очутившись под навесом, увидал вблизи несчастное
существо, на которое он до сих пор смотрел только издали, его страх
перешел в беспредельный ужас.
Человек, лежавший скованным на земле, был совершенно обнажен, если не
считать целомудренно прикрывавшего его отвратительного лоскута, который
можно было бы назвать фиговым листом пытки и который у римлян назывался
succingulum, у готов - christipannus - слово,изкоторогонаше
древнегалльское наречие образовало слово cripagne. Тело распятого на
кресте Иисуса тоже было прикрыто только обрывком ткани.
Осужденному на смерть преступнику, которого видел перед собой Гуинплен,
было лет пятьдесят - шестьдесят. Он был лыс. На подбородке у него торчала
редкая седая борода. Глаза были закрыты, широко открытый рот обнажал все
зубы. Худое, костлявое лицо походило на череп мертвеца. Руки и ноги,
прикованные цепями к четырем каменным столбам, образовали букву X. Грудь и
живот были у него придавлены чугунной плитой, на которой лежало пять-шесть
огромных булыжников. Его хрип иногда переходил в едва слышный вздох,
иногда же - в звериное рычание.
Шериф, не расставаясь со своим букетом роз, свободной рукой взял со
стола белый жезл и, подняв его, произнес:
- Повиновение ее величеству.
Затем положил жезл обратно на стол.
Потом медленно, точно отбивая удары похоронного колокола, сохраняя ту
же неподвижность, что и пытаемый, шериф заговорил:
- Человек, закованный здесь в цепи, внемлите последний раз голосу
правосудия. Вас вывели из вашей темницы и доставили сюда. На вопросы,
предложенные вам с соблюдением всех требований формальностей, formaliis
verbis pressus, вы, не обращая внимания на прочитанные вам документы,
которые вам будут предъявлены еще раз, побуждаемыйзлобнымдухом
противного человеческой природе упорства, замкнулись вмолчаниии
отказываетесь отвечать судье. Это - отвратительное своеволие, заключающее
в себе все признаки наказуемого по закону отказа от дачи показаний суду и
запирательства.
Присяжный законовед, стоявший справа от шерифа, перебил его с зловещим
равнодушием и произнес:
- Overhernessa. Законы Альфреда и Годруна. Глава шестая.
Шериф продолжал:
- Закон уважают все, кроме разбойников, опустошающих леса, где лани
рождают детенышей.
И, словно колокол, вторящий колоколу, законовед подтвердил:
- Qui faciunt vastum in foresta ubi damae solent founinare.
- Отказывающийся отвечать на вопросы судьи, - продолжал шериф, - может
быть заподозрен во всех пороках. Он способен на всякое злодеяние.
Снова раздался голос законоведа:
- Prodigus,devorator,profusus,salax,ruffianus,ebriosus,
luxuriosus, simulator, consumptor patrimonii elluo, ambro, et gluto
[пожиратель достояния, расточитель, мот, любострастник, сводник, пьяница,
прожигатель жизни, лицемер, истребитель родового наследства, растратчик,
транжир и обжора (лат.)].
- Все пороки, - говорил шериф, - предполагают возможность любых
преступлений. Кто все отрицает, тот во всем сознается. Тот, кто не
отвечает на вопросы судьи - лжец и отцеубийца.
- Mendax et parricida, - подхватил законовед.
Шериф продолжал:
- Человек, прикрываться молчанием воспрещается, Своевольно уклоняющийся
от суда наносит тяжелое оскорбление закону. Он подобен Диомеду, ранившему
богиню. Молчание на суде есть сопротивление власти. Оскорбление правосудия
- то же, что оскорбление величества. Это самое отвратительное и самое
дерзкое преступление. Уклоняющийся от допроса крадет истину. Законом это
предусмотрено. В подобных случаях англичане во все времена пользовались
правом воздействовать на преступника, прибегая к яме, к колодкам и к
цепям.
- Anglica charta [Английская хартия (лат.)] тысяча восемьдесят восьмого
года, - пояснил законовед.
И с той же деревянной торжественностью прибавил:
- Ferrum, et fossam, et furcas, cum alliis libertatibus [цепи, и яма, и
колодки, и прочее (лат.)].
Шериф продолжал:
- Вследствие этого, подсудимый, поскольку вы не пожелали нарушить свое
молчание, хотя находитесь в здравом уме и отлично понимаете, чего требует
от вас правосудие, поскольку вы обнаружили дьявольское упорство, вас
надлежало бы сжечь живым, но вы, в соответствии с точными указаниями
уголовных статутов, были подвергнуты пытке, именуемой"допросомс
наложением тяжестей". Вот что было сделано с вами. Закон требует, чтобы я
лично сообщил вам это. Вас привели в это подземелье, вас раздели донага и
положили на спину, растянув вам руки и ноги и привязав их к четырем
колоннам - к столпам закона, - на грудь вам положили чугунную плиту, а на
нее столько камней, сколько вы оказались в состоянии выдержать. "И даже
сверх того", как говорит закон.
- Plusque [сверх того (лат.)], - подтвердил законовед.
Шериф продолжал:
- Прежде чем подвергнуть вас дальнейшему испытанию, я, шериф графства
Серрейского, обратился к вам, когда вы уже находились в таком положении,
вторично предложив вам отвечать и говорить, но вы с сатанинским упорством
хранили молчание, невзирая на то, что на вас надеты цепи, колодки, ошейник
и кандалы.
- Attachiamenta legalja [узы, законом установленные (лат.)], - произнес
законовед.
- Ввиду вашего отказа и запирательства, - сказал шериф, - а также ввиду
того, что справедливость требует, чтобы настойчивость закона не уступала
упорству преступника, испытание было продолжено в порядке, установленном
эдиктами и сводом законов. В первый день вам не давали ни есть, ни пить.
- Hoc est superjejunare [полное воздержание от пищи (лат.)], - пояснил
законовед.
Наступило молчание. Слышно было только ужасноехриплоедыхание
человека, придавленного грудой камней.
Законовед дополнил свое пояснение:
- Adde augmentumabstinentiaeciborumdiminutione.Consuetude
britannica [увеличить еще более воздержание от пищи уменьшением количества
ее. Британское обычное право (лат.)], статья пятьсот четвертая.
Оба, шериф и законовед, говорили попеременно; трудно представить себе
что-либо мрачнее этого невозмутимого однообразия; унылый голос вторил
голосу зловещему; можно было подумать,чтосвященникидьякон,
представители некоего культа пыток, служат кровожадную обедню закона.
Шериф снова начал:
- В первый день вам не давали ни пить, ни есть. На второй день вам дали
есть, но не дали пить; вам положили в рот три кусочка ячменного хлеба. На
третий день вам дали пить, но не дали есть. Вам влили в рот в три приема
тремя стаканами пинту воды, почерпнутой из сточной канавы тюрьмы. Наступил
четвертый день - сегодняшний. Если вы и теперь не будете отвечать, вас
оставят здесь, пока вы не умрете. Этого требует правосудие.
Законовед, не упуская случая подать реплику, монотонно произнес:
- Mors rei homagium est bonae legi [смерть преступника есть дань
уважения закону (лат.)].
- И в то время, как вы будете умирать самым жалким образом, - подхватил
шериф, - никто не придет к вам на помощь, хотя бы у вас кровь хлынула
горлом, выступила из бороды, из подмышек, из всех отверстий тела, начиная
со рта и кончая чреслами.
- A throtebolla, - подтвердил законовед, - et pabus et subhircis, et a
grugno usque ad crupponum.
Шериф продолжал:
- Человек, выслушайте меня внимательно, ибо последствия касаются вас
непосредственно. Если вы откажетесь от своего гнусного молчанияи
сознаетесь во всем, то вас только повесят, и вы получите право на
meldefeoh, то есть на известную сумму денег.
- Damnum confitens, - подтвердил законовед, - habeat le meldefeoh.
Leges Inae [признающийся в своей вине да получит meldefeoh. Закон Ины]
(лат.)], глава двадцатая.
- Каковая сумма, - подчеркнул шериф, - будет выплачена вам дойткинсами,
сускинсами и галихальпенсами, которые в силу статута, изданного в третий
год царствования Генриха Пятого, отменившего эти деньги, могут иметь
хождение только в данном случае; кроме того, вы будете иметь право на
scortum ante mortem [любовное свидание перед смертью (лат.)], после чего
вас удавят на виселице. Таковы выгоды признания. Угодно вам отвечать суду?
Шериф умолк в ожидании ответа. Пытаемый даже не пошевельнулся.
Шериф продолжал:
- Человек, молчание - это прибежище, в котором больше риска, чем
надежды на спасение. Запирательство пагубно и преступно. Кто молчит на
суде, тот изменниккороне.Неупорствуйтевсвоемдерзостном
неповиновении. Подумайте оеевеличестве.Непротивьтесьнашей
всемилостивейшей государыне. Отвечайте ей в моем лице. Будьте верным
подданным.
Пытаемый захрипел.
Шериф продолжал:
- Итак, по истечении первых трех суток испытания наступили четвертые.
Человек, это - решительный день. Очная ставка законом предусмотрена на
-
,
.
.
1
!
.
,
2
.
.
,
.
-
3
-
.
4
.
5
.
6
-
,
,
.
,
,
.
7
,
,
.
8
-
?
-
.
9
,
,
10
,
11
,
12
,
13
-
.
-
,
14
,
.
15
,
,
,
16
.
17
,
;
18
,
19
,
,
,
.
20
,
,
-
.
21
.
22
,
23
.
.
24
,
25
.
26
,
-
;
,
27
.
.
28
-
,
-
.
29
.
30
,
.
31
-
.
32
,
,
33
,
34
.
35
36
.
37
,
38
,
,
39
,
40
"
"
.
,
41
,
:
42
"
"
.
43
"
,
"
[
(
.
)
]
,
-
44
.
45
,
,
,
46
.
47
.
48
.
49
,
,
50
.
51
,
52
.
,
53
.
?
.
54
,
,
-
55
.
,
56
,
"
"
,
-
,
57
-
?
-
58
-
59
.
.
60
.
61
,
.
62
:
.
,
,
,
63
.
,
.
64
,
.
65
,
66
?
67
,
,
,
68
.
69
.
70
,
,
,
71
.
72
.
73
74
;
75
:
76
"
.
77
.
"
.
78
.
79
.
"
80
"
.
81
,
,
82
,
,
83
.
.
84
:
,
85
,
,
,
:
86
"
"
.
87
.
-
;
88
.
89
.
90
,
,
91
,
,
:
92
-
,
,
,
.
93
,
,
94
,
,
95
,
;
96
,
;
97
;
,
"
"
,
98
;
,
99
;
100
;
,
101
,
:
"
"
.
102
,
,
103
:
,
104
.
105
,
.
106
,
,
.
107
,
,
108
,
,
109
.
110
,
111
.
,
112
.
,
113
,
114
,
;
115
,
;
,
116
,
,
117
,
,
,
,
118
,
,
119
,
,
.
120
121
122
123
.
,
,
-
,
,
124
125
126
127
,
128
,
129
.
,
130
,
,
131
,
132
;
,
,
,
133
134
.
,
,
,
135
,
,
.
136
,
137
,
,
138
,
139
,
.
140
"
"
141
-
.
,
142
,
:
,
143
.
-
,
[
,
144
.
-
(
.
)
]
.
145
:
146
[
(
.
)
]
.
147
:
,
148
,
[
,
149
(
.
)
]
.
150
,
:
151
.
.
[
152
,
.
.
153
(
.
)
]
.
154
,
155
:
"
156
,
157
,
-
158
,
.
.
.
159
,
160
,
.
.
.
"
161
162
(
,
.
[
163
(
.
)
]
,
,
,
)
.
,
164
,
165
[
-
166
(
.
)
]
.
167
[
168
(
.
)
]
.
169
"
"
170
,
,
171
.
172
:
!
173
,
,
174
.
175
,
"
176
"
.
177
,
,
178
.
179
,
,
,
180
,
.
181
,
"
"
,
182
"
"
.
183
,
:
,
184
,
-
185
-
.
186
187
,
.
188
-
,
189
,
,
190
-
.
191
,
,
192
.
193
,
,
,
194
,
.
195
.
196
,
,
197
,
:
"
198
"
.
,
.
199
,
;
,
;
200
,
,
201
,
;
202
.
[
203
(
.
)
]
,
.
204
;
.
205
206
;
"
"
.
207
,
,
208
.
,
209
.
:
210
,
-
211
.
.
212
,
;
213
.
,
214
,
215
:
,
216
,
,
,
,
217
-
,
.
218
219
220
221
.
222
223
224
225
,
226
-
227
.
228
-
229
,
.
230
.
231
,
.
232
233
,
,
,
,
234
,
235
,
.
236
.
237
,
;
,
238
.
239
,
.
240
.
;
"
?
"
241
,
,
:
242
,
243
.
244
.
245
.
,
246
,
,
-
,
247
.
,
,
248
.
249
!
250
.
-
.
251
,
.
252
,
,
,
253
.
254
,
"
,
"
.
255
,
,
.
256
,
,
257
,
.
258
,
.
259
,
,
,
-
260
,
261
;
262
,
,
263
;
264
,
,
,
265
,
,
,
266
;
,
,
267
,
,
268
.
269
,
270
;
271
.
-
.
272
,
,
273
,
-
-
274
.
,
275
.
276
-
,
277
,
278
-
.
279
,
,
280
.
-
281
:
-
;
282
,
-
.
,
283
"
"
284
.
.
285
-
;
286
.
287
,
,
288
,
-
,
,
,
289
.
,
290
.
291
?
292
.
293
,
.
294
,
295
:
"
,
"
.
296
.
.
297
-
.
298
,
,
,
299
.
300
.
:
"
301
.
.
?
"
302
,
-
303
-
,
,
304
,
,
305
.
306
-
307
.
308
.
309
.
310
.
311
,
,
312
.
313
314
315
.
-
,
,
316
,
.
317
:
,
,
318
,
.
319
-
.
.
320
.
321
,
322
-
,
,
,
323
-
324
;
,
325
,
"
"
-
"
326
"
.
327
,
,
328
,
,
329
.
330
.
331
,
332
,
:
"
"
333
"
"
.
334
,
,
,
335
,
,
336
,
.
.
337
.
,
-
338
.
-
339
.
340
"
"
341
,
.
;
-
342
,
343
.
,
344
.
345
346
;
347
,
,
348
:
349
,
.
350
-
.
,
.
-
351
,
352
.
.
,
353
,
354
,
,
355
-
.
356
,
357
,
,
-
358
,
359
,
.
360
,
.
361
.
362
,
363
.
364
.
.
:
365
-
.
366
,
,
367
,
,
.
368
.
369
,
.
370
371
372
373
.
374
375
376
377
.
-
378
.
-
.
.
379
,
,
380
,
.
,
.
381
382
,
.
383
,
.
384
.
385
.
386
,
387
,
.
388
,
,
389
,
390
,
391
,
-
392
.
,
,
393
,
,
394
-
,
395
;
.
396
:
-
,
-
,
397
-
.
398
.
399
:
-
400
,
-
.
401
-
,
402
,
,
403
.
,
"
"
,
404
"
"
.
405
,
,
406
,
,
407
,
,
,
408
.
409
,
,
410
,
411
,
:
412
413
.
414
415
[
-
,
.
416
,
,
-
(
.
)
]
.
417
418
.
419
-
420
;
-
,
,
421
,
-
,
422
.
423
,
,
,
424
,
;
425
:
,
,
,
426
,
-
,
"
"
,
,
427
,
,
428
.
.
-
429
,
.
430
"
"
.
431
,
,
432
,
.
,
433
"
"
.
:
434
,
-
.
,
435
,
436
,
.
437
.
,
438
.
,
439
.
;
440
,
,
.
441
.
442
443
444
445
.
446
447
448
449
-
,
450
-
,
451
452
,
.
453
.
,
454
,
,
;
455
,
,
-
,
456
"
"
.
457
;
-
,
458
,
-
:
"
"
.
459
.
460
;
"
461
"
,
,
,
462
.
,
463
,
,
464
.
:
465
,
,
,
466
467
;
,
468
,
469
,
;
,
470
,
471
-
.
472
,
473
.
.
474
;
,
,
475
;
,
,
,
476
,
477
.
,
,
.
478
,
479
.
480
.
,
,
481
-
,
,
482
,
.
483
,
,
484
[
(
.
)
]
.
,
485
,
,
.
,
,
486
.
487
:
,
488
,
489
.
490
,
,
.
491
,
492
(
,
493
)
.
494
.
,
495
.
-
496
,
.
497
[
(
.
)
]
:
498
.
;
499
500
,
,
501
.
,
502
,
,
503
,
.
504
505
.
,
-
,
506
,
507
.
,
,
508
509
.
,
,
510
;
,
-
511
.
,
512
,
,
513
,
,
514
,
,
.
515
,
516
,
,
,
517
.
518
:
,
,
,
,
519
-
,
,
,
520
.
521
,
522
,
,
523
.
"
"
524
:
,
525
,
,
,
526
,
,
527
,
.
528
;
,
529
;
[
(
.
)
]
;
,
530
:
[
(
.
)
]
;
531
,
.
532
,
533
,
,
534
,
-
535
.
,
,
536
,
"
537
"
-
.
538
.
,
539
(
)
;
540
;
,
541
,
.
"
,
-
,
-
542
,
"
.
543
544
545
.
,
,
,
,
546
,
547
.
548
,
549
-
,
550
.
.
551
,
.
552
,
.
553
,
554
;
,
-
555
.
556
557
,
558
,
559
,
560
.
561
:
562
"
,
563
"
(
)
.
564
,
,
565
,
566
'
,
,
-
,
567
.
568
,
,
569
.
570
571
572
573
.
574
575
576
577
,
,
578
.
,
579
,
580
,
,
,
581
,
,
.
582
.
?
?
583
?
584
;
.
585
,
.
586
.
,
-
587
.
588
,
.
589
;
590
-
.
-
591
,
,
,
,
592
593
.
594
595
,
,
-
596
.
,
597
.
598
-
.
?
,
599
-
,
.
600
,
;
601
;
,
602
-
,
,
603
.
.
604
,
,
605
:
606
-
,
?
607
.
608
609
,
610
:
"
611
"
[
,
(
.
)
]
.
612
.
613
;
;
614
-
.
,
,
615
-
.
616
.
-
617
,
,
-
?
618
.
,
619
.
;
620
.
-
,
621
.
,
.
622
.
623
.
624
:
,
.
625
,
626
,
.
,
627
.
?
-
628
.
629
,
-
.
630
,
-
.
631
632
633
634
.
635
636
637
638
.
639
.
640
.
,
641
.
642
.
,
643
,
,
.
644
,
.
645
,
.
:
646
,
,
,
647
,
648
.
:
649
;
,
650
,
,
651
;
,
;
652
.
,
653
,
;
,
654
;
,
655
.
,
,
,
,
656
,
-
657
,
.
,
658
,
,
;
659
,
,
,
660
.
661
.
,
,
662
,
.
663
;
,
,
664
,
,
.
-
,
665
;
.
666
,
.
667
,
,
.
668
-
.
669
,
,
670
.
671
-
.
672
?
673
.
674
,
,
675
.
676
.
677
.
678
.
679
,
,
680
-
.
681
.
682
.
683
,
684
.
685
,
686
.
687
,
,
688
,
-
-
.
689
.
690
,
,
,
.
691
692
.
693
;
-
694
,
.
695
-
,
696
;
,
697
:
,
,
698
;
699
,
,
,
.
700
701
,
,
702
,
.
.
703
,
,
704
,
,
705
.
706
,
,
707
,
,
708
,
,
709
.
710
,
-
711
,
.
712
"
"
,
713
.
714
,
.
715
,
,
.
716
717
,
,
718
,
.
,
719
,
,
720
,
,
721
,
722
.
723
,
724
,
.
,
,
725
,
,
,
726
.
727
,
.
728
.
729
.
,
,
.
730
,
,
,
731
,
-
,
.
732
.
733
;
-
;
734
,
,
735
,
736
.
,
737
,
-
.
738
.
739
,
.
740
.
741
,
.
.
742
,
743
,
,
,
744
,
,
745
746
,
.
747
,
,
,
748
,
.
,
,
749
,
750
.
-
751
.
752
.
753
,
,
.
754
,
,
755
.
756
,
.
757
,
;
758
.
759
,
,
:
-
760
,
-
;
761
,
.
.
762
,
.
763
,
,
,
764
,
,
;
765
,
;
766
.
767
"
"
,
768
,
.
,
769
,
"
"
.
770
,
,
771
.
.
772
,
773
,
.
;
774
.
775
.
776
,
,
.
777
.
778
,
.
779
,
780
"
"
.
,
781
.
782
,
,
-
783
,
-
.
784
,
,
785
,
,
,
786
.
787
,
788
.
,
.
789
.
-
790
-
.
791
-
.
,
792
;
.
793
.
794
.
-
795
,
-
.
796
,
,
797
.
798
.
799
,
.
800
,
,
:
,
.
801
,
;
802
;
803
-
.
804
,
.
805
,
.
806
.
807
;
,
,
808
.
809
,
.
810
-
,
?
811
[
(
)
(
.
.
)
]
812
,
813
-
.
814
,
.
815
.
,
.
816
,
,
"
,
817
"
,
,
818
:
"
,
,
819
,
"
.
820
-
!
821
,
,
822
.
.
,
823
.
824
.
,
.
825
.
826
,
,
.
827
,
-
.
828
.
829
,
.
830
.
831
,
.
832
,
-
.
833
.
.
834
,
835
,
-
836
.
837
,
,
838
.
,
.
839
-
.
840
,
.
841
842
.
843
:
844
-
!
845
.
846
.
847
-
,
-
.
848
.
849
-
,
-
.
850
,
851
:
852
-
.
853
,
854
.
.
855
,
,
856
,
,
857
.
858
,
,
,
859
,
860
861
,
-
-
,
862
.
863
.
864
,
,
865
-
.
.
866
.
,
867
.
,
.
,
868
,
.
869
,
-
870
.
,
871
-
.
872
,
,
873
,
,
:
874
-
.
875
.
876
,
,
877
,
,
:
878
-
,
,
879
.
.
,
880
,
881
,
,
,
882
,
883
,
884
.
-
,
885
886
.
887
,
,
888
:
889
-
.
.
.
890
:
891
-
,
,
,
892
.
893
,
,
,
:
894
-
.
895
-
,
-
,
-
896
.
.
897
:
898
-
,
,
,
,
,
,
899
,
,
,
,
900
[
,
,
,
,
,
,
901
,
,
,
,
902
(
.
)
]
.
903
-
,
-
,
-
904
.
,
.
,
905
-
.
906
-
,
-
.
907
:
908
-
,
,
909
.
,
910
.
.
911
-
,
.
912
.
.
913
.
914
,
,
915
.
916
-
[
(
.
)
]
917
,
-
.
918
:
919
-
,
,
,
[
,
,
920
,
(
.
)
]
.
921
:
922
-
,
,
923
,
,
924
,
,
925
,
,
926
,
,
"
927
"
.
.
,
928
.
,
929
,
930
-
,
-
,
931
,
.
"
932
"
,
.
933
-
[
(
.
)
]
,
-
.
934
:
935
-
,
,
936
,
,
,
937
,
938
,
,
,
,
939
.
940
-
[
,
(
.
)
]
,
-
941
.
942
-
,
-
,
-
943
,
,
944
,
,
945
.
,
.
946
-
[
(
.
)
]
,
-
947
.
948
.
949
,
.
950
:
951
-
.
952
[
953
.
(
.
)
]
,
.
954
,
,
;
955
-
;
956
;
,
,
957
,
.
958
:
959
-
,
.
960
,
;
.
961
,
.
962
,
.
963
-
.
,
964
,
.
.
965
,
,
:
966
-
[
967
(
.
)
]
.
968
-
,
,
-
969
,
-
,
970
,
,
,
,
971
.
972
-
,
-
,
-
,
973
.
974
:
975
-
,
,
976
.
977
,
,
978
,
.
979
-
,
-
,
-
.
980
[
.
]
981
(
.
)
]
,
.
982
-
,
-
,
-
,
983
,
,
984
,
,
985
;
,
986
[
(
.
)
]
,
987
.
.
?
988
.
.
989
:
990
-
,
-
,
,
991
.
.
992
,
.
993
.
.
994
.
.
995
.
996
.
997
:
998
-
,
.
999
,
-
.
1000