свойственным ему болтливым воодушевлением. -- Всюду изваяния! Их так много, точно листьев на кочане капусты! А от хоров веет таким благочестием и своеобразием, -- я никогда нигде ничего подобного не видел!.. Клод прервал его: -- Значит, вы счастливы? Гренгуар ответил с жаром: -- Клянусь честью, да! Сначала я любил женщин, потом животных. Теперь я люблю камни. Они столь же забавны, как женщины и животные, но менее вероломны. Священник приложил руку ко лбу. Это был его обычный жест. -- Разве? -- Ну как же! -- сказал Гренгуар. -- Они доставляют такое наслаждение! Взяв священника за руку, чему тот не противился, он повел его в лестничную башенку Епископской тюрьмы. -- Вот вам лестница! Каждый раз, когда я вижу ее, я счастлив. Это одна из самых простых и редкостных лестниц Парижа. Все ее ступеньки скошены снизу. Ее красота и простота заключены именно в плитах этих ступенек, имеющих около фута в ширину, вплетенных, вбитых, вогнанных, вправленных, втесанных и как бы впившихся одна в другую могучей и в то же время не лишенной изящности хваткой. -- И вы ничего не желаете? -- Нет. -- И ни о чем не сожалеете? -- Ни сожалений, ни желаний. Я устроил свою жизнь. -- То, что устраивают люди, расстраивают обстоятельства, -- заметил Клод. -- Я философ школы Пиррона и во всем стараюсь соблюдать равновесие, сказал Гренгуар. -- А как вы зарабатываете на жизнь? -- Время от времени я еще сочиняю эпопеи и трагедии, но всего прибыльнее мое ремесло, которое вам известно, учитель: я ношу в зубах пирамиды из стульев. -- Грубое ремесло для философа. -- В нем опять-таки все построено на равновесии, -- сказал Гренгуар. Когда человеком владеет одна мысль, он находит ее во всем. -- Мне это знакомо, -- молвил архидьякон. Помолчав немного, он продолжал: -- Тем не менее у вас довольно жалкий вид. -- Жалкий -- да, но не несчастный! В эту минуту послышался звонкий цокот копыт. Собеседники увидели в конце улицы королевских стрелков с офицером во главе, проскакавших с поднятыми вверх пиками. -- Что вы так пристально глядите на этого офицера? -- спросил Гренгуар архидьякона. -- Мне кажется, я его знаю. -- А как его зовут? -- По-моему, его зовут Феб де Шатопер, -- ответил архидьякон. -- Феб! Редкое имя! Есть еще другой Феб, граф де Фуа. Я знавал одну девушку, которая клялась всегда именем Феба. -- Пойдемте, -- сказал священник. -- Мне надо вам кое-что сказать. Со времени появления отряда в священнике, под его маской ледяного спокойствия, стало ощущатьсяволнение.Он двинулся вперед. Гренгуар последовал за ним по привычке повиноваться ему; впрочем, все, кто приходил в соприкосновение с этим властным человеком, подчинялись его воле. Они молча дошли до улицы Бернардинцев, довольно пустынной. Тут отец Клод остановился. -- Что вы хотели мне сказать, учитель? -- спросил Гренгуар. -- Вы не находите, -- раздумчиво заговорил архидьякон, -- что одежда всадников, которых мы только что видели, гораздо красивее и вашей и моей? Гренгуар отрицательно покачал головой. -- Ей-богу, я предпочитаю мой желто-красный кафтан этой чешуе из железа и стали! Нечего сказать, удовольствие -- производить на ходу такой шум, словно скобяные ряды во время землетрясения! -- И вы, Гренгуар, никогда не завидовали этим красавчикам в доспехах? -- Завидовать! Но чему же, вашевысокопреподобие? Их силе, их вооружению, их дисциплине? Философияи независимость в рубище стоят большего. Я предпочитаю быть головкой мухи, чем хвостом льва! -- Странно! -- все так же задумчиво промолвил священник. -- А все же нарядный мундир -- очень красивая вещь. Гренгуар, видя, что архидьякон задумался, пошел полюбоваться порталом одного из соседних домов. Вернувшись, он всплеснул руками: -- Если бы вы не были так поглощены красивыми мундирами военных, ваше высокопреподобие, то я попросил бы вас пойти взглянуть на эту дверь, сказал он. -- Я всегда утверждал, что лучше входной двери дома сэра Обри нет на всем свете. -- Пьер Гренгуар! Куда вы девали цыганочку-плясунью? -- спросил архидьякон. -- Эсмеральду? Как вы круто меняете тему беседы! -- Кажется, она была вашей женой? -- Да, нас повенчали разбитой кружкой на четыре года. Кстати, -- добавил Гренгуар, не без лукавства глядя на архидьякона, -- вы все еще помните о ней? -- А вы о ней больше не думаете? -- Изредка. У меня так много дел!.. А какая хорошенькая была у нее козочка! -- Кажется, цыганка спасла вам жизнь? -- Да, черт возьми, это правда! -- Что же с ней сталось? Что вы с ней сделали? -- Право, не знаю. Кажется, ее повесили. -- Вы думаете? -- Уверен. Когда я увидел, что дело пахнет виселицей, я вышел из игры. -- И это все, что вы знаете? -- Постойте! Мне говорили, что она укрылась в Соборе Парижской Богоматери и что там она в безопасности. Я очень этому рад, но до сих пор не могу узнать, спаслась ли козочка. Вот все, что я знаю. -- Я сообщу вам больше! -- воскликнул Клод, и его голос, до сей поры тихий,неторопливый, почтиглухой, вдругсделался громким. -- Она действительно нашла убежище в Соборе Богоматери, но через три дня правосудие заберет ее оттуда, и она будет повешена на Гревской площади. Уже есть постановление судебной палаты. -- Досадно! -- сказал Гренгуар. В мгновение ока к священнику вернулось его холодное спокойствие. -- А какому дьяволу, -- заговорил поэт, -- вздумалось добиваться ее вторичного ареста? Разве нельзя было оставить в покое суд? Кому какой ущерб от того, что несчастная девушка приютилась под арками Собора Богоматери, рядом с гнездами ласточек? -- Есть на свете такие демоны, -- ответил архидьякон. -- Дело скверное, -- заметил Гренгуар. Архидьякон, помолчав, спросил: -- Итак, она спасла вам жизнь? -- Да, у моих друзей-бродяг. Еще немножко, и меня бы повесили. Теперь они жалели бы об этом. -- Вы не желаете ей помочь? -- Я бы с удовольствием ей помог, отец Клод. А вдруг я впутаюсь в скверную историю? -- Что за важность! -- Как что за важность?! Хорошо вам так рассуждать, учитель, а у меня начаты два больших сочинения. Священник ударил себя по лбу. Несмотря на его напускное спокойствие, время от времени резкий жест выдавал его внутреннее волнение. -- Как ее спасти? Гренгуар ответил: -- Учитель! Я скажу вам: Lpadelt, что по-турецки означает: "Бог -- наша надежда". -- Как ее спасти? -- повторил задумчиво Клод. Теперь Гренгуар хлопнул себя по лбу. -- Послушайте, учитель! Я одарен воображением. Я найду выход... Что, если попросить короля о помиловании? -- Людовика Одиннадцатого? О помиловании? -- А почему бы нет? -- Поди отними кость у тигра! Гренгуар принялся измышлять новые способы. -- Хорошо, извольте! Угодно вам, я обращусь с заявлением к повитухам о том, что девушка беременна? Это заставило вспыхнуть впалые глаза священника. -- Беременна! Негодяй! Разве тебе что-нибудь известно? Вид его испугал Гренгуара. Он поспешил ответить: -- О нет, только не мне! Наш брак был настоящим foris-maritagium [140]. Я тут ни при чем. Но таким образом можно добиться отсрочки. -- Безумие! Позор! Замолчи! -- Вы зря горячитесь, -- проворчал Гренгуар. -- Добились бы отсрочки, вреда это никому не принесло бы, а повитухи, бедные женщины, заработали бы сорок парижских денье. Священник не слушал его. -- А между тем необходимо, чтобы она вышла оттуда! -- бормотал он. Постановление вступит в силу через три дня! Но не будь даже постановления... Квазимодо! У женщин такой извращенный вкус! -- Он повысил голос: Мэтр Пьер! Я все хорошо обдумал, есть только одно средство спасения. -- Какое же? Я больше не вижу ни одного. -- Слушайте, мэтр Пьер! Вспомните, что вы обязаны ей жизнью. Я откровенно изложу вам мой план. Церковь день и ночь охраняют. Оттуда выпускают лишь тех, кого видели входящими. Вы придете. Я провожу вас к ней. Вы обменяетесь с ней платьем. Она наденет ваш плащ, а вы -- ее юбку. -- До сих пор все идет гладко, -- заметил философ. -- А дальше? -- А дальше? Она выйдет, вы останетесь. Вас, может быть, повесят, но зато она будет спасена. Гренгуар с озабоченным видом почесал у себя за ухом. -- Такая мысль мне никогда бы не пришла в голову! Открытое и добродушное лицо поэта внезапно омрачилось, словно веселый итальянский пейзаж, когда неожиданно набежавший порыв сердитого ветра нагоняет облака на солнце. -- Итак, Гренгуар, что вы скажете об этом плане? -- Скажу, учитель, что меня повесят не "может быть", а вне всякого сомнения. -- Это нас не касается. -- Черт возьми! -- сказал Гренгуар. -- Она спасла вам жизнь. Вы только уплатите долг. -- У меня много других долгов, которых я не плачу. -- Мэтр Пьер! Это необходимо. Архидьякон говорил повелительно. -- Послушайте, отец Клод! -- заговорил оторопевший поэт. -- Вы настаиваете, но вы не правы. Я не вижу, почему я должен дать себя повесить вместо другого. -- Да что вас так привязывает к жизни? -- Многое! -- Что же именно, позвольте вас спросить? -- Что именно?.. Воздух, небо, утро, вечер, сияние луны, мои добрые приятели бродяги,веселыеперебранкисдевками,изучениедивных архитектурных памятников Парижа, три объемистых сочинения, которые я должен написать, -- одно из них направлено против епископа и его мельниц. Да мало ли что! Анаксагор говорил, что живет на свете, чтоб любоваться солнцем. И потом, я имею счастье проводить время с утра и до вечера в обществе гениального человека, то есть с самим собой, а это очень приятно. -- Пустозвон! -- пробурчал архидьякон. -- Скажи, однако, кто тебе сохранил эту жизнь, которую ты находишь очень приятной? Кому ты обязан тем, что дышишь воздухом, что любуешься небом, что еще имеешь возможность тешить свой птичий ум всякими бреднями и дурачествами? Где бы ты был без Эсмеральды? И ты хочешь, чтобы она умерла! Она, благодаря которой ты жив! Ты хочешь смерти этого прелестного, кроткого, пленительного создания, без которого померкнет дневной свет! Еще более божественного, чем сам господь бог! А ты, полумудрец-полубезумец, ты, черновой набросок чего-то, нечто вроде растения, воображающего, что оно движется и мыслит, ты будешь пользоваться жизнью, которую украл у нее, -- жизнью, столь же бесполезной, как свеча, зажженная в полдень! Прояви немного жалости, Гренгуар! Будь в свою очередь великодушен. Она показала тебе пример. Священник говорил с жаром. Гренгуар слушал сначала безучастно, потом растрогался, и наконец мертвенно-бледное лицо его исказилось гримасой, придавшей ему сходство с новорожденным, у которого схватил живот. -- Вы красноречивы! -- проговорил он, отирая слезу. -- Хорошо! Я подумаю. Ну и странная же мысль пришла вам в голову! Впрочем, -- помолчав, продолжал он, -- кто знает? Может быть, они меня и не повесят. Не всегда женится тот, кто обручился. Когда они меня найдут в этом убежище столь нелепо выряженным, в юбке и чепчике, быть может, они расхохочутся. А потом, если они меня даже и вздернут, ну так что же! Смерть от веревки такая же смерть, как и всякая другая, или, вернее, не похожая на всякую другую. Это смерть, достойная мудреца, который всю жизнь колебался; она -- ни рыба ни мясо, подобно уму истинного скептика; это смерть, носящая на себе отпечаток пирронизма и нерешительности, занимающая середину между небом и землею и оставляющая вас висеть в воздухе. Это смерть философа, для которой я, может статься, был предназначен. Хорошо умереть так, как жил! Священник перебил его: -- Итак, решено? -- Да и что такое смерть в конце концов? -- с увлечением продолжал Гренгуар. -- Неприятное мгновение, дорожная пошлина, переход из ничтожества в небытие. Некто спросил мегалополийца Керкидаса, желает ли он умереть. "Почему бы нет? -- ответил тот. -- За гробом я увижу великих людей: Пифагора -- среди философов, Гекатея -- среди историков, Гомера среди поэтов, Олимпия -- среди музыкантов". Архидьякон протянул ему руку. -- Итак, решено? Вы придете завтра. Этот жест вернул Гренгуара к действительности. -- Э нет! -- сказал он тоном человека, пробудившегося от сна. -- Быть повешенным -- это слишком нелепо! Не хочу! -- В таком случае прощайте! -- уходя, архидьякон пробормотал сквозь зубы: "Я тебя разыщу!" "Я не хочу, чтобы этот окаянный меня разыскал", -- подумал Гренгуар и побежал вслед за Клодом. -- Послушайте, ваше высокопреподобие! Что за распри между старыми друзьями? Вы принимаете участие в этой девушке, то есть в моей жене хотел я сказать, -- хорошо! Вы придумали хитроумный способ вывести ее невредимой из собора, но ваше средство чрезвычайно неприятно мне, Гренгуару. А что, если мне пришел в голову другой способ? Предупреждаю вас, что меня осенила блестящая мысль. Если я предложу вам отчаянный план, как вызволить ее из беды, не подвергая мою шею ни малейшей опасности знакомства с петлей, что вы на это скажете? Это вас удовлетворит? Так ли уж необходимо мне быть повешенным, чтобы вы остались довольны? Священник с нетерпением рвал пуговицы своей сутаны. -- Болтун! Какой же у тебя план? "Да, -- продолжал Гренгуар, разговаривая сам с собой и приложив с глубокомысленным видом указательный палец к кончику своего носа, -- именно так! Бродяги -- молодцы. Цыганское племя ее любит. Они поднимутся по первому же слову. Нет ничего легче. Напасть врасплох. В суматохе ее легко будет похитить. Завтра же вечером... Они будут рады". -- Твой способ! Говори же! -- встряхнув его, сказал священник. Гренгуар величественно обернулся к нему: -- Да оставьте меня в покое! Неужели вы не видите, что я соображаю? Он подумал еще несколько минут, а затем принялся аплодировать своей мысли, восклицая: -- Великолепно! Дело верное! -- Способ! -- вне себя от ярости крикнул Клод. Гренгуар сиял. -- Подойдите ближе, чтобы я мог вам сказать об этом на ухо. Это забавный контрудар, который всех нас выведет из затруднительного положения. Черт возьми! Согласитесь, я не дурак! Вдруг он спохватился: -- Постойте! А козочка с нею? -- Да, черт тебя подери! -- А ее тоже повесили бы? -- Ну и что же? -- Да, они бы ее повесили. Месяц тому назад они повесили свинью. Палачу это на руку. Потом он съедает мясо. Повесить мою хорошенькую Джали! Бедный ягненочек! -- Проклятье! -- воскликнул Клод. -- Ты сам настоящий палач! Ну что ты изобрел, пройдоха? Щипцами, что ли, надо из тебя вытащить твой способ? -- Успокойтесь, учитель! Слушайте! Гренгуар, наклонившись к уху архидьякона, принялся что-то шептать ему, беспокойным взглядом окидывая улицу, где, впрочем, не было ни души. Когда он кончил, Клод пожал ему руку и холодно проговорил: -- Хорошо. До завтра! -- До завтра! -- проговорил Гренгуар. Архидьякон направился в одну сторону, а он пошел в другую. -- Затея смелая, мэтр Пьер Гренгуар! -- бормотал он. -- Ну, ничего. Если мы люди маленькие, отсюда еще не следует, что мы боимся больших дел. Ведь притащил же Битон на своих плечах целого быка! А трясогузки, славки и каменки перелетают через океан. II. Становясь бродягой Вернувшись в монастырь, архидьякон нашел у двери своей кельи младшего брата, Жеана Мельника, -- тот дожидался его и разгонял скуку ожидания, рисуя углем на стене профиль старшего брата с огромным носом. Отец Клод мельком посмотрел на брата. Он был занят своими мыслями. Веселоелицо повесы, улыбки которого столькораз проясняли мрачную физиономию священника, ныне было бессильно рассеять туман, сгущавшийся с каждым днем в этой порочной, зловонной, загнившей душе. -- Братец! -- робко заговорил Жеан. -- Я пришел повидаться с вами. Архидьякон даже не взглянул на него. -- Дальше что? -- Братец! -- продолжал лицемер. -- Вы так добры ко мне и даете такие благие советы, что я постоянно возвращаюсь к вам. -- Еще что? -- Братец! Вы были совершенно правы, когда говорили мне: "Жеан! Жеан! Cessat doctorumdoctrina, discipulorum discipline! [141]. Жеан, будь благоразумен, Жеан, учись, Жеан, не отлучайся на ночь из коллежа без уважительных причин и без разрешения наставника. Не дерись с пикардийцами, noli, Joannes, verberare Picardos. He залеживайся, подобно безграмотному ослу, quasi aslnus illiteratus на подстилке. Жеан, не противься наказанию, которое угодно будет наложить на тебя учителю. Жеан, посещай каждый вечер часовню и пой псалмы, стихи и молитвы Пречистой деве Марии!" Какие это были превосходные наставления! -- Ну и что же? -- Брат! Перед вами преступник, грешник, негодяй, развратник, чудовище! Дорогой брат! Жеан все ваши советы превратил в солому и навоз, он попрал их ногами. Я жестоко за это наказан, и господь бог совершенно прав. Пока у меня были деньги, я кутил, безумствовал, вел разгульную жизнь!О, сколь пленителен разврат с виду и сколь отвратительна и скучна его изнанка! Теперь у меня нет ни единого беляка; я продал свою простыню, сорочку и полотенце. Прощай, веселая жизнь! Чудесная свеча потухла, и у меня остался лишь сальный огарок, чадящий мне в нос. Девчонки меня высмеивают. Я пью одну воду. Меня терзают угрызения совести и кредиторы. -- Вывод? -- спросил архидьякон. -- Дражайший брат! Я так хотел бы вернуться к праведной жизни! Я пришел к вам с сокрушенным сердцем. Я грешник. Я каюсь. Я бью себя в грудь кулаками. Как вы были правы, когда хотели, чтобы я получил степень лиценциата и сделался помощником наставника в коллеже Торши! Теперь я и сам чувствую, что в этом мое настоящее призвание. Но мои чернила высохли, купить чернила мне не на что; у меня нет перьев, купить их мне не на что; у меня нет бумаги, у меня нет книг, купить их мне не на что. Мне очень нужно немного денег, я обращаюсь к вам, братец, с сердцем, полным раскаяния. -- И это все? -- Да, -- ответил школяр. -- Немного денег! -- У меня их нет. Тут школяр заговорил с серьезным и вместе решительном видом: -- В таком случае, братец, хоть мне это и очень прискорбно, но я должен вам сказать, что другие мне делают выгодные предложения. Вы не желаете дать мне денег? Нет? В таком случае я становлюсь бродягой. Произнося это ужасное слово, он принял позу Аякса, ожидающего, что его поразит молния. Архидьякон холодно ответил: -- Становись бродягой. Жеан отвесил ему низкий поклон и" насвистывая, спустился с монастырской лестницы. В ту минуту, когда он проходил по монастырскому двору под окном кельи брата, он услыхал, как это окно распахнулось; он поднял голову и увидел в окне строгое лицо архидьякона. -- Убирайся к дьяволу! -- крикнул Клод. -- Вот тебе деньги -- больше ты от меня ничего не получишь! Кошелек, который бросил Жеану священник, набил школяру на лбу большую шишку. Жеан подобрал его и удалился, раздосадованный и в то же время довольный, точно собака, которую забросали мозговыми костями. III. Да здравствует веселье! Читатель, быть может, не забыл, что часть Двора чудес была ограждена древней стеной, опоясывавшей город, большая часть башен которой уже тогда начала разрушаться. Одну из этих башен бродяги приспособили для своих увеселений. В нижней зале помещался кабачок, а все прочее размещалось в верхних этажах. Башня представляла собой самый оживленный, а следовательно, и самый отвратительный уголок царства бродяг. То был чудовищный, денно и нощно гудевший улей. По ночам, когда большинство нищей братии спало, когда на грязных фасадах домов, выходивших на площадь, не оставалось ни одного освещенного окна, когда ни малейшего звука не доносилось из бесчисленных лачуг,измуравейников,кишевшихворами,девками, краденымиили незаконнорожденными детьми, веселую башню можно было узнать по неумолкавшему в ней шуму, по багровому свету, струившемуся из отдушин, из окон, из расщелин потрескавшихся стен, словом, из всех ее пор. Итак, подвальный этаж башни служил кабаком. В него спускались, миновав низкую дверь, по крутой, словно александрийский стих, лестнице. Вывеску на двери заменяла чудовищная мазня, изображавшая новые монеты и зарезанных цыплят, с шутливой надписью: "Кабачок звонарей по усопшим". Однажды вечером, когда со всех колоколен Парижа прозвучал сигнал тушения огней, ночная стража, если бы ей дана была возможность проникнуть в страшный Двор чудес, заметила бы, что в таверне бродяг шумнее, чем всегда, больше пьют и крепче сквернословят. Перед входной дверью, на площади, виднелись кучки людей,переговаривавшихся шепотом, как бывает, когда затевается какое-нибудь важное дело. Сидя на корточках, оборванцы точили о камни мостовой дрянные железные ножи. Между тем в самой таверне вино и игра до такой степени отвлекали бродяг от мыслей, которые в этот вечер занимали все умы, что из их разговора трудно было понять, о чем собственно идет речь. Заметно было лишь, что все они казались веселее обычного и что у каждого из них между колен сверкало оружие -- кривой нож, топор, тяжелый палаш или приклад от старинной пищали. Круглая зала башни была просторна, но столы были так тесно сдвинуты, а гуляк за ними так много, что все находившиеся в этой таверне, мужчины, женщины, скамьи, пивные кружки -- все, что пило, спало, играло, здоровые и калеки, казалось перемешанным как попало, в том порядке и с соблюдением той же симметрии, как и сваленные в кучу устричные раковины. На столах стояли зажженные сальные свечи, но главным источником света, игравшим в этом кабаке роль люстры в оперной зале, был очаг. Подвал пропитывала сырость, и в камине постоянно, даже летом, горел огонь. И сейчас в этом громадном, покрытом лепными украшениями камине с тяжелыми железными решетками и кухонной утварью пылало то сильное пламя, питаемое дровами вперемежку с торфом, которое в деревнях, вырываясь ночью из окон кузницы, бросает кроваво-красный отсвет на стены противоположных домов. Большая собака, важно восседавшая на куче золы, вращала перед горящими углями вертел с мясом. Однако, несмотря на беспорядок, оглядевшись, можно было отличить в этой толпе три главные группы людей, теснившиеся вокруг трех уже известных читателю особ. Одна из этих особ, нелепо наряженная в пестрые восточные лохмотья, был Матиас Хунгади Спикали, герцог египетский и цыганский. Этот мошенник сидел на столе, поджав под себя ноги, и, подняв палец, громким голосом посвящал в тайны черной и белой магии окружавших его многочисленных слушателей, которые внимали ему с разинутыми от удивления ртами. Другие сгрудились вокруг нашего старого приятеля, вооруженного до зубов славного короля Арго. Клопен Труйльфу с пресерьезным видом тихим голосом руководил опустошением огромной бочки с выбитым дном, откуда, словно яблоки и виноград из рога изобилия, сыпались топоры, шпаги, шлемы, кольчужные рубахи, отдельные части брони, наконечники пик и копий, простые и нарезные стрелы. Каждый брал, что хотел, -- кто каску, кто шпагу, кто кинжал с крестообразной рукояткой. Даже дети вооружались, даже безногие, облекшись в броню и латы, ползали между ног пирующих, словно огромные блестящие жуки. Наконец наиболее шумное, наиболее веселое и многочисленное скопище заполняло скамьи и столы, гдеораторствовал и сквернословилчей-то пронзительный голос, который вырывался из-под тяжелого воинского снаряжения, громыхавшего всеми своими частями -- от шлема до шпор. У человека, сплошь увешанного этими рыцарскими доспехами, виднелись только его нахальный покрасневший вздернутый нос, белокурый локон, розовые губы да дерзкие глаза. За поясом у него было заткнуто несколько ножей и кинжалов, на боку висела большая шпага, слева лежалзаржавевший самострел, передним стояла объемистая кружка вина, а по правую руку сидела полная, небрежно одетая девица. Все вокруг хохотали, ругались и пили. Прибавьте к этому еще двадцать более мелких групп, пробегавших с кувшинами на голове слуг и служанок, игроков, склонившихся над шарами, шашками, костями, рейками, над азартной игрой в кольца, ссоры в одном углу, поцелуи в другом, и вы составите себе некоторое понятие об общем характере этой картины,освещеннойколеблющимсясветомполыхавшегопламени, заставлявшего плясать на стенах кабака множество огромных причудливых теней. Все кругом гудело, точно внутри колокола во время великого звона. Противень под вертелом, куда стекал дождь шипящего сала, заполнял своим неумолчным треском паузы между диалогами, которые, скрещиваясь, доносились со всех концов залы. Среди всего этого гвалта в глубине таверны, на скамье, вплотную к очагу, сидел, вытянув ноги и уставившись на горящие головни, философ, погруженный в размышления. То был Пьер Гренгуар. -- Ну, живее! Поворачивайтесь! Вооружайтесь! Через час выступаем! говорил Клопен Труйльфу арготинцам. Одна из девиц напевала: Доброй ночи, отец мой и мать! Уж последние гаснут огни! Двое картежников ссорились. -- Ты подлец! -- побагровев, орал один из них, показывая другому кулак. -- Я тебя так разукрашу трефами, что в королевской колоде карт ты сможешь заменить валета! -- Уф! Тут столько народу, сколько булыжников в мостовой! -- ворчал какой-тонормандец,которого можно былоузнатьпоего гнусавому произношению. -- Детки! -- говорил фальцетом герцог египетский, обращаясь к своим слушателям. -- Французские колдуньи летают на шабаш без помела, без мази, без козла, только при помощи нескольких волшебных слов. Итальянских ведьм у дверей всегда ждет козел. Но все они непременно вылетают через дымовую трубу. Голос молодого повесы, вооруженного с головы до пят, покрывал весь этот галдеж. -- Слава! Слава! -- орал он. -- Сегодня я в первый раз выйду на поле брани! Бродяга! Я бродяга, клянусь Христовым пузом! Налейте мне вина! Друзья! Меня зовут Жеан Фролло Мельник, я дворянин. Я уверен, что если бы бог был молодцом, он сделался бы грабителем. Братья! Мы предпринимаем славную вылазку. Мы храбрецы. Осадить собор, выломать двери, похитить красотку, спасти ее от судей, спасти от попов, разнести монастырь, сжечь епископа в его доме, -- все это мы сварганим быстрее, чем какой-нибудь бургомистр успеет проглотить ложку супа! Наше дело правое! Ограбим Собор Богоматери, и дело с концом! Повесим Квазимодо. Сударыни! Вы знаете Квазимодо? Вам не случалось видеть, как он, запыхавшись, летает верхом на большом колоколе в Троицын день? Рога сатаны! Это великолепно! Словно дьявол, оседлавший медную пасть! Друзья! Выслушайте меня! Нутром своим я бродяга, в душе я арготинец, от природы я вор. Я был очень богат, но я слопал свое богатство. Моя матушка прочила меня в офицеры, батюшка -- в дьяконы, тетка -- в судьи, бабушка -- в королевские протонотариусы, двоюродная бабка -- в казначеи военного ведомства. А я стал бродягой. Я сказал об этом батюшке, -- тот швырнул мне в лицо проклятия" я сказал об этом матушке, почтенной женщине, -- она захныкала и распустила нюни, как вот это сырое полено на каминной решетке. Да здравствует веселье! Я схожу с ума! Кабатчица, милашка, дай-ка другого вина! У меня есть еще чем заплатить. Не надо больше сюренского, оно дерет горло, -- с таким же успехом я могу прополоскать горло плетеной корзинкой! Весь сброд, хохоча, рукоплескал ему; заметив, что шум вокруг него усилился, школяр воскликнул: -- Что за чудный гвалт! Populi debacchantis роpulosa debacchatio? [142] -- И, закатив глаза от восторга, запел, как каноник, начинающий вечерню: -- Quae сапtica! Quae organa! Quae cantilenae! Quae melodiae hie sine fine decantantur! Sonant melliflua humnorum organa, suavissima angelorum melodia, cantica canticorum mira!.. [143] Вдруг он прервал пение: -- Чертова трактирщица! Дай-ка мне поужинать! Наступила минута почти полного затишья, а потом раздался пронзительный голос герцога египетского, поучавшего окружающих его цыган: -- ...Ласку зовут Адуиной, лисицу -- Синей ножкой или Лесным бродягой, волка -- Сероногим или Золотоногим, медведя -- Стариком или Дедушкой. Колпачок гнома делает человека невидимкой и позволяет видеть невидимое. Всякую жабу, которую желают окрестить, наряжают в красный или черный бархат и привязывают ей одну погремушку на шею, а другую к ногам; кум держит ей голову, кума -- зад. Только демон Сидрагазум может заставить девушек плясать нагими. -- Клянусь обедней! -- прервал его Жеан. -- Я желал бы быть демоном Сидрагазумом. Между тем бродяги продолжали вооружаться, перешептываясь в другом углу кабака. -- Бедняжка Эсмеральда, -- говорил один цыган. -- Ведь она наша сестра! Надо ее вытащить оттуда. -- Разве она все еще в Соборе Богоматери? -- спросил какой-то лжебанкрот. -- Да, черт возьми! -- Так что ж, друзья! -- воскликнул лжебанкрот. -- В поход на Собор Богоматери! Тем более что там, в часовне святого Фереоля и Ферюсьона, имеются две статуи, изображающие Иоанна Крестителя, а другая -- святого Антония, обе из чистого золота, весом в семь золотых марок пятнадцать эстерлинов, а подножие у них из позолоченного серебра, весом в семнадцать марок и пять унций. Я знаю это доподлинно, я золотых дел мастер. Тут Жеану принесли ужин, и, положив голову на грудь сидевшей с ним рядом девицы, он воскликнул: -- Клянусь святым Фультом Люкским, которого народ называет "Святой Спесивец", я вполне счастлив. Вон там, против меня, сидит болван с голым, как у эрцгерцога, лицом и глядит на меня. А вон, налево, -- другой, у которого такие длинные зубы, что закрывают ему весь подбородок. А сам я, ни дать ни взять, маршал Жиэ при осаде Понтуаза, -- мой правый фланг упирается в холм. Пуп Магомета! Приятель, ты похож на продавца мячей для лапты, а сел рядом со мной! Я дворянин, мой Друг. Торговля несовместима с дворянством. Убирайся отсюда, прочь! Эй! Эй, вы там! Не драться! Как, Батист Птицеед, у тебя такой великолепный нос, а ты подставляешь его под кулак этого олуха? Вот дуралей! Non cuiquam datum est habere nasum [144]. Ты божественна, Жакелина Грызи-Ухо, жаль только, что ты лысая. Эй! Меня зовут Жеан Фролло, и у меня брат архидьякон! Черт бы его побрал! Все, что я вам говорю, сущая правда. Став бродягой, я с легким сердцем отказался от той половины дома в раю, которую сулил мне брат. Dimidiam domum in paradiso Я цитирую подлинный текст. У меня ленное владение на улице Тиршап, и все женщины влюблены в меня. Это так же верно, как то, что святой Элуа был отличным золотых дел мастером и что в городе Париже пять цехов: дубильщиков, сыромятников, кожевников, кошелечников и парильщиков кож, а святого Лаврентия сожгли на костре из яичной скорлупы. Клянусь вам, друзья! Год не буду пить перцовки, Если вам сейчас солгал! Милашка! Ночь нынче лунная, погляди-ка в отдушину, как ветер мнет облака! Точь-в-точь, как я твою косынку! Девки, утрите сопли ребятам и свечам! Христос и Магомет! Что это я ем. Юпитер? Эй, сводня! У твоих потаскух потому на голове нет волос, что все они в твоей яичнице. Старуха, я люблю лысую яичницу! Чтоб дьявол тебя сделал курносой! Нечего сказать, хороша вельзевулова харчевня, где шлюхи причесываются вилками! Выпалив это, он разбил свою тарелку об пол и загорланил: Клянуся божьей кровью Законов, короля, И очага, и крова Нет больше у меня! И с верою Христовой Давно простился я! Тем временем Клопен Труйльфу успел закончить раздачу оружия. Он подошел к Гренгуару, -- тот, положив ноги на каминную решетку, о чем-то думал. -- Дружище Пьер! О чем это ты, черт возьми, задумался? -- спросил король Алтынный. Гренгуар, грустно улыбаясь, обернулся к нему. -- Я люблю огонь, дорогой повелитель. Но не по той низменной причине, что он согревает нам ноги или варит нам суп, а за его искры. Иногда я провожу целые часы, глядя на них. Многое мне открывается в этих звездочках, усеивающих черную глубину очага. Эти звезды -- тоже целые миры. -- Гром и молния! Хоть бы я что-нибудь понял! -- воскликнул бродяга. Ты не знаешь, который час? -- Не знаю, -- ответил Гренгуар. Клопен подошел к египетскому герцогу. -- Дружище Матиас! Мы выбрали неподходящее время. Говорят, будто Людовик Одиннадцатый в Париже. -- Лишняя причина вырвать из его когтей нашу сестру, -- ответил старый цыган. -- Ты рассуждаешь, как подобает мужчине, Матиас, -- сказал король Арго. -- К тому же мы быстро с этим управимся. В соборе нам нечего опасаться сопротивления. Каноники -- зайцы, кроме того, сила за нами! Судейские попадут впросак, когда завтра придут за ней! Клянусь папскими кишками, я не хочу, чтобы они повесили эту хорошенькую девушку! Клопен вышел из кабака. А Жеан орал хриплым голосом: -- Я пью, я ем, я пьян, я сам Юпитер! Эй, Пьер Душегуб! Если ты еще раз посмотришь на меня такими глазами, то я собью тебе щелчками пыль с носа! Гренгуар, потревоженный в своих размышлениях, стал наблюдать окружавшую буйную и крикливую толпу, бормоча сквозь зубы: Luxuriosa res vinum et tumultuosa ebrietas [145]. Как хорошо, что я не пью! Прекрасно сказано у святого Бенедикта: Vinum apostatare facit etiam sapientes! [146] В это время вернулся Клопен и крикнул громовым голосом: -- Полночь! Это слово произвело такое же действие, как сигнал садиться на коней, поданный полку во время привала: бродяги -- мужчины, женщины, дети гурьбой повалили из таверны, грохоча оружием и старым железом. Луну закрыло облако. Двор чудес погрузился в полный мрак. Нигде ни единого огонька. А между тем площадь далеко не была безлюдна. Там можно было разглядеть толпу мужчин и женщин, которые переговаривались тихими голосами. Слышно было, как они гудели, и видно было, как в темноте отсвечивало оружие Клопен взгромоздился на огромный камень. -- Стройся, Арго! -- крикнул он. -- Стройся, Египет! Стройся, Галилея! В темноте началось движение. Несметная толпа вытягивалась в колонну. Спустя несколько минут король Алтынный вновь возвысил голос: -- Теперь молчать, пока будем идти по Парижу. Пароль. "Короткие клинки звенят!" Факелы зажигать лишь перед собором! Вперед! Через десять минут всадники ночного дозора бежали в испуге перед длинной процессией каких-то черных молчаливых людей, направлявшихся к мосту Менял по извилистым улицам, прорезавшим во всех направлениях огромный рыночный квартал. IV. Медвежья услуга В эту ночь Квазимодо не спалось. Он только что в последний раз обошел собор. Запирая церковные врата, он не заметил, как мимо него прошел архидьякон, выразивший некоторое неудовольствие при виде того, как тщательно Квазимодо задвигал и замыкал огромные железные засовы, придававшие широким створам дверей прочность каменной стены. Клод казался более озабоченным, чем обычно. После ночного происшествия в келье он очень дурно обращался с Квазимодо, был груб с ним, даже бил его, но ничто не могло поколебать покорность, терпение и безропотную преданность звонаря. Без упрека, без жалобы сносил он от архидьякона все -- угрозы, брань, побои. Он только с беспокойством глядел емувслед, когда Клод поднимался на башню, но архидьякон и сам остерегался попадаться на глаза цыганке. Итак, в эту ночь Квазимодо, скользнув взглядом по своим бедным заброшенным колоколам -- по Жакелине, Марии, Тибо, -- взобрался на вышку верхней башни и, поставив на крышу потайной, закрытый наглухо фонарь, принялся глядеть на Париж... Ночь, как мы уже сказали, была очень темная. Париж в те времена почти никак не освещался и являл глазу нагромождение черных массивов, пересекаемых белесоватыми излучинами Сены. Квазимодо не видел света нигде, кроме окна далекого здания, неясный и сумрачный профиль которого обрисовывался высоко над кровлями со стороны Сент-Антуанских ворот. Там, очевидно, тоже кто-то бодрствовал. Окидывая внимательным взглядом туманный ночной горизонт. Квазимодо ощущал в душе необъяснимую тревогу. Уже несколько дней он был настороже. Он заметил, что вокруг собора непрерывно сновали люди зловещего вида, не спускавшие глаз с убежища девушки. И он подумал, не затевается ли заговор против несчастной затворницы. Он воображал, что народ ненавидел ее так же, как его, и что надо ожидать в ближайшее время каких-нибудь событий. Потому-то он и дежурил на своей звоннице, "мечтая в своей ментально", как говорит Рабле; неся сторожевую службу, как верный пес, он подозрительно посматривал то на Париж, то на келью. Пристально вглядываясь в город своим единственным глазом, который благодаря необыкновенной зоркости, как бы полученной им от природы в вознаграждение, почти возмещал другие недостающие Квазимодо органы чувств, он вдруг заметил, что очертания Старой Скорняжной набережной приняли несколько необычный вид; там чувствовалоськакое-тодвижение; линия парапета, черневшая над белизной воды, не была прямой и неподвижной, как на других набережных, -- она колыхалась, подобно речной зыби или головам движущейся толпы. Это ему показалось странным. Он усилил внимание. Казалось, движение шло в сторону Сите. Нигде ни огонька. Некоторое время движение происходило на набережной, затем постепенно схлынуло, словно вошло внутрь острова, потом прекратилось, и линия набережной снова стала прямой и неподвижной. Квазимодо терялся в догадках; вдруг ему показалось, что движение вновь возникло на Папертной улице, врезавшейся в Сите перпендикулярно фасаду Собора Богоматери. Наконец, невзирая на кромешную тьму, он увидел, как из этой улицы показалась голова колонны, как в одно мгновение всю площадь запрудила толпа, в которой ничего нельзя было разглядеть в потемках, кроме того, что это была толпа. В этом зрелище таилось что-то страшное. Необычная процессия, словно старавшаяся укрыться в глубокой тьме, вероятно, хранила такое же глубокое молчание. И все же она должна была производить какой-нибудь шум, должен был быть слышен хотя бы топот ног. Но этот шум не доходил до глухого, и сборище людей, которое он еле различал и которое совсем не слышал, хотя оно волновалось и двигалось близко от него, производило на него впечатление сонма мертвецов, безмолвных, неосязаемых, затерянных во мгле Ему казалось, что на него надвигается туман с утонувшими в нем людьми, что в этом тумане шевелятся тени. Тут все его сомнения воскресли, мысль о нападении на цыганку вновь возникла в его мозгу Он смутно ощутил, что надвигается опасность Трудно было ожидать от столь неповоротливого ума, чтобы в это решительное мгновение он мог так быстро все сообразить Что было ему делать? Разбудить цыганку? Заставить ее бежать? Куда бежать? Улицы наводнены толпой, задняя стена церкви выходит к реке. Нет ни лодки, ни выхода Остается одно не нарушая сна Эсмеральды, пасть мертвым на пороге Собора Богоматери, сопротивляться хотя бы до тех пор, пока не подоспеет помощь, если только она придет. Ведь несчастная всегда успеет проснуться для того, чтобы умереть. Остановившись на этом решении, он уже спокойнее принялся изучать "врага" Толпа росла с каждой минутой. Но окна, выходившие на улицы и на площадь, были закрыты, и шум почти не долетал. Вдруг блеснул свет, и вслед за тем над толпой заколыхались зажженные факелы, дрожа в темноте своими огненными пучками. И тут Квазимодо отчетливо разглядел бурлившее на площади страшное скопище оборванцев, мужчин и женщин, вооруженных косами, пиками, резаками и копьями, острия которых сверкали множеством огней. Там и сям над этими отвратительными рожами торчали, словно рога, черные вилы Он припомнил, что уже где-то видел этих людей; ему показалось, что он узнает те самые лица, которые несколько месяцев назад приветствовали в нем папу шутов Какой-то человек, державший в одной руке зажженный факел, а в другой -- дубинку, взобрался на тумбу и стал, по-видимому, держать речь. После его речи диковинное войско перестроилось, словно окружая собор Квазимодо взял фонарь и спустился на площадку между башнями, чтобы присмотреться и изобрести средство обороны. В самом деле Клопен Труйльфу, дойдя до главного портала Собора Богоматери, построил свое войско в боевом порядке. Хотя он и не ожидал сопротивления, но, как осторожный полководец, хотел сохранить строй, который позволил бы ему достойно встретить внезапную атаку ночного дозора или караулов Он расположил свои отряды таким образом, что, глядя на толпу издали сверху, вы приняли бы ее за римский треугольник в Экномской битве, за "свинью" Александра Македонского или за знаменитый клин Густава-Адольфа Основание этого треугольника уходило в глубь площади, загораживая Папертную улицу; одна из сторон была обращена к Отель-Дье, а другая -- к улице Сен-Пьер-о-Беф Клопен Труйльфу поместился у вершины треугольника вместе с герцогом египетским, нашим другом Жеаном и наиболее отважными молодцами. Нападения, подобные тому, какое бродяги намеревались совершить на Собор Богоматери, были нередки в городах средневековья. Того, что ныне мы именуем "полицией", встарь не существовало вовсе. В наиболее многолюдных городах, особенно в столицах, не было единой, центральной, устанавливающей порядок власти. Феодализм созидал эти большие города-общины самым причудливым образом. Город был собранием феодальных владений, разделявших его на части всевозможнойформыивеличины.Отсюда--наличие одиндругому противоречившихраспорядков,иначе говоря, отсутствие порядка.Так, например, в Париже, независимо от ста сорока одного ленного владельца, пользовавшихся правом взимания земельной подати, было еще двадцать пять владельцев, пользовавшихся, кроме этого, правом судебной власти, -- от епископа Парижского, которому принадлежало сто пять улиц, до настоятеля церкви Нотр-Дам-де-Шан, у которого их было четыре. Все эти феодальные законники лишь номинально признавали своего сюзерена -- короля. Все имели право собирать дорожные пошлины. Все чувствовали себя хозяевами. Людовик XI, этот неутомимый труженик, в таких широких размерах предпринявший разрушение здания феодализма, продолженноеРишелье и Людовиком XIV в интересах королевской власти и законченное Мирабо в интересах народа, пытался прорвать эту сеть поместных владений, покрывавших Париж, издав наперекор всем два-три жестоких указа, устанавливавших обязательные для всех правила. Так, в 1465 году всем горожанам было приказано, под страхом виселицы, при наступлении ночи зажигать на окнах свечи и запирать собак; в том же году второй указ предписывал запирать вечером улицы железными цепями и запрещал иметь при себе, вне дома, кинжал или всякое другое оружие. Но вскоре все эти попытки установить общегородское законодательство были преданы забвению. Горожане позволяли ветрузадувать свечина окнах, а собакамбродить; цепи протягивались поперек улицы лишь во время осадного положения, а запрет носитьоружие привеллишь к тому, что улицуПеререзанныхглоток переименовали в улицу Перерезанногогорла, что все же указывало на значительный прогресс. Старинное сооружение феодального законодательства осталось незыблемым; поместные и окружные судебные управления смешивались, сталкивались, перепутывались, наслаивались вкривь и вкось одно на другое, как бы врезаясь друг в друга; густая сеть ночных постов, дозоров, караулов была бесполезна, ибо сквозь нее во всеоружии пробирались грабеж, разбой, бунт. Среди подобного беспорядка внезапное нападение черни на какой-нибудь дворец, особняк или простой дом, даже в самых населенных частях города, не считалось неслыханным происшествием. В большинстве случаев соседи тогда только вмешивались, когда разбой стучался в их двери. Заслышав выстрелы из мушкетов, они затыкали себе уши, закрывали ставни, задвигали дверные засовы, и распря кончалась при содействии ночного дозора или без оного. Наутро парижане говорили: "Ночью -- ворвались к Этьену Барбету"; "Напали на маршала Клермонского". Вот почему не только королевские резиденции -- Лувр, дворец, Бастилия, Турнель, -- но и обиталища вельмож -- Малый Бурбонский дворец, особняк Сане, особняк Ангулем -- были обнесены зубчатыми стенами и имели над воротами бойницы. Церкви охраняла их святость. Все же некоторые из них -- Собор Богоматери к их числу не принадлежал -- были укреплены. Аббатство Сен-Жермен-де-Пре было обнесено зубчатой оградой, точно владение барона, а на пушки оно израсходовало значительно больше меди, чем на колокола. Следы его укреплений заметны были еще в 1610 году; ныне от него сохранилась лишь церковь. Но возвратимся к Собору Богоматери. Когда первые распоряжения были закончены, -- отдавая должное дисциплине этой армии бродяг, следует заметить, что приказания Клопена исполнялись в полном молчании и с величайшей точностью, -- почтенный предводитель шайки взобрался на ограду паперти и, обратясь лицом к собору, возвысил свой хриплый и грубый голос, размахивая факелом, пламя которого, колеблемое ветром, то выхватывало из мрака красноватый фасад храма, то, застилаясь собственным дымом, вновь погружало его во тьму. -- Тебе, Луи де Бомон, епископ Парижский, советник королевской судебной палаты, я, Клопен Труйльфу,король Алтынный, великийкесарь, князь арготинцев, епископ шутов, говорю: "Наша сестра, невинно осужденная за колдовство, укрылась в твоем соборе, ты обязан предоставить ей убежище и защиту; но суд хочет извлечь ее оттуда, и ты дал на то свое согласие, ее повесили бы завтра на Гревской площади, когда бы не бог да бродяги. Вот почему мы и пришли к тебе, епископ Если твоя церковь неприкосновенна, то неприкосновенна исестранаша, еслиженаша сестра неявляется неприкосновенной, то и храм твой не будет неприкосновенным Поэтому мы требуем, чтобы ты выдал нам девушку, если хочешь спасти свой собор, или же мы отнимем девушку и разграбим храм, что будет справедливо А в подтверждение этого я водружаю здесь мое знамя, и да хранит тебя бог, епископ Парижский!" К несчастью. Квазимодо не мог слышать эти слова, произнесенные с выражением мрачного и дикого величия. Один из бродяг подал Клопену стяг, и Клопен торжественно водрузил его между двумя плитами. Это были большие вилы, на зубьях которых висел окровавленный кусок падали. Затем король Алтынный обернулся и оглядел свою армию -- свирепое сборище людей, взгляды которых сверкали почти так же, как пики. После небольшого молчания он крикнул. -- Вперед, ребята! За дело, взломщики! Тридцать здоровенных плечистыхмолодцов, похожих на слесарей, с молотками, клещами и железными ломами на плечах выступили из рядов. Они двинулись к главному порталу собора и взошли на паперть; видно было, как они, очутившись под стрельчатым сводом, принялись взламывать двери при помощи клещей и рычагов. Бродяги повалили следом за ними, чтобы помочь им или чтобы поглядеть на них. Все одиннадцать ступеней паперти были запружены толпой. Дверь не подавалась. -- Черт возьми! Какая же она крепкая и упрямая! -- сказал один. -- От старости она окостенела, -- сказал другой. -- Смелей, приятели! -- поощрял их Клопен. -- Ставлю свою голову против старого башмака, что вы успеете открыть дверь, похитить девушку и разграбить главный алтарь, прежде чем успеет проснуться хоть один причетник! Стойте! Да никак запор уже трещит! Страшный грохот, раздавшийся за спиной Клопена, прервал его речь. Он обернулся. Огромная, точно свалившаяся с неба балка, придавив собою человек десять бродяг на ступенях паперти, с громом пушечного выстрела отскочила на мостовую, перешибая по пути ноги оборванцев в толпе, бросившейся во все стороны с криками ужаса. В мгновение ока прилегавшая к паперти часть площади опустела. Взломщики, хотя и защищаемые глубокими сводами портала, бросили дверь, и даже сам Клопен отступил на почтительное расстояние от собора. -- Ну и счастливо же я отделался! -- воскликнул Жеан. -- Я слышал, как она просвистела, клянусь чертовой башкой! Зато она погубила душу Пьера Душегуба! Невозможно описать, в какое изумление и ужас повергло бродяг это бревно. Некоторое время они стояли, вглядываясь в небо, приведенные в большее замешательствоэтим куском дерева, нежели двадцатью тысячами королевских стрелков. -- Сатана! -- пробурчал герцог египетский. -- Тут пахнет колдовством! -- Наверное, луна сбросила на нас это полено, -- сказал Андри Рыжий. -- К тому же, говорят, луна в дружбе с Пречистой девой! -- сказал Франсуа Шантепрюн. -- Тысяча пап! -- воскликнул Клопен -- Все вы дураки! -- Но как объяснить падение бревна, он и сам не знал. На высоком фасаде церкви, до верха которого не достигал свет факелов, ничего нельзя было разглядеть. Увесистая дубовая балка валялась на мостовой; слышались стоны несчастных, которые, первыми попав под ее удар, распороли себе животы об острые углы каменных ступеней. Наконец, когда волнение улеглось, король Алтынный нашел толкование, показавшееся его товарищам вполне допустимым: -- Чертова пасть! Неужели попы вздумали обороняться? Тогда грабить их! Грабить! -- Грабить! -- повторила с бешеным ревом толпа. Вслед за тем раздался залп из мушкетов и самострелов по фасаду собора. Мирные обитатели соседних домов проснулись Распахнулись окна, из них высунулись головы в ночных колпаках и руки, державшие зажженные свечи. -- Стреляйте по окнам! -- скомандовал Клопен. Окна тотчас же захлопнулись, и бедные горожане, еле успев бросить испуганный взгляд на это грозное зрелище, освещенное мерцающим пламенем факелов, вернулись, обливаясь холодным потом, к своим супругам, вопрошая себя, не справляют ли нынче ведьмы на Соборной площади шабаш, или же это нападение бургундцев, как в 64-м году. Мужчинам уже чудился разбой, женщинам -- насилие. И те и другие дрожали от страха. -- Грабить! -- повторяли арготинцы. Но приблизиться они не решались. Они глядели то на церковь, то на дубовую балку. Бревно лежало неподвижно. Здание хранило спокойный и нежилой вид, но что-то непонятное сковывало бродяг. -- За работу, взломщики! -- крикнул Труйльфу. -- Высаживайте дверь! Никто не шевельнулся. -- Чертовы борода и пузо! -- возмутился Клопен. -- Ну и мужчины! Испугались балки! Взломщик постарше обратился К нему: -- Командир! Нас задерживает не балка, а дверь с железными полосами. Клещами с ней ничего не сделаешь. -- Что же вам нужно, чтобы ее высадить? -- спросил Клопен. -- Да надо бы таран. Король Алтынный смело подбежал к страшному бревну и поставил на него ногу. -- Вот вам таран! -- воскликнул он. -- Вам посылают его сами каноники! С насмешливым видом поклонившись в сторону церкви, он добавил: -- Спасибо, отцы каноники! Эта выходка произвела хорошее впечатление. Чары дубовой балки были разрушены. Бродяги воспрянули духом; вскоре тяжелая балка, подхваченная, как перышко, двумя сотнями сильных рук, с яростью ринулась на массивную дверь. При тусклом свете, который отбрасывали на площадь факелы, длинное бревно, поддерживаемое мужчинами, бежавшими, казалось чудовищным тысяченогим зверем, который, пригнув голову, бросается на каменного великана. Под ударами бревна дверь, сделанная наполовину из металла, загремела, как огромный барабан, но не подалась, хотя весь собор содрогался, и было слышно, как глухо гудело в глубоких недрах здания. В ту же минуту дождь огромных камней посыпался на осаждавших. -- Дьявол! -- воскликнул Жеан. -- Неужто башни вздумали стряхнуть на наши головы свои балюстрады? Начав первый, король Алтынный платился за поданный пример: несомненно, это защищался епископ; но в дверь били с еще большим ожесточением, невзирая на камни, раскраивавшие черепа направо и налево. Камни падали поодиночке, один за другим, очень часто. Арготинцы чувствовали сразу два удара: один -- по голове, другой -- по ногам. Редкий камень не попадал в цель, и уже груда убитых и раненых истекала кровью и билась в судорогах под ногами людей, в исступлении шедших на приступ, непрерывно пополняя свои редеющие ряды. Длинное бревно мерными ударами продолжало бить в дверь, точно язык колокола, камни продолжали сыпаться, дверь -- стонать. Читатель, конечно, уже догадался, что это неожиданное сопротивление, столь ожесточившее бродяг, было делом рук Квазимодо. К несчастью, случай помог мужественному горбуну. Когда он спустился на площадку между башнями, в мыслях его царило смятение. Увидев с высоты сплошную массу бродяг, готовых ринуться на собор, он несколько минут бегал взад и вперед по галерее, как сумасшедший, умоляя дьявола или бога спасти цыганку. Ему пришло было на ум взобраться на южную колокольню и ударить в набат. Но прежде чем он раскачает колокол и раздастся гулкий голос Марии, церковные двери успеют десять раз рухнуть. Это было как раз в ту минуту, когда взломщики направились к ним со своими орудиями. Что предпринять? Вдруг он вспомнил, что целый день каменщики работали над починкой стены, стропил и кровли южной башни. Это было для него лучом света. Стена башни была каменная, кровля свинцовая, стропила деревянные. Эту удивительную стропильную связь собора называли "лесом" -- такая она была частая. Квазимодо бросился к этой башне. Действительно, наружные помещения ее были завалены строительным материалом. Здесь лежали груды мелкого камня, скатанные в трубки свинцовые листы, связки дранки, массивные балки с уже выпиленными пазами, кучи щебня, -- словом, целый арсенал. Каждая минута была дорога. Внизу вовсю работали клещи и молотки. С удесятерившейся от сознания опасности силой Квазимодо приподнял самую тяжелую, самую длинную балку, просунул ее в одно из слуховых окон башни, затем, перехватив ее снаружи и заставив скользить по углу балюстрады, окаймлявшей площадку, спустил ее в бездну. Громадная балка, падая с высоты ста шестидесяти футов, царапая стену и ломая изваяния, несколько раз перевернулась в воздухе, точно оторвавшееся мельничное крыло, улетевшее в пространство. Наконецона коснулась земли. Раздался страшныйвопль; грохнувшись о мостовую, черная балка подпрыгнула, точно взметнувшаяся в воздух змея. Квазимодо видел, как при падении бревна бродяги рассыпались во все стороны, словно пепел от дуновения ребенка. Он воспользовался их смятением, и пока они с суеверным ужасом разглядывали обрушившуюся на них с небес махину и осыпали градом стрел и крупной дроби каменные статуи портала, он бесшумно свалил груды щебня, мелкого и крупного камня, даже мешки с инструментами каменщиков на край балюстрады, с которой была сброшена балка. И как только осаждавшие начали выбивать большие двери собора, на них посыпался град камней; им показалось, что сама церковь рушится на их головы. Тот, кто в этот миг взглянул бы на Квазимодо, наверное, ужаснулся бы. Кроме метательных снарядов, которые он нагромоздил на балюстраде, он навалил еще кучу камней на самой площадке. Лишь только запас камней на выступе балюстрады иссяк, он взялся за эту кучу. Он нагибался, выпрямлялся, вновь нагибался и выпрямлялся с непостижимой быстротой. Его непомерно большая голова, похожая на голову гнома, свешивалась над балюстрадой, и вслед за тем летел громадный камень, другой, третий. По временам он следил за падением какого-нибудь увесистого камня и, когда тот попадал в цель, злорадно рычал. И все же оборванцы не отчаивались. Более двадцати раз крепкая дверь, на которую они набрасывались, содрогалась под ударами дубового тарана, тяжесть которого удваивали усилия сотен рук. Створы трещали, чеканные украшения разлетались вдребезги, петли при каждом ударе подпрыгивали на винтах, брусья выходили из пазов, дерево, раздробленное между железными ребрами створ, рассыпалось в порошок. К счастью для Квазимодо, в двери было больше железа, чем дерева. Однако он чувствовал, что главные врата подаются. Хотя он не слышал ударов тарана, но каждый из них отзывался как в недрах собора, так и в нем самом. Сверху ему было видно, как бродяги, полные ярости и торжества, грозили кулаками сумрачному фасаду церкви; думая о себе и цыганке, он завидовал крыльям сов, стаями взлетавших над его головой и уносившихся вдаль. Града его камней оказалось недостаточно, чтобы отразить нападающих. Испытывая мучительную тревогу, он заметил в эту минуту чуть пониже балюстрады, с которой он громил бродяг, две длинные водосточные каменные трубы, оканчивавшиеся как раз над главными вратами. Верхние отверстия этих желобов примыкали к площадке. У него мелькнула мысль. Он побежал в свою конуру за вязанкой хвороста, постарался навалить на хворост как можно больше дранки и свинца, -- этими боевыми припасами он до сих пор еще не воспользовался, -- и, расположив, как должно, этот костер перед отверстиями двух сточных желобов, запалил его при помощи фонаря. В это время каменный дождь прекратился, и бродяги перестали смотреть вверх. Запыхавшись, словно стая гончих, берущая с бою кабана в его логове, разбойники теснились около главных врат, изуродованных тараном, но еще державшихся. С трепетом ждали они решительного удара -- того удара, который высадит дверь. Каждый старался быть поближе к ней, чтобы, когда она откроется, первому вбежать в богатый собор, в это громадное хранилище, где скопились богатства трех столетий. Рыча от восторга и жадности, они напоминали друг другу о великолепных серебряных распятиях, великолепных парчовых ризах, великолепных надгробных плитах золоченого серебра, о пышной роскоши хоров, об ослепительных празднествах -- о Рождестве, сверкающем факелами, о Пасхе, залитой солнечным сиянием, о всех этих блестящих торжествах, когда раки с мощами, подсвечники, дароносицы, дарохранительницы, ковчежцы словно броней из золота и алмазов покрывали алтари. В эту незабвенную минуту все эти домушники и хиляки, всеэти мазурики и лжепогорельцы гораздо меньше были озабочены освобождением цыганки, чем разграблением Собора Богоматери. Мы даже охотно поверим, что для доброй половины из них Эсмеральда была лишь предлогом, если только ворам вообще нужен какой-нибудь предлог. Внезапно, в тот миг, когда они сгрудились вокруг тарана в последнем порыве, сдерживая дыхание и напрягая мускулы для решительного удара, раздался вой, еще более ужасный, чем тот, который замер под упавшим бревном. Те, кто некричал, кто еще был жив, взглянуливверх. Два потока расплавленного свинца лились с верхушки здания в самую гущу толпы. Море людей как бы осело под кипящим металлом, образовавшим в толпе, куда он низвергался, две черные дымящиеся дыры, какие остались бы в снегу от кипятка. В толпе корчились умирающие, вопившие от боли, полуобугленные. От двух главных струй разлеталисьбрызги этогоужасного дождя, осыпая осаждавших, огненными буравами впиваясь в их черепа. Несчастные были изрешечены мириадами этих тяжелых огненных градин. Слышались раздирающие душу стоны. Смельчаки и трусы -- все побежали кто куда, бросив таран на трупы, и паперть опустела вторично. Все устремили взгляды на верх собора. Глазам бродяг явилось необычайное зрелище. На самой верхней галерее, над центральной розеткой, между двух колоколен, поднималось яркое пламя, окруженное вихрями искр, -- огромное, беспорядочное, яростное пламя, клочья которого по временам вместе с дымом уносил ветер. Под этим огнем, под темной балюстрадой с пламенеющими трилистниками, две водосточные трубы, словно пасти чудовищ, извергали жгучий дождь, серебристые струи которого сверкали на темной нижней части фасада. По мере приближения к земле оба потока жидкого свинца разбрызгивались, как вода, льющаяся из лейки. А над пламенем громадные башни, у которых одна сторона была багровая, а другая -- совершенно черная, казалось, стали еще выше и достигали безмерной величины отбрасываемых ими теней, тянувшихся к самому небу. Украшавшие их бесчисленные изваяния демонов и драконов приобрели зловещий вид. Они словно оживали на глазах, в колеблющихся отблесках пламени. Змеиные пасти растянулись в улыбку, рыльца водосточных труб словно заливались лаем, саламандры раздували огонь, драконы чихали, задыхаясь в дыму. И среди этих чудовищ, пробужденных от своего каменного сна бушующим пламенем и шумом, было одно, которое передвигалось и мелькало на огненном фоне костра, точно летучая мышь, проносящаяся мимо свечи. Этот невиданный маяк, наверное, разбудил дровосеков на дальних холмах Бисетра и испугал их гигантскими тенями башен собора, плясавшими на поросших вереском склонах. Среди устрашенных бродяг воцарилась тишина; слышались лишь тревожные крики каноников, запершихся в монастыре и объятых большим ужасом, чем лошади в горящей конюшне, приглушенный стук быстро открываемых и еще быстрее закрываемых окон, переполох в жилищах и в Отель-Дье, стенание ветра в пламени, предсмертный хрип умирающих да непрерывный шум свинцового дождя, падавшего на мостовую. Между тем главари бродяг удалились под портик особняка Гонделорье и стали держать совет. Герцог египетский, присев на тумбу, с каким-то суеверным страхомвсматривался в фантастический костер,пылавший на двухсотфутовой высоте. Клопен Труйльфу в бешенстве кусал кулаки. -- Войти невозможно! -- бормотал он сквозь зубы. -- Старая колдовка, а не церковь! -- ворчал старый цыган Матиас Хунгади Спикали. -- Клянусь усами папы, -- сказал седой пройдоха, бывший военный, -- эти церковные желоба плюются расплавленным свинцом не хуже Лектурских бойниц! -- А вы видите этого дьявола, который мелькает перед огнем? -- спросил герцог египетский. -- Черт возьми! -- воскликнул Клопен. -- Да ведь это проклятый звонарь! Это Квазимодо! Цыган покачал головой. -- А я вам говорю, что это дух Сабнак, великий маркиз, демон укреплений. Он похож на вооруженного воина с львиной головой. Иногда он . - - ! , 1 ! 2 , - - ! . . 3 : 4 - - , ? 5 : 6 - - , ! , . 7 . , , 8 . 9 . . 10 - - ? 11 - - ! - - . - - ! 12 , , 13 . 14 - - ! , , . 15 . 16 . , 17 , , , , , 18 19 . 20 - - ? 21 - - . 22 - - ? 23 - - , . . 24 - - , , , - - 25 . 26 - - , 27 . 28 - - ? 29 - - , 30 , , : 31 . 32 - - . 33 - - - , - - . 34 , . 35 - - , - - . 36 , : 37 - - . 38 - - - - , ! 39 . 40 , 41 . 42 - - ? - - 43 . 44 - - , . 45 - - ? 46 - - - , , - - . 47 - - ! ! , . 48 , . 49 - - , - - . - - - . 50 , 51 , . . 52 ; , , 53 , . 54 , . . 55 - - , ? - - . 56 - - , - - , - - 57 , , ? 58 . 59 - - - , - 60 ! , - - , 61 ! 62 - - , , ? 63 - - ! , ? , 64 , ? 65 . , ! 66 - - ! - - . - - 67 - - . 68 , , , 69 . , : 70 - - , 71 , , 72 . - - , 73 . 74 - - ! - ? - - 75 . 76 - - ? ! 77 - - , ? 78 - - , . , - - 79 , , - - 80 ? 81 - - ? 82 - - . ! . . 83 ! 84 - - , ? 85 - - , , ! 86 - - ? ? 87 - - , . , . 88 - - ? 89 - - . , , . 90 - - , ? 91 - - ! , 92 . , 93 , . , . 94 - - ! - - , , 95 , , , . - - 96 , 97 , . 98 . 99 - - ! - - . 100 . 101 - - , - - , - - 102 ? ? 103 , , 104 ? 105 - - , - - . 106 - - , - - . 107 , , : 108 - - , ? 109 - - , - . , . 110 . 111 - - ? 112 - - , . 113 ? 114 - - ! 115 - - ? ! , , 116 . 117 . , 118 . 119 - - ? 120 : 121 - - ! : , - : " - - 122 " . 123 - - ? - - . 124 . 125 - - , ! . . . . , 126 ? 127 - - ? ? 128 - - ? 129 - - ! 130 . 131 - - , ! , 132 , ? 133 . 134 - - ! ! - ? 135 . : 136 - - , ! - [ ] . 137 . . 138 - - ! ! ! 139 - - , - - . - - , 140 , , , 141 . 142 . 143 - - , ! - - . 144 ! . . . 145 ! ! - - : ! 146 , . 147 - - ? . 148 - - , ! , . 149 . . 150 , . . . 151 . , - - . 152 - - , - - . - - ? 153 - - ? , . , , , 154 . 155 . 156 - - ! 157 , 158 , 159 . 160 - - , , ? 161 - - , , " " , 162 . 163 - - . 164 - - ! - - . 165 - - . . 166 - - , . 167 - - ! . 168 . 169 - - , ! - - . - - 170 , . , 171 . 172 - - ? 173 - - ! 174 - - , ? 175 - - ? . . , , , , , 176 , , 177 , , 178 , - - . 179 ! , , . 180 , 181 , , . 182 - - ! - - . - - , , 183 , ? , 184 , , 185 ? 186 ? , ! , ! 187 , , , 188 ! , 189 ! , - , , - , 190 , , , 191 , , - - , , 192 , ! , ! 193 . . 194 . , 195 , - , 196 , . 197 - - ! - - , . - - ! 198 . ! , - - , 199 , - - ? , . 200 , . 201 , , , . , 202 , ! 203 , , , , . 204 , , ; - - 205 , ; , 206 , 207 . , , 208 , . , ! 209 : 210 - - , ? 211 - - ? - - 212 . - - , , 213 . , . 214 " ? - - . - - : 215 - - , - - , , 216 - - " . 217 . 218 - - , ? . 219 . 220 - - ! - - , . - - 221 - - ! ! 222 - - ! - - , 223 : " ! " 224 " , " , - - 225 . 226 - - , ! 227 ? , 228 , - - ! 229 , , . , 230 ? , 231 . , 232 , , 233 ? ? 234 , ? 235 . 236 - - ! ? 237 " , - - , 238 , - - 239 ! - - . . 240 . . . 241 . . . . " . 242 - - ! ! - - , . 243 : 244 - - ! , ? 245 , 246 , : 247 - - ! ! 248 - - ! - - . 249 . 250 - - , . 251 , . 252 ! , ! 253 : 254 - - ! ? 255 - - , ! 256 - - ? 257 - - ? 258 - - , . . 259 . . ! 260 ! 261 - - ! - - . - - ! 262 , ? , , ? 263 - - , ! ! 264 , , - , 265 , , , . 266 , : 267 - - . ! 268 - - ! - - . 269 , . 270 - - , ! - - . - - , . 271 , , . 272 ! , 273 . 274 275 276 277 . 278 279 280 281 , 282 , , - - , 283 . 284 . . 285 , 286 , , 287 , , . 288 - - ! - - . - - . 289 . 290 - - ? 291 - - ! - - . - - 292 , . 293 - - ? 294 - - ! , : " ! ! 295 , ! [ ] . , 296 , , , , 297 . , 298 , , . , 299 , . , , 300 . , 301 , ! " 302 ! 303 - - ? 304 - - ! , , , , ! 305 ! , 306 . , . 307 , , , ! , 308 ! 309 ; , . 310 , ! , 311 , . . . 312 . 313 - - ? - - . 314 - - ! ! 315 . . . 316 . , , 317 ! 318 , . , 319 ; , ; 320 , , . 321 , , , , . 322 - - ? 323 - - , - - . - - ! 324 - - . 325 : 326 - - , , , 327 , . 328 ? ? . 329 , , , 330 . 331 : 332 - - . 333 " , 334 . 335 , 336 , , ; 337 . 338 - - ! - - . - - - - 339 ! 340 , , 341 . , 342 , , . 343 344 345 346 . ! 347 348 349 350 , , , 351 , , 352 . 353 . , 354 . , , 355 . , 356 . , , 357 , , 358 , 359 , , , , 360 , 361 , , , , 362 , , . 363 , . , 364 , , , . 365 , 366 , : " " . 367 , 368 , , 369 , , , , 370 . , , 371 , , , 372 - . , 373 . 374 375 , , 376 , . , 377 378 - - , , . 379 , , 380 , , , 381 , , - - , , , , 382 , , 383 , . 384 , , 385 , . , 386 , , . , 387 388 , , 389 , , - 390 . , , 391 . 392 , , , 393 , 394 . , 395 , , . 396 , , , , 397 398 , . 399 , 400 . 401 , , 402 , , , , 403 , , , 404 . , , - - , , 405 . , , 406 , , . 407 , 408 , - 409 , - , 410 - - . , 411 , 412 , , . 413 , 414 , , 415 , , 416 . , . 417 , 418 , , , 419 , , , , , 420 , 421 , , 422 . 423 , . 424 , , 425 , , , 426 . 427 , , 428 , , , , 429 . . 430 - - , ! ! ! ! 431 . 432 : 433 , ! 434 ! 435 . 436 - - ! - - , , . 437 - - , 438 ! 439 - - ! , ! - - 440 - , 441 . 442 - - ! - - , 443 . - - , , 444 , . 445 . 446 . 447 , , 448 . 449 - - ! ! - - . - - 450 ! ! , ! ! 451 ! , . , 452 , . ! 453 . . , , 454 , , , , 455 , - - , - 456 ! ! 457 , ! . ! 458 ? , , , 459 ? ! ! 460 , ! ! ! 461 , , . , 462 . , - - 463 , - - , - - , 464 - - . . 465 , - - " 466 , , - - , 467 . ! ! 468 , , - ! . 469 , , - - 470 ! 471 , , ; , 472 , : 473 - - ! ? [ ] 474 - - , , , , : - - 475 ! ! ! 476 ! , , 477 ! . . [ ] 478 : 479 - - ! - ! 480 , 481 , : 482 - - . . . , - - , 483 - - , - - . 484 . 485 , , 486 , ; 487 , - - . 488 . 489 - - ! - - . - - 490 . 491 , 492 . 493 - - , - - . - - ! 494 . 495 - - ? - - - 496 . 497 - - , ! 498 - - , ! - - . - - 499 ! , , 500 , , - - 501 , , 502 , , 503 . , . 504 , , 505 , : 506 - - , " 507 " , . , , , 508 , . , , - - , 509 , . , 510 , , - - 511 . ! , , 512 ! , . . 513 , ! ! , ! ! , , 514 , ? 515 ! [ ] . , 516 - , , . ! , 517 ! ! , , 518 . , 519 , . 520 . , 521 . , , 522 : , , 523 , , 524 . , ! 525 , 526 ! ! , - 527 , ! - - , ! , 528 ! ! . ? , 529 ! , 530 . , ! ! 531 , , 532 ! 533 , : 534 535 , , 536 , 537 ! 538 539 ! 540 . 541 , - - , , - . 542 - - ! , , ? - - 543 . 544 , , . 545 - - , . , 546 , . 547 , . , 548 . - - . 549 - - ! - ! - - . 550 , ? 551 - - , - - . 552 . 553 - - ! . , 554 . 555 - - , - - 556 . 557 - - , , , - - . 558 - - . 559 . - - , , ! 560 , ! , 561 , ! 562 . 563 : 564 - - , , , ! , ! 565 , ! 566 , , 567 , : 568 [ ] . , ! 569 : ! [ ] 570 : 571 - - ! 572 , , 573 : - - , , 574 , . 575 . . 576 . . 577 , . 578 , , , 579 . 580 - - , ! - - . - - , ! , ! 581 . . 582 : 583 - - , . . " 584 ! " ! ! 585 586 - , 587 , 588 . 589 590 591 592 . 593 594 595 596 . 597 . , , 598 , , 599 , 600 . , 601 . 602 , , , 603 , . , 604 - - , , . 605 , , 606 . 607 , , 608 - - , , , - - 609 , , , 610 . . . , , . 611 612 , . 613 , , 614 - . 615 , , - . 616 . 617 . . 618 , , 619 . , 620 . , , 621 , - . 622 - , " " , 623 ; , , 624 , . 625 , 626 , 627 , , 628 , 629 ; - ; 630 , , , 631 , - - , 632 . 633 . . , 634 . . 635 , , , 636 , . 637 ; , 638 , 639 . , , , 640 , 641 , , 642 , . 643 - . , 644 , , 645 . - , 646 . , 647 , , 648 , 649 , , , , 650 , 651 . 652 , 653 , 654 , 655 ? ? 656 ? ? , 657 . , 658 , , 659 , , . 660 , . 661 , " " 662 . , 663 , , . , 664 , 665 . 666 , , , , 667 , . 668 , , , 669 - ; , 670 , 671 - , , - - 672 , , - , . 673 , 674 , 675 . 676 , 677 , . 678 , , , , 679 680 , , 681 , , 682 " " - 683 , 684 ; - , - - 685 - - - 686 , . 687 , , 688 , . , 689 " " , . , 690 , , , 691 . - 692 . , 693 . - - 694 , , . , 695 , , , 696 , 697 , , , , - - 698 , , 699 - - - , . 700 - - . 701 . . , 702 , 703 , 704 , 705 , , - 706 , . , 707 , , 708 ; 709 710 , , . 711 . 712 , ; 713 , 714 , 715 , 716 . 717 ; , 718 , , , 719 ; , , 720 , , , 721 . - 722 , , , 723 . 724 , . 725 , , , , 726 . 727 : " - - " ; " 728 " . - - , , 729 , , - - - - , 730 , - - 731 . . - - 732 - - . 733 - - - , , 734 , . 735 ; 736 . 737 . 738 , - - 739 , , 740 , - - 741 , , 742 , , , 743 , , , 744 , . 745 - - , , , 746 , , , , , 747 , , : " , 748 , , 749 ; , , 750 , . 751 , , 752 , 753 , 754 , , , 755 , 756 , , ! " 757 . , 758 . , 759 . , 760 . 761 - - 762 , , . 763 . 764 - - , ! , ! 765 , , 766 , . 767 ; , 768 , , 769 . , 770 . 771 . 772 . 773 - - ! ! - - . 774 - - , - - . 775 - - , ! - - . - - 776 , , 777 , ! ! 778 ! 779 , , . 780 . , , 781 , 782 , , 783 . 784 . , , 785 , . 786 - - ! - - . - - , 787 , ! 788 ! 789 , 790 . , , 791 , 792 . 793 - - ! - - . - - ! 794 - - , , - - . 795 - - , , ! - - 796 . 797 - - ! - - - - ! - - 798 , . 799 , , 800 . ; 801 , , , 802 . 803 , , , 804 : 805 - - ! ? ! 806 ! 807 - - ! - - . 808 . 809 , 810 , . 811 - - ! - - . 812 , , 813 , 814 , , , , 815 , , 816 , - . , 817 - - . . 818 - - ! - - . . 819 , . . 820 , - 821 . 822 - - , ! - - . - - ! 823 . 824 - - ! - - . - - ! 825 ! 826 : 827 - - ! , . 828 . 829 - - , ? - - . 830 - - . 831 832 . 833 - - ! - - . - - ! 834 , : - - , 835 ! 836 . 837 . ; , , 838 , , . 839 , , , 840 , , , 841 , , . 842 , , , 843 , , , 844 , . 845 . 846 - - ! - - . - - 847 ? 848 , : , 849 ; , 850 , . 851 , , . 852 : - - , - - . 853 , 854 , , 855 . 856 , , , 857 - - . 858 , , , , 859 , . 860 , . 861 , 862 . , , 863 , , 864 . 865 . 866 , . 867 , . 868 ? 869 , 870 , . . 871 , , . 872 " " - - . 873 . , 874 . , 875 , , 876 , , - - , . 877 . . 878 879 , , , 880 , , 881 , . , 882 , , 883 , , 884 . . ; 885 , , 886 . 887 , 888 , . , 889 890 , 891 , , 892 , . 893 , 894 ; , . 895 , , , . 896 , , 897 . 898 , . , , 899 . 900 , , , 901 , , . 902 - , , . 903 . , 904 , , 905 . , 906 , , 907 , , , 908 . , , 909 . 910 , . 911 , , 912 . , , , 913 ; , 914 , 915 . 916 , . 917 , 918 , , 919 , . 920 . . 921 , 922 , - - 923 , - - , , , 924 , . 925 , 926 . , , , 927 , , 928 . - - , 929 . , , 930 , , , 931 . , 932 , 933 , , 934 , - - , 935 , , , 936 , , , , , 937 . 938 , 939 , 940 . , 941 , 942 - . 943 , , 944 , , 945 , , , . 946 , , , . 947 . 948 , , 949 , , 950 . , , . 951 , 952 , . 953 . 954 . - - 955 , , . 956 . 957 . , , 958 , , , - - , 959 , , 960 . , 961 , , , 962 , . 963 , 964 , . , 965 , - - , , 966 , 967 . 968 969 . , 970 . , 971 , , , 972 . , 973 , , 974 , , . 975 , , 976 , 977 . 978 ; 979 , , 980 , 981 , - , 982 , , 983 . 984 985 . , , - 986 , 987 . . 988 - - ! - - . 989 - - , ! - - 990 . 991 - - , - - , , - - 992 ! 993 - - , ? - - 994 . 995 - - ! - - . - - ! 996 ! 997 . 998 - - , , , 999 . . 1000