сочли бы ремесло трактирщика чересчур миролюбивым для молодца с
таким обличием; но, как мы уже сказали, харчевня "Голубое
солнце" была единственным сносным пристанищем посреди этой
пустыни.
Горница, в которую вошли Сигоньяк и актеры, была не столь
великолепна, как расписывал Чирригири: пол в ней был земляной,
а возвышение посреди представляло собой сложенный из больших
камнейочаг. Дыра, проделанная в потолке и загороженная
решеткой, с которой свешивался на цепи крюк для котелка,
заменяла колпак и дымовую трубу, так что верх комнаты был
наполовину скрыт клубами дыма, медленно поднимавшимисяк
отверстию, если только ветер не гнал их назад. Дым оседал на
кровельных балках тонким слоем копоти, какуювидишьна
старинных картинах, что создавало резкий контраст со свежей
штукатуркой наружных стен.
С трех сторон очага, оставляя с четвертой свободный доступ
повару к котелку, стояли деревянные скамьи, которые при помощи
черенков и кирпича держались в равновесии на кочках пола,
бугристого, как шкурка гигантского апельсина. Тут и там были
раскиданы стулья, состоявшие из трех колышков, вделанных в
дощечку, причем один из них протыкал ее насквозь и поддерживал
поперечинку, которая, на худой конец, могла служить спинкой
людям неизбалованным, меж тем как сибарит счел бы ее орудием
пытки. Некое подобие ларя занимало один из углов, дополняя
меблировку, в которой грубостьматериаласоперничалас
топорностью работы. Еловые лучины, насажденные на железки,
освещали все это красноватым пламенем, и чад от него где-то
сверху соединялся с дымными облаками от очага. Кровавые блики
вспыхивали в темноте на кастрюлях, висевших по стенам наподобие
щитов по бортам триремы, если только сравнение это не слишком
возвышенно для предметов подобного рода. Полупустой бурдюк
распластался на полке, опавший, мертвый, как обезглавленное
тело. С потолка на железном крюке зловеще свисал длинный кусок
сала, в клубах печного дыма приобретавший устрашающее сходство
с висельником.
Вопреки бахвальству хозяина, у этого вертепа был весьма
мрачный вид, и одинокому путнику, даже в меру боязливому, могли
бы прийти на ум весьма неприятные мысли, вплоть до опасения,
что в обычное меню трактира входит паштет из человечьего мяса,
изготовленный за счет беззащитных постояльцев, нотруппа
комедиантов была слишком многочисленна для того, чтобы подобные
страхи могли овладеть славными лицедеями, приученными за свою
кочевую жизнь к самым необычным жилищам. Когда актеры вошли, на
краю одной из скамей дремала девочка лет восьми или девяти, -
по крайней мере, на вид этому чахлому заморышу нельзя было дать
больше. Девочка сидела, опершись на спинку скамьи и опустив
голову на грудь, так что спутанные пряди длинныхволос
закрывали ей лицо. Жилы на ее худенькой шейке, похожей на шею
общипанной птицы, казалось, напряглись от тяжести косматой
головы. Руки бессильно висели по бокам туловища ладонями
наружу, а перекрещенные ноги болтались, не доставая до земли.
Эти тонкие, как веретенца, ноги под влиянием стужи, солнца и
непогоды приняли кирпичную окраску. Бессчетные царапины, иные
зажившие, другие свежие, служили наглядным доказательством
постоянных путешествий сквозь заросли и чащобы. На этих ногах,
изящных и маленьких от природы, были сапожки из пыли и грязи,
другой же обуви они, по-видимому, не знали.
Несложный наряд девочки состоял из двух предметов: рубахи
такого толстого холста, какой не годится даже для парусов, и
желтогобезрукавногобалахона,скроенногокогда-тона
арагонский лад из наименее потертого полотнища материнской
бумазейной юбки. Вышитая разноцветными шерстями птичка, обычное
украшение таких юбок, попала сюда, вероятно, потому, что
шерстяныенитилучшескреплялипрохудившуюся ткань, и
производила здесь странное впечатление. Птичий клюв приходился
у талии девочки, лапы - у самой кромки, а тельце, смятое и
исковерканное складками, принимало причудливые формы летающих
химер в бестиариях или на старинных византийских мозаиках.
Изабелла, Серафина и Субретка сели рядом с девочкой, и
всех их в совокупности еле хватило на то, чтобы уравновесить
тяжесть Дуэньи, занявшей противоположный конец скамьи. Мужчины
расположились на другихскамейках,почтительнооставляя
некоторое расстояние между собой и бароном.
Несколько охапок хвороста оживили огонь в очаге, и треск
сухих веток, извивавшихся в пламени, поднял дух путников,
утомленных от целого дня пути и бессознательно ощущавших
влияние болотной лихорадки, которая распространена в этой
местности, окруженной застойнымиводами,потомучто
непроницаемая почва не способна их впитать.
Чирригири учтиво приблизился к гостям, придавсвоей
отталкивающей физиономии по возможности приветливый вид.
- Чем прикажете попотчевать ваши милости? В моем дому
обычно имеется все, чем можно угодить знатным господам. Какая
жалость, что вы не приехали хотя бы вчера! У мня была
приготовлена кабанья голова с фисташками, таксдобренная
пряностями, столь приятная на запах и на вкус, что от нее, увы,
не осталось даже чем заткнуть дырку в зубе!
- Это в самом деле весьма прискорбно, - заметил Педант,
сладостно облизываясь отодногопредставленияотаком
деликатесе, - кабанья голова с фисташками - мое любимейшее
яство. Вот чем я охотно испортил бы себе желудок!
- А что бы вы сказали о паштете из дичи, который поели
остановившиесяуменя сегодня утром господа, беспощадно
истребив все сооружение до последней корочки?
- Я сказал бы, дядюшка Чирригири, что то была превосходная
еда, и я воздал бы должное несравненному мастерству повара; но
зачем с такой жестокостью разжигать наш аппетит миражем блюд,
чем-то запиваемых в данный миг, ибо вы не пожалели ни перца, ни
гвоздики, ни мускатного ореха, ни других возбудителей жажды.
Взамен этих кушаний, приказавших долго жить кушаний, чей
отменный вкус не подлежит сомнению, но не может подкрепить нас,
назовите нам лучше дежурные блюда, ибо прошедшее время вызывает
одну лишь досаду, когда дело касается кухни, и голодному
желудкувсего милее за столом изъявительное в настоящем
времени. К черту прошедшее, в нем отчаяние и пост! Будущее же,
по крайней мере, позволяет желудку предаваться сладостным
мечтам. Пожалейте же горемык, усталых и голодных, как охотничьи
псы, и не терзайте нас рассказами о былых лакомствах!
- Вы правы, почтеннейший, воспоминанием сыт не будешь, -
подтвердил Чирригири, - я только не могу не посетовать, что так
неосмотрительнорастратил все запасы. Вчера еще кладовая
ломилась у меня от снеди, а я не далее как два часа тому назад
имел неосторожность отправить в замок шесть горшочков паштета
из утиных печенок. И какие то были печенки - великолепные,
грандиозные, поистине лакомые кусочки!
- Ох, какой брачный пир у Гамаша или в Кане Галилейской
можно было справить с теми блюдами, что уничтожены у вас дотла
более удачливыми постояльцами! Но перестаньте нас томить;
описав нам все, чего у вас нет, скажите без лишних слов, что же
у вас есть.
- И то правда. У меня есть похлебка с гусиными потрохами и
капустой, есть ветчина ивяленаятреска,-признался
трактирщик, изображая смущение, точно застигнутая врасплох
хорошая хозяйка, муж которой привел к обеду троих или четверых
гостей.
- Отлично! - хором закричали проголодавшиеся актеры. -
Давайте нам треску, ветчину и похлебку.
- Зато какова, я вам скажу, похлебка! - взбодрившись,
раскатистым басом подхватил трактирщик. - Греночки поджарены на
чистейшем гусином жиру, цветная капуста на вкус амброзия, в
Милане не сыщешь лучшей, на заправку пошло сало белее снега на
вершине Маладетты; не похлебка, а пища богов!
- У меня уже слюнки потекли! Подавайте скорее, не то я
сдохну с голоду! - возопил Тиран с видом людоеда, почуявшего
свежее мясо.
- Сагаррига, скорей накрывай на стол в большой комнате! -
крикнул Чирригири слуге, вероятно, воображаемому, так как тот
не подал ни малейших признаков жизни, несмотря на столь
настойчивый призыв хозяина.
- Я уверен, что и ветчина придется по вкусувашим
милостям, она может соперничать с лучшими ла-маншскими и
байоннскими окороками. Она уварена в каменной соли, и как же
аппетитно мясо, прослоенное розовым жиром!
- Мы свято верим вам, - перебил Педант, теряя терпение, -
но поживее подавайте эту ветчинную диковину, иначе здесь
разыграются сцены людоедства, как на потерпевших крушение
галионах и каравеллах. А мы не совершали ни одного преступления
в духе небезызвестного Тантала и не за что насмучить
видимостью неуловимых кушаний.
- Вы говорите сущую истину, - невозмутимо ответствовал
Чирригири. -Эй, вы там, кухонная братия! Пошевеливайтесь,
поворачивайтесь, поспешайте! Наши благородные гости
проголодались и не желают ждать!
Кухонная братиянеоткликнуласьтакже,каки
вышеназванный Сагаррига, по той веской, если и не уважительной
причине, что она ни в данное время, ни вообще не существовала.
Единственнойслужанкой в харчевне была высокая, тощая и
растрепанная девушка по имени Мионетта, но воображаемая дворня,
которую беспрестанно призывал Чирригири, поегомнению,
придавала харчевне внушительность, оживляла, населяла ее и
оправдывала высокую плату за еду и ночлег. Хозяин "Голубого
солнца" так привык выкликать по имени своих химерических слуг,
что и сам уверовал в их существование и чуть что не удивлялся,
почему они не требуют жалованья, впрочем, он мог быть только
признателен им за такую деликатность.
Угадывая по вялому стуку посуды в соседней комнате, что
ужин еще не готов, и желая выиграть время, трактирщик занялся
восхвалением трески, - тема довольно скудная и требовавшая
незаурядногокрасноречия.Ксчастью, Чирригири научился
приправлять пресные блюда пряностью своих речей.
- Вашим милостям треска, конечно, представляется грубой
пищей, и в этом есть доля правды; однако треска треске рознь.
Моя треска была выловлена у самых отмелей Новой Земли самым
отважным рыбаком Гасконского залива. Эта треска отборная,
белая, отменного вкуса и совсем не жесткая; если ее пожарить в
прованском масле, она будет куда лучше лососины, тунца и
меча-рыбы. Наш святой отец папа римский - да отпустит он нам
грехи наши - другой и не употребляет постом; кушает он ее также
по пятницам и по субботам и в другие постные дни, когда ему уж
очень приедятся чирки да турпаны. Пьер Леторба, мой поставщик,
снабжает также и его святейшество. Папской треской, черт
побери, пренебрегать негоже, и вы, ваши милости, не побрезгуете
ею, на то вы и добрые католики.
- Никто из нас и не ратует за скоромную убоину, и мы
почтем за честь наесться папской треской; только какого дьявола
эта сказочная рыба медлит спрыгнуть со сковороды в тарелку -
ведь мы, того и гляди, превратимся в дым, как призраки и лемуры
на утренней заре, едва запоет петух.
- Есть жаркое раньшесупаникакнепристало;с
гастрономической точки зрения это все равно что впрягать
повозку впереди волов, - с величайшим презрением объявил
Чирригири,-воспитание удержит ваши милости от такого
неприличия.Потерпите!Похлебкадолжна еще вскипеть
разок-другой.
- Клянусь рогами дьявола и папским пупом, согласен на
самую спартанскую похлебку, лишь бы ее подали немедленно! -
взревел Тиран.
Барон де Сигоньяк ничего не говорил и не выражал ни
малейшего нетерпения, - ведь он ужинал накануне! Постоянно
недоедая в своей цитадели голода, он понаторел в монашеском
воздержании, и столь частое потребление пищи было внове его
желудку.ИзабеллаиСерафинатоже не жаловались, ибо
прожорливость не к лицу молодым дамам, которым полагается,
точно пчелкам, насыщаться росой и цветочной пыльцой. Пекущийся
о своей худобе Матамор, казалось, был в восторге от того, что
ему удалось затянуть кушак на следующую дырку, где вдобавок
свободно гулял язычок пряжки. Леандр зевал, щеголяя зубами.
Дуэньязадремала, и три складки дряблой кожи выпятились
валиками из-под ее склоненного подбородка.
Девочка, спавшая на другом конце скамьи, проснулась и
вскочила. Она откинула с лица черные как смоль волосы, которые
словно слиняли ей на лоб, настолько он был смугл. Но сквозь
загар проглядывала восковая бледность, тусклая, закоренелая
бледность. Ни кровинки на щеках с выступающими скулами. Кожа
растрескаласьмелкимичешуйкаминасиневатых губах, в
болезненной улыбке открывавших перламутровую белизну зубов. Вся
ее жизнь как будто сосредоточилась в глазах.
Они казались огромными на худеньком личике, а чернота,
ореолом окружавшая их, подчеркивала лихорадочно-таинственный
блеск этих глаз. Белки же казались почти голубыми,так
выделялись на них темные зрачки и так оттеняли их два ряда
густых длинных ресниц. В данный миг эти удивительные глаза,
прикованные к украшениям Изабеллы и Серафины, выражали детский
восторг и кровожадную алчность. Маленькая дикарка, конечно, не
подозревала, что эти мишурные драгоценности не имеют никакой
цены.Сверканиезолотогогалуна,переливыподдельного
венецианского жемчуга ослепили и зачаровали ее. Очевидно, она в
жизнисвоейневиделатакоговеликолепия. Ноздри ее
раздувались, легкий румянец выступил на щеках, злобная усмешка
искривила бледные губы, и зубы временами стучали дробно, как в
ознобе.
По счастью, никто из труппы не обратил внимания на жалкий
комок тряпья, сотрясаемый нервной дрожью, ибо дикое и жестокое
выражение мертвенно-бледного личика могло напугать хоть кого.
Не в силах совладать со своим любопытством, девочка
протянула тонкую смуглую и холодную ручку, похожую на обезьянью
лапку, и со сладострастным трепетом пощупала платье Изабеллы.
Этот потертый, залоснившийся на сгибах бархат казался ей
новехоньким, самым богатым, самым пушистым в мире.
Как ни легко было прикосновение, Изабелла обернулась,
увидела жест девочки и по-матерински ласково улыбнулась ей. Но
та, едва лишь почувствовала на себе посторонний взгляд, мигом
придала своему лицу прежнее тупое и сонливо-бессмысленное
выражение, показав такое врожденное мимическое мастерство,
которое сделало бы честь самой искушенной в своем ремесле
актрисе, и при этом протянула тоненьким голоском:
- Совсем как покров богородицы на алтаре.
Затем, опустив ресницы, черная бахрома которых доходила до
самых щек, она откинулась на спинку скамьи, сложила руки,
сплела большие пальцы и притворилась, будто заснула, сморенная
усталостью.
Долговязая растрепанная Мионетта объявила, что ужин готов,
и вся компания отправилась в соседнюю комнату.
Актеры отдали должное кушаньям дядюшки Чирригири и, хотя
не получили обещанных деликатесов, тем не менее утолили голод,
а главное, жажду, подолгу прикладываясь к бурдюку, который
совсем почти опал, точно полынка, откуда вышел весь воздух.
Все уже собрались встать из-за стола, как около харчевни
послышался лай собак и топот копыт. Затем раздался троекратный
властный и нетерпеливый стук, показывавший, что новый гость не
привык долго ждать. Мионетта бросилась в сени, отодвинула
засов, и, с размаху распахнув дверь, в комнату вошел мужчина,
окруженный сворой собак, которые чуть не сбили с ног служанку и
принялисьпрыгать, скакать, вылизывать остатки кушаний с
тарелок, мгновенно выполнив работу трех судомоек.
От хозяйской плетки, хлеставшей без разбора правых и
виноватых,сумятица, как по волшебству, улеглась; собаки
забились под скамьи, тяжело дыша, высунув язык, положив голову
на лапы или свернувшись клубком, а приезжий, с уверенностью
человека, который везде чувствует себя как дома, вошел, громко
звеня шпорами, в ту горницу, где ужинали комедианты. Чирригири,
держа берет в руке, семенил за ним с заискивающе-робким видом,
хотя был не из боязливых.
Приехавший остановился на пороге, небрежно коснулся рукой
края шляпы и равнодушным взором оглядел комедиантов, которые, в
свою очередь, отдали ему поклон.
Это был мужчина лет тридцати-тридцати пяти; белокурые
волосы, завитые в длинные локоны, обрамляли жизнерадостную
физиономию, раскрасневшуюся от ветра и быстрого движения. Глаза
у него были ярко-голубые, блестящие и выпуклые, нос слегка
вздернутый и приметно раздвоенный на конце. Рыжеватые усики,
нафабренные и закрученные кверху в форме запятых, служили
дополнением к эспаньолке, напоминавшей листик артишока. Между
усиками и бородкой улыбался румяный рот, причем тонкая верхняя
губа сглаживала впечатление чувственности, производимое полной,
красной, прорезанной поперечными бороздками нижнейгубой.
Подбородок круто загибался вниз, отчего эспаньолка стояла
торчком. Когда он бросил шляпу на скамью, обнажился белый
гладкий лоб, обычно защищенный от жарких солнечных лучей полями
шляпы, из чего явствовало, что у его обладателя до того, как он
покинул двор для деревни, был очень нежный цвет лица. В целом
весьобликоставлялприятное впечатление: веселость
беззаботногогулякивесьмакстати смягчала высокомерие,
присущеевельможе.Элегантныйкостюмвновьприбывшего
доказывал, что маркиз - ибо таков был его титул - даже из своей
глуши поддерживал связь с лучшими портными и модистками.
Просторный кружевной воротник был откинут на короткий
камзол ярко-желтого сукна, расшитый серебряным аграмантом,
из-под него на панталоны ниспадала волна тончайшего батиста.
Рукава этого камзола, или, вернее, курточки, открывали рубашку
до локтя; голубые панталоны, украшенные спереди каскадом лент
соломенного цвета, спускались чуть пониже колен до сафьяновых
сапогссеребрянымишпорами. Голубой плащ, окаймленный
серебряным галуном, подхваченный на одномплечебантом,
довершал весь наряд, быть может, чересчур франтоватый для
данного места и времени года, но нам достаточно двух слов,
чтобы оправдать его, - маркиз был приглашен на охоту красавицей
Иолантой и для этого случая разоделся в пух и прах, желая
поддержать свою давнюю репутацию, недаром он слыл щеголем на
Кур-ла-Рен, среди самых изысканных модников.
- Еды моим псам, овса моей лошади, ломоть хлеба с ветчиной
мне самому и каких-нибудь объедков моему егерю! - весело
крикнул маркиз, садясь с краю стола возле Субретки, которая при
виде такого блистательного кавалера встретила его зажигательным
взглядом и неотразимой улыбкой.
Чирригири поставил перед маркизом оловянную тарелку и
кубок, который Субретка с грацией Гебы наполнила до краев, а
маркиз осушил одним духом. Первые минуты былипосвящены
утолению охотничьего голода, самого свирепого из всех видов
голода, по жестокости своей равного тому, что у греков зовется
булимией; потом маркиз обвел взглядом стол и заметил сидевшего
подле Изабеллы барона де Сигоньяка, которого знал в лицо и
толькочтовстретил на дороге, когда вместе с другими
охотниками проезжал мимо повозки комедиантов.
Барон что-то нашептывал Изабелле, а она улыбалась ему той
томной, еле уловимой улыбкой, которую можно назвать лаской
души, выражающей скорее симпатию, нежели веселость, и которой
не обманешь человека, привычного к общению с женщинами, а в
такого рода опыте у маркиза не было недостатка. Теперь его уже
неудивлялоприсутствие Сигоньяка в бродячей труппе, и
презрение, которое внушал ему убогий вид бедняги барона,
значительно смягчилось. Намерение следовать за возлюбленной в
повозке Феспида, подвергаясь всем комическим и трагическим
случайностям кочевой жизни, казалось ему теперь проявлением
романтического склада и широтой натуры.Ондалпонять
Сигоньяку, что узнал его и сочувствует его побуждениям; однако
как человек поистине светский не стал открывать инкогнито
барона и всецело занялся Субреткой, осыпая ее
головокружительными комплиментами, частью искренними, частью
шутливыми, на которые она отвечала в тон, заразительно смеясь и
пользуясь случаем щегольнуть своими великолепными зубами.
Желая дать ход столь заманчивому приключению, маркиз счел
за благо показать себя вдруг страстным любителем и великим
знатоком театра. Он посетовал на то, что лишен в деревне
удовольствия, которое дает пищу уму, оттачивает речь, учит
тонким манерам и совершенствует нравы, и, обращаясь к Тирану,
очевидно, главе труппы, спросилего,нетлиутого
обязательств, которые помешали бы ему представить несколько
лучших пьес своего репертуара в замке Брюйер, где легко
соорудить сцену в бальной зале или в оранжерее.
Добродушно ухмыляясь в щетину своей окладистой бороды,
Тиран ответил, что это проще простого и что его труппа, лучшая
из всех странствующих по провинции, охотно предоставит себя в
распоряжение его светлости - "вся целиком, начиная от Короля и
кончая Субреткой", - добавил он с деланным простосердечием.
- Вот и отлично, - подхватил маркиз. - А с условиями
затруднений не будет, цену назначайте сами; нельзя торговаться
с Талией, музой, которую весьма чтит Аполлон и одинаково высоко
ставит и при дворе и в столице, а также и в захолустье, где
живут не такие уж простаки, как принято думать в Париже.
Сказав это и не преминув многозначительно пожать коленку
Субретке, не выказавшей ни капли испуга, маркиз встал из-за
стола, надвинул шляпу до бровей, жестом попрощался с актерами и
ускакал под дружный лай своей своры; он спешил опередить
труппу, чтобы отдать распоряжения к ее приему в замке.
Час был уже поздний, а в путь предстояло тронуться ранними
утром, так как замок Брюйер находился на порядочном расстоянии
от харчевни, и если берберийский конь в короткий срок может
проскакать три-четыре мили по проселочным дорогам, то повозка с
тяжелым грузом, запряженная порядком уже усталыми волами, будет
куда дольше тащиться по песчаной колее.
Дамыудалились за перегородку в чулан, где на пол
набросали сена; мужчины же остались в большой комнате и, как
могли, разместились на скамьях и табуретах.
IV. ПТИЧЬИ ПУГАЛА
Возвратимся теперь к девочке, которую мы оставили спящей
на скамейке, спящей сном чересчур глубоким, чтобы не быть
притворным. Ее повадки внушают нам справедливые подозрения, и
свирепая алчность, с какой ее дикие глазенки уставились на
жемчужное ожерелье Изабеллы, вынуждает нас следить за каждым ее
шагом.
И в самом деле, не успела затвориться за актерами дверь,
как она медленно подняла тяжелые темные веки, испытующим
взглядом осмотрела каждый угол комнаты и, убедившись, что все
ушли, соскользнула на пол, выпрямилась, привычным движением
отбросила со лба волосы, направилась к двери и бесшумно, точно
тень, растворила ее. С великой осторожностью, стараясь, чтобы
не щелкнул затвор, закрыла дверь и, неслышным шагом дойдя до
края изгороди, обогнула ее.
Теперь, не боясь, что ее увидят из дома, она припустилась
бегом, прыгая через канавки с застоявшейся водой, перескакивая
через стволы срубленных елей, перемахивая заросли вереска, как
лань, спасающаяся от погони. Длинные пряди волос хлестали ее по
щекам, точно черные змеи, а временами падали на лоб, заслоняя
глаза; тогда она на бегу с нетерпеливой досадой откидывала их
ладонью за уши; впрочем, ее проворные ножки не нуждались в
помощи зрения, - они вполне освоились с дорогой.
Насколько можно было судить при мертвом свете луны,
прикрытой тучей, словно бархатной полумаской, местность была
необычайно мрачная и зловещая. Одинокие ели, которым зарубки
для добывания смолы сообщали сходство с призраками зарезанных
деревьев, выставляли свои кровоточащие раны над краем песчаной
дороги, белеющей даже в ночной тьме. За ними в обе стороны
простирались темно-фиолетовые поля вереска, где грядой клубился
сероватый туман, в лучах ночного светила казавшийся хороводом
привидений, что само по себе могло вселить ужас в людей
суеверных или мало знакомых с природными особенностями этих
диких мест.
Девочка, должно быть привыкшая к фантасмагориям пустынного
пейзажа,невозмутимопродолжала свой стремительный путь.
Наконецонадостигла небольшого холма, увенчанного
двадцатью-тридцатью елями, образовавшими нечто вроде леска. С
необычайным проворством, без тени усталости, взобралась она
вверхпо крутому склону на вершину пригорка. Отсюда, с
возвышенности, она огляделась вокруг своими зоркими глазами,
казалось, пронизывавшими все покровы мрака, но, ничего не
увидев, кроме безбрежной пустыни, сунула два пальца в рот и
трижды свистнула, - от этого свиста путник, пробирающийся ночью
лесами, всегда втайне содрогается, хотя и приписывает его
пугливым неясытям или другим столь же безобидным тварям. Если
бы не пауза между каждым свистом, его можно было бы принять за
гуканье орланов, осоедов и сов,стольсовершеннобыло
подражание.
Вскоре поблизости зашевелилась груда листьев, поднялась
горбом, встряхнулась, как разбуженный зверь, и перед девочкой
медленно выросла человеческая фигура.
- Это ты, Чикита? - сказал проснувшийся. - Что нового? Я
уже перестал тебя ждать и вздремнул немного.
Тот, кого разбудил призыв Чикиты, был коренастый малый лет
двадцати пяти- тридцати, сухощавый, подвижной и, казалось,
готовый на любое нечистое дело; он мог быть браконьером,
контрабандистом, тайным солеваром, вором и разбойником: этими
благородными ремеслами он и занимался либо порознь, либо всеми
сразу - смотря по обстоятельствам.
Луч луны, упавший на него сквозь тучи, будто сноп света в
отверстие потайного фонаря, выхватил его из темной стены елей,
и подвернись тут зритель, он мог бы разглядеть и облик бандита,
и его нарочито разбойничий наряд. На лице, медно-красном от
загара, как у дикаря-караиба, сверкали глаза хищной птицы и
ослепительно-белые зубы с заостренными, точно у молодого волка,
клыками. Лоб, как у раненого, был повязан платком, сдерживавшим
копну жестких курчавых и непокорных волос, торчком стоявших на
макушке; на нем была синяя плисовая куртка, выцветшая от
долгого употребления, с монетами на проволочных ушках вместо
пуговиц, и широкие холщовые штаны; завязки от веревочных туфель
перекрещивались на крепких и сухопарых, как у оленя, икрах.
Наряд этот завершался широким краснымшерстянымпоясом,
несколько раз обмотанным вокруг туловища от бедер до подмышек.
Пояс оттопыривался посреди живота, указывая местонахождение
съестных припасов и капиталов; если бы малый повернулся, за
спиной его обнаружилась бы торчавшая сверху и снизу из-за пояса
огромная валенсийская наваха, одна из тех рыбовидных навах,
клинок которых укрепляется поворотом медного кольца и носит на
своей поверхности столько красных отметок, сколько хозяин ее
совершил убийств. Нам неизвестно, сколько кровавых зарубок
насчитывала наваха Агостена, но судя по его виду можно было, не
поступаясь справедливостью, заключить, что их немало.
Таков был знакомец Чикиты, с которым она поддерживала
какие-то таинственные отношения.
- Ну, как, Чикита? Видела ты что-нибудь примечательное в
харчевне дядюшки Чирригири? - спросил Агостен, ласково проводя
шершавой ладонью по волосам девочки.
- Туда приехала повозка, полная людей, - ответила Чикита.
- В сарай внесли пять больших сундуков, наверно, очень тяжелых,
потому что для каждого понадобилось два человека.
- Гм! - протянул Агостен. - Случается, путешественники для
пущей важности набивают сундуки камнями, видали мы такое.
- Но тут у трех молодых дам платья обшитызолотым
позументом, - возразила Чикита. - А у самой красивой на шее
нитка большущих белых зерен - при огне они отливают серебром;
ох, и какая же это красота! Какая роскошь!
- Жемчуг! Недурно! - сквозь зубы пробормотал бандит. -
Только б он не был фальшивым.Теперьегопревосходно
подделывают в Мурано, а у нынешних любезников нет никаких
нравственных правил!
- Милый Агостен, - вкрадчиво продолжала Чикита, - когда ты
перережешь горло той красивой даме, ты отдашь мне ожерелье?
- Только его тебе не хватало! Оно бы чудо как подошло к
твоейлохматойголове,ктвоей замурзанной рубашке и
канареечной юбчонке.
- Я столько раз выслеживала для тебя добычу и, когда от
земли подымался туман, бегала босиком по росе, не жалея ног,
лишь бы вовремя предупредить тебя. Ведь я ни разу не оставила
тебя голодным, таскала еду в твои тайники, хоть сама и щелкала
зубами от лихорадки, как цапля клювом на краю болота, из
последних сил продиралась сквозь заросли и колючки.
- Да, ты отважный и верный друг, - подтвердил бандит, -
однако ожерелье-то еще не у нас в руках. Сколько ты насчитала
мужчин?
- Ой, много! Один высокий и толстый, весь оброс бородой,
один старый, двое худых, один - похожий на лисицу и еще
молодой, с виду - дворянин, хоть и плохо одет.
- Шесть мужчин, - задумчиво произнес Агостен, считая по
пальцам. - Увы! Прежде это количество не смутило бы меня! Но я
остался один изо всей шайки. Есть у них оружие, Чикита?
- У дворянина есть шпага, а у длинного тощего - рапира.
- Ни пистолетов, ни пищалей?
- Не видала, разве что их оставили в повозке, - ответила
Чикита. - Но тогда Чирригири или Мионетта предостерегли бы
меня.
- Ну,что ж, попытаемся, устроим засаду, - решился
Агостен. - Пять сундуков, золотое шитье, жемчужное ожерелье.
Мне случалось работать и ради меньшего.
Разбойник и девочка вошли в лесок. Добравшись до самого
глухого места, они принялись раскидывать камни и валежник, пока
не докопались до засыпанных землей пяти-шести досок. Агостен
поднял доски, отбросил их в сторону и по пояс спустился в яму,
которую они прикрывали. Был ли это вход в подземелье или в
пещеру - обычное убежище разбойников? Или тайник, где он хранил
награбленное добро? Или же склеп, куда сваливал трупы своих
жертв?
Последнее предположение показалось бывсякомусамым
правдоподобным, если бы на месте действия были еще свидетели,
кроме громоздившихся на елях галок.
Агостен нагнулся, порылся на дне ямы, выволок наружу
человеческую фигуру, застывшую в неподвижности, как мертвое
тело, и без церемоний швырнул ее на край ямы. Ничуть не
смутившись таким обращением с покойником, Чикита за ноги
оттащила тело на некоторое расстояние, обнаружив неожиданную
для столь хрупкого создания силу. Продолжая свою жуткую работу,
Агостен достал из этой усыпальницы еще пять трупов, которые
девочка положила рядом с первым, улыбаясь, как юная ведьма,
готовящая себе кладбищенский пир. Зияющая могила, бандит,
который тревожит прах своих жертв, и девочка, что помогает ему
в этом нечестивом деле, - такая картина на фоне черных елей
могла бы привести в трепет любого храбреца.
Разбойник взял один из трупов, отнес на вершину холма и
придал ему стоячее положение, воткнув в землю кол, к которому
тот был привязан. В такой позе труп мог издалека сойти за
живого человека.
- Увы, до чего довели меня тяжелые времена, - горестно
вздохнул Агостен. - Вместо шайки бравых молодцов, владеющих
ножом и мушкетом под стать отборным солдатам, у меня остались
только чучела, одетые в лохмотья, пугала для проезжих -
безгласные созерцатели моих одиноких подвигов! Вот это был
Матасьерпес, храбрый испанец, мой закадычный друг, милейший
малый; своей навахой ой метил физиономии прохвостов не хуже,
чем кистью, обмакнутой в красную краску. Кстати, чистокровный
дворянин,горделив,будтопроизошелот бедра Юпитера,
подставлял дамам руку, высаживая их из кареты, и с королевским
величием обчищал горожан. Вот его плащ, его пояс, его сомбреро
с алым пером, - я благоговейно, точно реликвии, выкрал эти вещи
у палача и нарядил в них соломенное чучело, которое заменяет
юного героя, достойного лучшего удела. Бедный Матасьерпес! Ему
очень не хотелось, чтобы его вешали. И не то что он боялся
смерти - нет, в качестве дворянина он претендовал на право быть
обезглавленным. К несчастью, он не носил при себе своей
родословной, и ему пришлось умереть стоймя.
Вернувшись к яме, Агостен взял другое чучело, в синем
берете.
- А это Искибайвал - знаменитый храбрец, он был горяч в
деле, но порой проявлял слишком много рвения и крушил все
вокруг - а какого черта зря истреблять клиентуру? В остальном
он не был жаден к добыче, всегда довольствовался своей долей.
Золотом он пренебрегал и любил только кровь, - истый молодец! А
как он гордо держался под пыткой в тот день, когда его
колесовали среди площади в Ортеце! Регул н апостол Варфоломей
не терпеливее его сносили мучения. Это был твой отец, Чикита;
почти его память н помолись за упокой его души.
Девочка осенила себя крестом, н губы ее зашевелились,
очевидно, произнося слова молитвы.
Третье пугало со шлемом на голове в руках Агостена издало
лязг железа. На изодранном кожаном колете тускломерцал
железный нагрудный щит, а на бедрах болтались застежки. Бандит
для пущего блеска потер доспехи рукавом.
- Блеск металла во мраке внушает иногда благодетельный
ужас. Люди думают, что перед ними отпускные солдаты. А это был
истый рыцарь большой дороги - он действовал на ней, как на поле
брани, - хладнокровно, обдуманно, по всем правилам. Пистолетный
выстрел в упор похитил его у меня. Какая невозмутимая утрата!
Но я отомщу за его смерть!
Четвертый призрак, закутанный в редкий, как сито, плащ,
был, подобно остальным, почтен надгробным словом. Он испустил
дух во время пытки, из скромности не пожелав сознаться в своих
деяниях, с героической стойкостью отказываясь открыть не в меру
любопытному правосудию имена своих сотоварищей.
По поводу пятого, изображавшего Флоризеля изБордо,
Агостен воздержался от дифирамбов, ограничившись сожалением в
сочетании с надеждой. Флоризель, первый в провинции ловкач по
части карманных краж, был удачливее своих собратьев: он не
болтался на крюке виселицы, его не поливали дожди и не клевали
вороны. Он путешествовал за счет государства по внешним и
внутренним морям па королевских галерах. Этот, хотя и был
простым воришкой среди матерых разбойников, лисенок в стае
волков, однако подавал большие надежды и, пройдя выучку па
каторге, мог стать настоящим мастером; совершенство сразу не
дается. Агостен с нетерпением ждал, чтобы этот славный малый
сбежал с галер и вернулся к нему.
Шестойманекен,толстый и приземистый, в балахоне,
опоясанном широким кожаным ремнем, в широкополой шляпе, был
поставлен впереди остальных, как начальник команды,
- Этопочетноеместо по праву принадлежит тебе, -
обратился к пугалу Агостен, - тебе, патриарху благородной
вольницы, Нестору воровской братии, Улиссу клещей и отмычек, о
великий Лавидалот, мой воспитатель и наставник. Ты посвятил
меня в рыцари больших дорог, из нерадивого школяра выпестовал
опытного головореза. Ты обучил меня пользоваться воровским
наречиеми принимать в опасную минуту любой облик, как
блаженной памяти протей; ты обучил меня с тридцати шагов
попадать в сучок на доске, гасить выстрелом свечу, как ветерок
проскальзывать в замочную скважину, точно в шапке-невидимке
шмыгатьпочужимдомам, безо всякой волшебной палочки
отыскивать самые хитрые тайники. Сколькоглубокихистин
преподал ты мне, великий мудрец, какими убедительными доводами
доказал, что работа удел дураков! О, зачем мачехе-судьбе угодно
было уморить тебя голодом в пещере, где все входы и выходы
охраняли солдаты, но куда сами они не смели проникнуть, - кому
охота, будь то трижды храбрец, лезть в логово льва? Даже
умирая, он может когтями или зубами прикончить с полдюжины
молодцов. А теперь ты, чьим недостойным преемником мне довелось
стать, возьми на себя умелое предводительство этим смехотворным
отрядом воображаемых солдат, соломенных вояк, призраками тех,
кого мы утратили и кто, даже успокоясь навек, подобно мертвому
Сиду, способен выполнить свое отважное дело. Ваших теней,
доблестные разбойники, достанет на то, чтобы обобрать этих
лодырей.
Покончив со своей задачей, бандит пошел взглянуть, какое
впечатление производят с дороги его ряженые. У соломенных
бандитов вид был довольно свирепый и устрашающий - с перепугу
всякиймогобмануться,узрев их во мраке ночи или в
предутренней мгле, в тот смутный час, когда старые придорожные
ветлы с обломанными ветвями похожи на людей, грозящих кулаком
или заносящих нож.
- Агостен, ты забыл вооружить их! - напомнила Чикита.
- В самом деле, и как я это упустил? - ответил бандит. -
Правда, и у величайших гениев бывают минуты рассеянности.
Впрочем, это дело поправимое.
И он всунул в неподвижные руки чучел старые стволы
мушкетов, ржавые шпаги и даже просто палки, нацелив их, как
дула; с таким арсеналом шайка на вершине холма приобрела в
достаточной мере грозное обличие.
- От деревни до трактира, где можно пообедать, перегон
довольно длинный, значит, выедут они часа в три утра. И когда
будут проезжать мимо засады, едва только начнет светать, что
всего благоприятнее для наших воинов. Дневной свет выдал бы их,
а ночной мрак сделал бы вовсе невидимыми. Пока что вздремнем
немного. Колеса в повозке немазаные, их скрип, от которого
разбегаются даже волки, будет слышен издалека и разбудит нас.
Наш брат спит, как кошки, вполглаза, так что мы мигом будем на
ногах!
С этим Агостен улегся на сноп вереска. Чикита прикорнула
возле него, чтобы воспользоваться краем валенсийского плаща,
служившего ему одеялом, и хоть немного согреть свое бедное
тельце, которое трясла лихорадка. Вскоре ей сделалось тепло,
зубы перестали стучать, и она перекочевала в царство снов. Мы
вынуждены признаться, что в ее детских грезах не витали розовые
херувимчики с белыми крылышками вместо шейных платочков, не
блеяли чисто вымытые барашки, украшенные ленточками, и не
возвышались леденцовые дворцы с цукатными колоннами. Нет, ей
снилась отрубленная голова Изабеллы, которая держала в зубах
жемчужное ожерелье и прыгала из стороны в сторону, стараясь
увернуться от протянутых рук девочки. Чикита так металась во
сне, что будила Агостена, и он ворчал, прерывал храп:
- Если ты не угомонишься, я отправлю тебя пинком в овраг
барахтаться с лягушками.
Чикита знала, что Агостен слов на ветер не бросает, и
теперь боялась шевельнуться. Вскоре только ровное дыхание обоих
выдавало присутствие живых тварей в этом мрачном безлюдии.
Посреди ланд бандит и его маленькая сообщница еще пили
блаженный напиток из черной чаши сна, когда в харчевне "Голубое
солнце" погонщик, постучав палкой оземь, разбудил актеров и
сказал, что пора трогаться в путь.
Все кое-как разместились в повозке на торчавших уступами
сундуках, и Тиран сравнил себя с небезызвестным Полифемом,
возлежавшим на гребне горы, что не помешало ему тут же
захрапеть во всю мочь; женщины забрались в самый дальний конец
под навес и довольно удобно устроились на валике из свернутых
декораций. Несмотря на ужасающий скрип колес, которые стонали,
визжали, рычали, хрипели, путники забылись тяжелым сном с
нелепыми, несвязными кошмарами, где грохот и лязг повозки
превращался в рев диких зверей или в крики умерщвляемых
младенцев.
Сигоньяк, возбужденный новизной приключения исуетой
кочевой жизни, столь отличной от монастырской тишины в его
родном замке, один шагал рядом с фургоном. Он мечтал о нежной
прелестиИзабеллы, чья красота и скромность скорее были
свойственны благородной девице, нежели странствующей актрисе, и
старался придумать, как бы заслужить ее любовь, не подозревая,
что дело уже сделано, что он затронул самые чувствительные
струны ее души и милая девушка отдаст ему сердце в тот же миг,
когда он об этом попросит. Робкий барон воображал уйму страшных
и необычайных приключений, самоотверженных подвигов в духе
рыцарских романов, чтобы иметь повод к дерзкому признанию, от
которого у него заранее захватывало дух; а между тем это
немыслимое признание уже было ясно выражено огнем его глаз,
дрожью в голосе, приглушенными вздохами, неловким вниманием,
которым он окружал Изабеллу, и рассеянными ответами на вопросы
других комедиантов. Хотя он не произнес ни слова о любви, у
молодой женщины на этот счет не оставалось сомнений.
Забрезжило утро. По краю равнины протянулась полоска
бледного света, и на ней четко, несмотря на расстояние,
обрисовались черные контуры трепещущего вереска и даже кончики
трав. Тронутые первым лучом лужицы засверкали, как осколки
разбитого зеркала. Послышались легкие шорохи, и в недвижном
воздухе вверх потянулись дымки, говоря о том, что в разных
точках этой пустыни возобновилась деятельнаячеловеческая
жизнь. На порозовевшей ленте зари возник странный силуэт,
похожий издали на циркуль, которым невидимый геометр вздумал бы
измерять ланды. Это пастух на ходулях, точногигантский
паук-сенокосец, шагал по пескам и болотам.
Зрелище это не было внове для Сигоньяка и не занимало его;
но, несмотря на глубокое раздумье, он все же обратил внимание
на блестящую точку, сверкавшую в густой еще тени той купы елей,
где мы оставили Агостена и Чикиту. Это не мог быть светляк;
пора,когда любовь зажигает червяков своим фосфорическим
сиянием, миновала за несколько месяцев до того. Может быть, то
смотрела из темноты одноглазая ночная птица? Точка ведь была
одна. Но такое предположение не удовлетворилоСигоньяка;
мерцающий огонек напоминал скорее зажженный фитиль мушкета.
А повозка меж тем продолжала путь. Сигоньяк, приблизившись
к ельнику вместе с ней, различил на краю холма странные фигуры,
расположенные группой, как бы в засаде, и еще неясно очерченные
первыми лучами рассвета, но, ввиду полной их неподвижности, он
решил, что это попросту старые пни, посмеялся в душе над своими
страхами и не стал будить актеров, как собрался было сперва.
Повозка продвинулась еще на несколько шагов. Блестящая
точка, с которой Сигоньяк не сводил глаз, переместилась.
Длинная струйка огня прорезала облако беловатого дыма; гулко
прогремел выстрел, и пуля, сплющившись, ударилась об ярмо над
головами волов, которые шарахнулись в сторону и потянули за
собой повозку, но куча песка, по счастью, задержала ее на краю
канавы.
Актеры вмиг проснулись от выстрела и толчка; молодые
женщиныподняли пронзительный крик. Только видавшая виды
старухамолча,предосторожностиради,переложиласвою
наличность - две-три штуки дублонов - из-за пазухи в башмак.
Встав наперерез повозке, из которой пытались выбраться
актеры, Агостен обмотал вокруг локтя валенсийский плащ и
потрясал навахой, громовым голосом выкрикивая:
- Кошелек или жизнь! Сопротивляться бесполезно. Малейшее
неповиновение, и мой отряд изрешетит вас!
Пока разбойник ставил традиционные для большой дороги
условия, барон, чья гордая кровь не могла стерпеть наглость
подобного проходимца, преспокойно вынул шпагу из ножен и
набросился на него. Агостен отражал удары плащом и ждал
благоприятной минуты, чтобы швырнуть в противника наваху;
уперев рукоятку в локтевой сгиб, он резким взмахом направил
лезвие в живот Сигоньяку, который, на свою удачу, не отличался
дородностью. Легким движением отстранился он от смертоносного
острия: нож пролетел мимо. Агостен побледнел -онбыл
обезоружен и знал, что отряд соломенных пугал не придет ему на
помощь. Тем не менее, рассчитывая вызвать замешательство, он
закричал:
- Эй, вы там! Пли!
Комедианты испугались обстрела, отступили и спрятались за
повозку, где женщины визжали, как гусыни, которых ощипывают
заживо. Даже Сигоньяк при всей своей храбрости пригнул голову.
Чикита, раздвинув ветки, наблюдала происходящее из-за
куста, а теперь, когда увидела, в какое опасное положение попал
ее друг, поползла, точно ящерица, по дорожной пыли, незаметно
подобрала нож, вскочила на ноги и протянула наваху бандиту.
Ничто не идет в сравнение с той дикой гордостью, которая
озаряла бледное личико девочки; черные глаза метали молнии,
ноздри трепетали, словно крылья ястреба, между приоткрытыми
губами виднелись два ряда зубов, блестевших в свирепом оскале,
как у затравленного зверька. Все ее существо дышало неукротимой
негодующей злобой.
Агостен вторично замахнулся ножом,и,бытьможет,
приключения барона де Сигоньяка оборвались бы в самом начале,
если бы чьи-то железные пальцы в самый критический миг не
стиснули руку бандита. Эти пальцы жали, как тиски, когда
прикручивают винт, сминая мускулы и круша кости, от них
вздувались жилы и кровь выступала из-под ногтей. Агостен делал
отчаянные попытки высвободить руку; обернуться он не мог, барон
всадил бы острие шпаги ему в спину; он пытался отбиваться левой
рукой, а сам чувствовал, что правая, взятая в тиски, будет
оторвана от плеча вместе со всеми жилами, если он не перестанет
сопротивляться.Больстала нестерпимой, онемевшие пальцы
разжались и выпустили нож.
Избавителем Сигоньяка оказался Тиран, - подойдя сзади, он
удержал руку Агостена. Но вдруг он громко вскрикнул:
- Что за черт? Какая гадюка укусила меня? Чьи-то острые
клыки вонзились мне в ногу!
Действительно, Чикита, как собачонка, укусила его за икру,
рассчитывая, что он обернется. Тиран, не разжимая руки, пинком
отшвырнул девочку шагов на десять. Матамор, как кузнечик,
согнул под острым углом свои длинные конечности, наклонился,
поднял нож, закрыл его и спрятал в карман.
В течение этой сцены солнце мало-помалу выплыло из-за
горизонта; часть розовато-золотого диска виднелась уже над
полосойланд, и под его беспощадными лучами чучела все
явственнее теряли сходство с людьми.
- Вот так так! - воскликнул Педант. - Мушкеты этих вояк,
должно быть, медлили выстрелить по причине ночной сырости. А
сами они не очень-то храбры, - видят, что их начальник в
опасности, и стоят как вкопанные, подобно межевым столбам у
древних!
- У них есть на то веские основания, - объяснил Матамор,
взбираясь на пригорок, - это чучела, сделанные из соломы,
наряженные в лохмотья, вооруженные ржавым железом и незаменимые
для того, чтобы отпугивать птицотвишневыхсадови
виноградников.
Шестью пинками он спихнул вниз все шесть карикатурных
истуканов, и те растянулись на пыльной дороге в комических
позахмарионеток,укоторыхотпустилипроволоку.Их
распластанные тела казались шутовской и вместе с тем жуткой
пародией на трупы, усеивающие поле брани.
- Можете выйти, сударыни, - сказал барон, обращаясь к
актрисам, - бояться больше нечего, опасность была мнимая.
Агостен стоял, понурив голову, сраженный провалом своей
затеи, которая обычно действовала без отказа, настолько сильна
человеческая трусость и у страха велики глаза. Подле него
жалась Чикита, испуганная, растерянная, взбешенная, как ночная
птица, застигнутая врасплох светом дня. Бандит боялся, что
актеры,воспользовавшисьсвоимчисленнымпреимуществом,
расправятся с ним сами или отдадут его в руки правосудия; но
комедия с чучелами рассмешила их, и они хохотали все, как один.
Смех же по своей природе чужд жестокости; он отличает человека
от животногои,согласноГомеру,являетсядостоянием
бессмертныхиблаженныхбогов, которые всласть смеются
по-олимпийски в долгие досуги вечности.
Тиран, человек от природы добродушный, разжав пальцы, но
все же придерживая бандита, обратился к нему трагическим
театральным басом, которым пользовался иногда и в обыденной
жизни:
- Ты, негодяй, напугал наших дам, и за это тебя следовало
вздернуть без дальних слов; но если они, как я полагаю, по
доброте сердечной, тебе простят, я не потащу тебя к судье.
Ремесло доносчика мне не по вкусу, не мое дело снабжать дичью
виселицу. К тому же хитрость твоя остроумна и забавна, - ничего
не скажешь, ловкий способ выуживать пистоли у трусливых мещан.
Как актер, искушенный в уловках и выдумках, я ценю твою
изобретательность и потому склонен к снисхождению. Ты отнюдь не
просто вульгарный и грубый вор, и было бы жаль помешать тебе в
столь блестящей карьере.
- Увы! Я не могу избрать себе иную, - отвечал Агостен, - и
достоин сожаления больше, чем вы думаете. Я остался один изо
всей моей труппы, а состав ее был не хуже вашего - палач отнял
у меня актеров и на первые, и на вторые, и на третьи роли. И
теперь весь спектакль на театре большой дороги мне приходится
разыгрывать самому, говоря на разные голоса и наряжая чучела
разбойниками, чтобы люди думали, будто за моей спиной целая
шайка. Да, грустная мне выпала доля! Вдобавок малокто
пользуется моей дорогой, слава у нее дурная, вся она изрыта
ухабами, неудобна и для пеших, и для конных, и для экипажей,
ниоткуда она не идет и никуда не ведет, а приобрести лучшую у
меня нет средств: на каждой более оживленной дороге есть своя
братчина. По мнению лодырей, которые трудятся, путь вора усеян
розами, - нет, на нем много терний! Я бы не прочь стать честным
человеком; но как прикажете мне сунуться к городским воротам с
такой зверской рожей и в таких дикарских отрепьях? Сторожевые
псы ухватили бы меня за икры, а часовые - за ворот, если бы
такой у меня был. Вот теперь провалилось мое предприятие, а
было оно так тщательно продумано и подстроено и дало бы мне
возможность прожить месяца два и купить мантилью бедняжке
Чиките. Мне не везет, я родился под заклятой звездой. Вчера
вместообедамнепришлось потуже затянуть пояс. Своей
неуместной храбростью вы отняли у меня кусок хлеба, и уж раз
мне не удалось вас ограбить, так не откажите мне в подаянии.
- Это будет только справедливо, - согласился Тиран, - мы
помешали тебе в твоем промысле и, значит, должны возместить
убытки. Вот возьми две пистоли -выпей за наше здоровье.
Изабелла достала из повозки большой кусок материи и
протянула его Чиките.
- А я лучше хочу ожерелье из белых зерен, - сказала
девочка, бросив алчный взгляд на бусы. Актриса отстегнула их и
надела на шею маленькой воровки. Не помня себя и онемев от
восторга, Чикита смуглыми пальчиками щупала белые зерна и
нагибала голову, силясь увидеть ожерелье на своей щуплой груди,
потом внезапно подняла голову, откинула назад волосы, обратила
наИзабеллусверкающие глаза и с какой-то удивительной
убежденностью произнесла: - Вы добрая - вас я никогда не
убью...
Одним прыжком она перемахнула через канаву, взбежала на
пригорок, уселась там и стала разглядывать свое сокровище.
Агостен же выразил благодарность поклоном, подобрал свои
исковерканные пугала, отнес их в лесок и зарыл там в ожидании
лучшего случая. После того как воротился погонщик, доблестно
улепетнувшийотмушкетного выстрела, предоставив седокам
выпутываться как знают, фургон тяжело стронулся с места и
покатил дальше.
Дуэнья вытащила дублоны из башмака и вновь украдкой
водворила их в кармашек.
- Вы держали себя, как герой романа, - сказала Изабелла
Сигоньяку. - Под вашей охраной можно путешествовать без страха.
Как храбро напали вы на разбойника, считая, что ему на помощь
бросится целая шайка, вооруженная до зубов!
- Это ли настоящая опасность? Попусту небольшая встряска!
- скромно возразил барон. - Чтобы оберечь вас, я разрубил бы
наотмашь от черепа до пояса любого великана, я обратил бы в
бегство орду сарацинов, сразился бы в клубах дыма и пламени с
дельфинами, гидрами и драконами, пересек бы заколдованные чащи,
полные волшебных чар, спустился бы в ад, как Эней, и притом без
золотой ветви. Под лучами ваших прекрасных очей все мне было бы
легко, ибо ваше присутствие и даже одна мысль о вас вселяют в
меня сверхчеловеческую силу.
Его красноречие, хоть и страдало некоторым преувеличением
и, как сказал бы Лонгин, азиатской гиперболичностью, однако
было вполне искренним. Изабелла не усомнилась ни на миг, что
Сигоньяк способен ради нее свершить все этилегендарные
подвиги, достойные Амадиса Галльского, Эспландиона и Флоримара
Гирканского. И она была права: неподдельное чувство диктовало
эти пышные фразы нашему барону, в ком любовь час от часу
разгоралась все сильнее. Для влюбленного даже самые громкие
слова всегда слишком бледны. Серафина, слушая речи Сигоньяка,
не могла сдержать улыбку, ибо всякая молодая женщина склонна
находить смешными любовные излияния, обращенные к другой, -
будь они адресованы ей, она сочла бы их как нельзя более
естественными. Серафине пришла было в голову мысль испытать
силу своих чар па Сигоньяке и попытаться отбить его у подруги;
однако искушение длилось недолго. Не будучи по-настоящему
корыстной, Серафина полагала, что красота - это бриллиант,
которому нужна золотая оправа. Она обладала бриллиантом, но не
золотом, барон же был так безнадежно беден, что не мог ей
доставить не только оправу, а хотя бы футляр. Решив, что такие
романтические прихоти хороши лишь для простушек, а не для
героинь, Серафина припрятала кокетливый взгляд, предназначенный
сразить Сигоньяка, и вновь приняла равнодушно-безмятежный вид.
В повозке воцарилось молчание, и сон начал смыкать веки
путников, когда погонщик объявил:
- А вот и замок Брюйер!
V. У ГОСПОДИНА МАРКИЗА
Под лучами утреннего солнца замок Брюйер представал в
особо выигрышном свете. Владения маркиза были расположены по
кромке ланд среди тучной земли, и последние белые волны
бесплодныхпесковразбивалисьо стены парка. В резком
противоречии с окружающей скудостью, здесь все дышало изобилием
и радовало глаз всякого, кто входил сюда, - это был поистине
благодатный остров посреди океана уныния.
Облицованный красивым камнем ров снизу окаймлял ограду
замка, не закрывая ее. На дне рвазеленымиквадратами
переливалась свежая, чистая вода, не замутненная ряской, что
свидетельствовало о постоянном уходе. Через ров был переброшен
построенный из кирпича и камня мост с парапетом на балясинах,
настолько широкий, что по нему могли проехать две кареты. Мост
этот приводил к великолепной кованой решетке - настоящему
образцу кузнечного искусства, казалось, вышедшему из рук самого
Вулкана. Створки ворот были укреплены на двух четырехугольных
металлическихстолбах ажурной работы, выкованных в форме
капителей и державших архитрав,надкоторымкрасовался
замысловатый орнамент в виде куста с листьями и цветами,
симметрично ниспадавшими на обе стороны. В центре этих сложных
орнаментальныхпереплетений сверкал герб маркиза, имеющий
расположенные в шахматном порядке червленые клетки на золотом
поле, а по бокам - двух щитодержателей в образе дикарей. По
верху решетки плавные волюты, подобные росчеркам каллиграфов на
веленевойбумаге,былиутыканыжелезнымиостролистыми
артишоками,предназначенными отпугивать мародеров, которые
изловчились бы прыгнуть с моста во внутренний двор через угол
решетки. Позолоченные цветы и другие украшения, ненавязчиво
вкрапленные в строгую простоту металла, смягчалигрозную
неприступность кованой ограды и лишь подчеркивали ее пышное
изящество. Въезд был, можно сказать, царственный, и, когда
лакей в ливрее маркиза распахнул ворота, волы, запряженные в
повозку, в нерешительности остановились, словно ослепленные
окружающим великолепием и смущенные своим деревенским видом.
Только с помощью остроконечной палки удалось их сдвинуть с
места. Честные животные по скромности своей не подозревали, что
хлебопашество кормит вельмож.
В самом деле, через такие ворота пристало бы въезжать
толькозолоченымкаретамсбархатнымисиденьями, с
венецианскими стеклами в дверцах или с фартуками из кордовской
кожи; но театр пользуется особыми преимуществами, и повозка
Феспида всюду имеет свободный доступ.
Посыпанная песком аллея, одной ширины с мостом, вела к
замку, пересекая сад или цветник, разбитый по последней моде.
Ровноподстриженнаябуксоваяизгородьделиласадна
прямоугольники, где, как разводы на штофном полотнище, в
строжайшей симметрии расстилалась зелень растений, - ножницы
садовника ни одному листочку не позволяли подняться выше
другого, и, как ни сопротивлялась природа, здесь она была
превращена в смиренную служанку искусства. Посреди каждого
квадрата возвышалась статуя богини или нимфы в мифологически
игривой позе на подделанный под Италию фламандский манер.
Разноцветный песок служил фоном для этих растительных узоров,
которые и на бумаге не получились бы аккуратнее.
Насерединесадавтораяаллеятойже ширины
перекрещивалась с первой, но не под прямым углом, а вливаясь в
круглую площадку с фонтаном в центре, который представлял собой
груду камней, служивших пьедесталом малютке Тритону, а тот дул
в раковину, разбрызгивая струйки жидкого хрусталя.
Цветники замыкались рядами коротко подстриженных грабов,
которые осень уже успела позолотить. Узнать эти деревья было
мудрено, так мастерски их превратили в портик с аркадами, в
проемы которых открывалисьдалекиеперспективыивиды
окружающей природы, как нельзя лучше подобранные для услады
глаз. Вдоль главной аллеи выделялись своей темной, неизменно
зеленой листвой тисы, подстриженные поочередно пирамидами,
шарами и урнами и выстроенные в ряд, как слуги для встречи
гостей.
Вся эта роскошь несказанно восхитила бедных комедиантов,
которые редко бывали званы втакиепоместья.Серафина
исподтишка разглядывала невиданные чудеса, решая про себя
подставить ножку Субретке и не допустить, чтобы внимание
маркиза направилось по ложному пути; по ее мнению, на этого
Алькандра в первую голову могла претендовать героиня. С каких
1
;
,
,
"
2
"
3
.
4
,
,
5
,
:
,
6
7
.
,
8
,
,
9
,
10
,
11
,
.
12
,
13
,
14
.
15
,
16
,
,
17
,
18
,
.
19
,
,
20
,
21
,
,
,
22
,
23
.
,
24
,
25
.
,
,
26
,
-
27
.
28
,
29
,
30
.
31
,
,
,
32
.
33
,
34
.
35
,
36
,
,
,
37
,
,
38
,
39
,
40
,
41
,
42
.
,
43
,
-
44
,
45
.
,
46
,
47
.
,
48
,
,
49
.
50
,
,
.
51
,
,
,
52
.
,
53
,
,
54
.
,
55
,
,
56
,
-
,
.
57
:
58
,
,
59
,
-
60
61
.
,
62
,
,
,
,
63
,
64
.
65
,
-
,
,
66
,
67
.
68
,
,
69
,
70
,
.
71
,
72
.
73
,
74
,
,
,
75
76
,
77
,
,
78
.
79
,
80
.
81
-
?
82
,
.
83
,
!
84
,
85
,
,
,
,
86
!
87
-
,
-
,
88
89
,
-
-
90
.
!
91
-
,
92
,
93
?
94
-
,
,
95
,
;
96
,
97
-
,
,
98
,
,
.
99
,
,
100
,
,
101
,
102
,
,
103
104
.
,
!
,
105
,
106
.
,
,
107
,
!
108
-
,
,
,
-
109
,
-
,
110
.
111
,
112
113
.
-
,
114
,
!
115
-
,
116
,
117
!
;
118
,
,
,
119
.
120
-
.
121
,
,
-
122
,
,
123
,
124
.
125
-
!
-
.
-
126
,
.
127
-
,
,
!
-
,
128
.
-
129
,
,
130
,
131
;
,
!
132
-
!
,
133
!
-
,
134
.
135
-
,
!
-
136
,
,
,
137
,
138
.
139
-
,
140
,
-
141
.
,
142
,
!
143
-
,
-
,
,
-
144
,
145
,
146
.
147
148
.
149
-
,
-
150
.
-
,
,
!
,
151
,
!
152
!
153
,
154
,
,
155
,
,
.
156
,
157
,
,
158
,
,
159
,
,
160
.
"
161
"
,
162
,
163
,
,
164
.
165
,
166
,
,
167
,
-
168
.
,
169
.
170
-
,
,
171
,
;
.
172
173
.
,
174
,
;
175
,
,
176
-
.
-
177
-
;
178
,
179
.
,
,
180
.
,
181
,
,
,
,
182
,
.
183
-
,
184
;
185
-
186
,
,
,
187
,
.
188
-
;
189
190
,
-
191
,
-
192
.
!
193
-
.
194
-
,
195
,
!
-
196
.
197
198
,
-
!
199
,
200
,
201
.
,
202
,
,
203
,
.
204
,
,
,
205
,
206
.
,
.
207
,
208
-
.
209
,
,
210
.
,
211
,
.
212
,
,
213
.
.
214
,
215
.
216
.
217
,
,
218
,
-
219
.
,
220
221
.
,
222
,
223
.
,
,
224
,
225
.
,
226
.
,
227
.
228
,
,
229
,
,
230
.
231
,
232
,
,
233
-
.
234
,
235
,
236
,
.
237
,
238
,
,
.
239
,
,
240
-
.
241
,
,
242
-
243
,
,
244
245
,
:
246
-
.
247
,
,
248
,
,
,
249
,
,
250
.
251
,
,
252
.
253
,
254
,
,
255
,
,
,
256
,
,
.
257
-
,
258
.
259
,
,
260
.
,
261
,
,
,
,
262
,
263
,
,
264
,
.
265
,
266
,
,
,
;
267
,
,
,
268
,
,
269
,
,
,
270
,
,
.
,
271
,
-
,
272
.
273
,
274
,
,
275
,
.
276
-
;
277
,
,
278
,
.
279
-
,
,
280
.
,
281
,
282
,
.
283
,
284
,
,
285
,
.
286
,
287
.
,
288
,
289
,
,
,
290
,
.
291
:
292
,
293
.
294
,
-
-
295
.
296
297
-
,
,
298
-
.
299
,
,
,
,
300
;
,
301
,
302
.
,
303
,
,
304
,
,
305
,
,
306
,
-
307
,
308
,
309
-
-
,
.
310
-
,
,
311
-
!
-
312
,
,
313
314
.
315
316
,
,
317
.
318
,
319
,
,
320
;
321
,
322
,
323
.
324
-
,
325
,
,
326
,
,
,
327
,
,
328
.
329
,
330
,
,
331
.
332
,
333
,
334
.
335
,
;
336
337
,
338
,
,
339
,
,
340
.
341
,
342
343
.
,
344
,
,
,
345
,
,
,
346
,
,
,
347
,
348
,
349
.
350
,
351
,
,
352
,
353
-
"
,
354
"
,
-
.
355
-
,
-
.
-
356
,
;
357
,
,
358
,
,
359
,
.
360
361
,
,
-
362
,
,
363
;
364
,
.
365
,
366
,
367
,
368
-
,
369
,
,
370
.
371
,
372
;
,
373
,
.
374
375
376
.
377
378
379
380
381
382
,
383
,
,
384
.
,
385
,
386
,
387
.
388
,
,
389
,
390
,
,
391
,
,
,
392
,
,
393
,
.
,
,
394
,
,
395
,
.
396
,
,
,
397
,
,
398
,
,
399
,
.
400
,
,
,
401
;
402
;
,
403
,
-
.
404
,
405
,
,
406
.
,
407
408
,
409
,
.
410
-
,
411
,
412
,
413
414
.
415
,
416
,
.
417
,
418
-
,
.
419
,
,
420
.
,
421
,
,
422
,
,
,
423
,
,
424
,
-
,
425
,
,
426
.
427
,
428
,
,
429
.
430
,
431
,
,
,
432
.
433
-
,
?
-
.
-
?
434
.
435
,
,
436
-
,
,
,
,
437
;
,
438
,
,
:
439
,
440
-
.
441
,
,
442
,
,
443
,
,
444
.
,
-
445
,
-
,
446
-
,
,
447
.
,
,
,
448
,
449
;
,
450
,
451
,
;
452
,
,
.
453
,
454
.
455
,
456
;
,
457
-
458
,
,
459
460
,
461
.
,
462
,
,
463
,
,
.
464
,
465
-
.
466
-
,
,
?
-
467
?
-
,
468
.
469
-
,
,
-
.
470
-
,
,
,
471
.
472
-
!
-
.
-
,
473
,
.
474
-
475
,
-
.
-
476
-
;
477
,
!
!
478
-
!
!
-
.
-
479
.
480
,
481
!
482
-
,
-
,
-
483
,
?
484
-
!
485
,
486
.
487
-
,
488
,
,
,
489
.
490
,
,
491
,
,
492
.
493
-
,
,
-
,
-
494
-
.
495
?
496
-
,
!
,
,
497
,
,
-
498
,
-
,
.
499
-
,
-
,
500
.
-
!
!
501
.
,
?
502
-
,
-
.
503
-
,
?
504
-
,
,
-
505
.
-
506
.
507
-
,
,
,
,
-
508
.
-
,
,
.
509
.
510
.
511
,
,
512
-
.
513
,
,
514
.
515
-
?
,
516
?
,
517
?
518
519
,
,
520
.
521
,
,
522
,
,
523
,
.
524
,
525
,
526
.
,
527
,
528
,
,
,
529
.
,
,
530
,
,
531
,
-
532
.
533
,
534
,
,
535
.
536
.
537
-
,
,
-
538
.
-
,
539
,
540
,
,
-
541
!
542
,
,
,
543
;
,
544
,
.
,
545
,
,
,
546
,
,
547
.
,
,
548
,
-
,
,
549
,
550
,
.
!
551
,
.
552
-
,
553
.
,
554
,
.
555
,
,
556
.
557
-
-
,
558
,
559
-
?
560
,
.
561
,
-
!
562
,
563
!
564
.
,
;
565
.
566
,
,
567
,
.
568
569
.
570
,
.
571
.
572
-
573
.
,
.
574
-
,
575
,
-
,
,
.
576
.
!
577
!
578
,
,
,
,
579
,
,
.
580
,
581
,
582
.
583
,
,
584
,
585
.
,
586
,
:
587
,
588
.
589
.
,
590
,
591
,
,
592
,
;
593
.
,
594
.
595
,
,
,
596
,
,
597
,
,
598
-
,
-
599
,
-
,
600
,
,
,
601
,
.
602
,
603
.
604
,
605
;
606
,
,
607
,
-
608
,
609
.
610
,
,
611
,
!
,
-
612
,
613
,
,
-
614
,
,
?
615
,
616
.
,
617
,
618
,
,
,
619
,
,
620
,
.
,
621
,
,
622
.
623
,
,
624
.
625
-
626
,
627
,
,
628
,
629
.
630
-
,
!
-
.
631
-
,
?
-
.
-
632
,
.
633
,
.
634
635
,
,
,
636
;
637
.
638
-
,
,
639
,
,
.
640
,
,
641
.
,
642
.
643
.
,
,
644
,
.
645
,
,
,
646
!
647
.
648
,
,
649
,
650
,
.
,
651
,
.
652
,
653
,
654
,
,
655
.
,
656
,
657
,
658
.
659
,
,
,
:
660
-
,
661
.
662
,
,
663
.
664
.
665
666
,
"
667
"
,
,
668
,
.
669
-
670
,
,
671
,
672
;
673
674
.
,
,
675
,
,
,
676
,
,
677
678
.
679
,
680
,
681
,
.
682
,
683
,
,
684
,
,
,
685
,
686
,
687
.
688
,
689
,
,
690
;
691
,
692
,
,
,
693
,
694
.
,
695
.
696
.
697
,
,
,
698
699
.
,
700
.
,
701
,
,
702
703
.
,
704
,
705
.
,
706
-
,
.
707
;
708
,
,
709
,
,
710
.
;
711
,
712
,
.
,
713
?
714
.
;
715
.
716
.
,
717
,
,
718
,
,
719
,
,
,
720
,
,
721
,
.
722
.
723
,
,
.
724
;
725
,
,
,
726
,
727
,
,
,
728
.
729
;
730
.
731
,
,
732
-
-
-
-
.
733
,
734
,
735
,
:
736
-
!
.
737
,
!
738
739
,
,
740
,
741
.
742
,
;
743
,
744
,
,
,
745
.
746
:
.
-
747
,
748
.
,
,
749
:
750
-
,
!
!
751
,
752
,
,
,
753
.
.
754
,
,
-
755
,
,
,
756
,
,
,
,
757
,
.
758
,
759
;
,
760
,
,
761
,
,
762
.
763
.
764
,
,
,
765
,
766
-
767
.
,
,
768
,
,
769
-
.
770
;
,
771
;
772
,
,
,
,
773
,
774
.
,
775
.
776
,
-
,
777
.
:
778
-
?
?
-
779
!
780
,
,
,
,
781
,
.
,
,
782
.
,
,
783
,
,
784
,
.
785
-
-
786
;
-
787
,
788
.
789
-
!
-
.
-
,
790
,
.
791
-
,
-
,
792
,
,
793
!
794
-
,
-
,
795
,
-
,
,
796
,
797
,
798
.
799
800
,
801
,
.
802
803
,
.
804
-
,
,
-
,
805
,
-
,
.
806
,
,
807
,
,
808
.
809
,
,
,
,
810
,
.
,
811
,
,
812
;
813
,
,
.
814
;
815
,
,
816
,
817
-
.
818
,
,
,
819
,
820
,
821
:
822
-
,
,
,
823
;
,
,
824
,
,
.
825
,
826
.
,
-
827
,
.
828
,
,
829
.
830
,
831
.
832
-
!
,
-
,
-
833
,
.
834
,
-
835
,
,
.
836
837
,
838
,
,
839
.
,
!
840
,
,
841
,
,
,
,
842
,
843
:
844
.
,
,
845
,
-
,
!
846
;
847
?
848
,
-
,
849
.
,
850
851
852
.
,
.
853
.
854
,
855
,
.
856
-
,
-
,
-
857
,
,
858
.
-
.
859
860
.
861
-
,
-
862
,
.
863
.
864
,
865
,
,
866
,
,
867
-
868
:
-
-
869
.
.
.
870
,
871
,
.
872
,
873
,
874
.
,
875
,
876
,
877
.
878
879
.
880
-
,
,
-
881
.
-
.
882
,
,
883
,
!
884
-
?
!
885
-
.
-
,
886
,
887
,
888
,
,
,
889
,
,
,
890
.
891
,
892
.
893
,
894
,
,
,
895
.
,
896
897
,
,
898
.
:
899
,
900
.
901
.
,
,
902
,
903
,
,
-
904
,
905
.
906
;
907
.
-
908
,
,
-
,
909
.
,
910
,
,
911
,
.
,
912
,
913
,
,
914
,
-
.
915
,
916
,
:
917
-
!
918
919
920
.
921
922
923
924
925
926
927
.
928
,
929
.
930
,
931
,
,
-
932
.
933
934
,
.
935
,
,
,
936
.
937
,
938
,
.
939
-
940
,
,
941
.
942
,
943
,
944
,
945
.
946
,
947
948
,
-
.
949
,
950
,
951
,
,
952
953
.
,
954
,
955
956
.
,
,
,
,
957
,
,
958
,
,
959
.
960
961
.
,
962
.
963
,
964
,
965
966
;
,
967
.
968
,
,
969
,
,
.
970
971
,
,
,
972
,
-
973
974
,
,
,
975
.
976
977
.
978
,
979
.
980
981
,
,
982
,
983
,
,
984
,
.
985
,
986
.
987
,
,
988
989
,
990
.
,
991
,
,
992
,
993
.
994
,
995
.
996
,
997
,
998
;
,
999
.
1000