Валломбреза она не решалась.
Вскоре молодой герцог настолько окреп, что мог обедать за
столом вместе с отцом и сестрой; во время трапез он проявлял
почтительнейшее внимание к принцу и чуткую, заботливую нежность
к Изабелле, показывая кстати, что при всем своем внешнем
легкомыслии обладает гораздо более просвещенным умом, нежели
можно было ожидать в молодом человеке, приверженном женщинам,
дуэлямивсякого рода излишествам. Изабелла ненавязчиво
вмешивалась в такого рода беседы, и те немногие замечания,
которые она вставляла, были всегда справедливы, точны и метки,
и принц не уставал ими восторгаться, тем более что девушка с
безупречным тактом избегала жеманничания и педантства.
Когда Валломбрез окончательно поправился, он предложил
сестре проехаться верхом по парку, и молодые люди шагом поехали
по длинной аллее, где вековые деревья сходились сводом, образуя
непроницаемую защиту от солнечных лучей. К герцогу вернулась
прежняя красота, Изабелла была прелестна и трудно вообразить,
чтобы болеепленительнаячетакогда-либобокобок
прогуливалась верхом. Но только у молодого человека лицо было
веселое, а у молодой девушки - печальное. Иногдашутки
Валломбреза вызывали у нее слабую улыбку, которую тотчас
сменяла меланхолическая задумчивость; но брат, казалось, не
замечал ее грусти, изощряясь в острословии.
- Ах, как хорошо жить на свете! - восклицал он. - Люди и
не подозревают, какое наслаждение - попросту дышать! Никогда
еще деревья не казались мне такими зелеными, небо таким
голубым, цветы такими душистыми. Право же, я будто вчера
народился на свет и впервые созерцаю творение божие. Как
подумаю, что я мог бы лежать сейчас под мраморной плитой, а
вместо этого катаюсь верхом с дорогой моей сестричкой, я прямо
не вспомнюсь от счастья! Рана больше не беспокоит меня, и,
по-моему, мы можем позволить себе вернуться домой легким
галопом, а то принц уже стосковался, дожидаясь нас.
Не слушая возражений опасливойИзабеллы,Валломбрез
стиснул бока своему коню, и оба поскакали довольно резвым
галопом. У крыльца, помогая сестре сойти с лошади, молодой
герцог сказал:
- Теперь я стал совсем молодцом, и, надеюсь, мне разрешат
совершить путешествие без провожатых!
- Как! Не успев выздороветь, вы уже намерены покинуть нас?
Какой же вы недобрый!
- Да, мне необходимо отлучиться на несколько дней, - как
бы вскользь заметил Валломбрез.
И в самом деле, на следующий день, попрощавшись с принцем,
который не возражал против его отъезда, он отправился в путь,
сказав Изабелле загадочным тоном:
- До свидания, сестричка! Вы останетесь мною довольны!
XIX. ЛОПУХ И ПАУТИНА
Сигоньяк решил последовать мудрому совету Ирода; кстати, с
тех пор как Изабелла из актрисы стала знатной дамой, ничто
больше не привязывало его к труппе. Ему следовало на некоторое
время исчезнуть, постараться, чтобы о нем забыли, пока не
изгладитсянедоброе воспоминание о гибели Валломбреза, в
которой почти не приходилось сомневаться. Итак, не без грусти
распрощавшись с актерами, которые показали себя по отношению к
нему добрыми товарищами, Сигоньяк покинул Париж верхом на
крепкой лошадке, увозя порядочное количество пистолей - свою
долю от театральных сборов. Он не спеша, короткими перегонами,
направлялся в свой обветшалый замок, - известно, что после
грозы птенец всегда возвращается в родное гнездо, будь оно хоть
из хворостинок или прелой соломы. Это былоединственное
пристанище, где он мог укрыться, и в своем отчаянии он с
горькой радостью думал о возвращении в убогое жилище предков,
откуда ему, пожалуй, и не следовало уезжать. В самом деле,
благополучия у него не прибавилось, а последнее приключение
могло ему только повредить. "Ну что ж, - мысленно твердил он
себе дорогой, - мне было суждено умереть от голода и тоски меж
этих растрескавшихся стен, под крышей, сквозь которую дождь
льет, как сквозь решето. Никому не дано уйти от уготованной ему
участи, и я покорюсь своей - я буду последним из Сигоньяков".
Не стоит описывать во всех подробностях его путешествие,
которое длилось около трех недель и не было скрашено ни единой
занимательной встречей. Вполне достаточно сказать, что однажды
вечером Сигоньяк увидел вдалеке башенки своего замка, озаренные
закатомияркимпятном выступавшие на фиолетовом фоне
горизонта. В силу светового эффекта они представлялись ближе,
чем были на самом деле, и солнце ослепительно сверкало в
стеклах одного из немногих целых окон фасада. Казалось, это
горит гигантский рубин.
Барона до крайности растрогало знакомое зрелище; конечно,
он немало настрадался в своем обветшалом жилище, и все же при
виде его испытывал то же волнение, какое вызывает встреча с
другом, чьи недостатки забылись в разлуке. Здесь протекла его
жизнь, в нужде, в безвестности, в одиночестве, но не без
затаенных радостей, ибо юность не может быть вполне несчастлива
и даже самая безотрадная утешается грезами инадеждами.
Привычнаяскорбь приобретает в конце концов своеобразное
очарование, и бывают такие горести, о которых сожалеешь больше,
чем о радостях.
Сигоньяк пришпорил лошадь, чтобы добраться домойдо
темноты.Солнцесадилось,инад бурой полоской ланд,
протянувшейся по небосводу, виднелся лишь узкий выгнутый край
его диска; красный свет угас в окне, и весь замок стал теперь
сероватым пятном, которое почти сливалось с сумраком; но
Сигоньякхорошо знал дорогу и вскоре свернул на тропу,
изъезженную прежде, а теперь пустынную и ведущую прямо к дому.
Разросшиесяветки изгороди хлестали его по ботфортам, а
пугливые лягушки спасались от лошадиных копыт в росистую траву;
в глубокой сельской тишине послышался отдаленный лай, как будто
пес, от скуки, сам для себя, выслеживает зверя. Сигоньяк
остановил лошадь и прислушался. Ему показалось, что он узнает
хриплый голос Миро. Лай приближался и вскоре превратился в
радостное тявканье, прерывистое от быстрого бега: Миро учуял
хозяина и мчался ему навстречу со всей скоростью, доступной его
старческим лапам. Барон свистнул на особый лад, и спустя
несколько мгновений старый верный пес выскочил из дыры в
изгороди, завывая, всхлипывая и вскрикивая почти по-человечьи.
Совсем запыхавшись и задыхаясь, он все же прыгал до самого носа
лошади и силился вскочить на седло, чтобы добраться до хозяина,
словом, выражал необузданную радость всеми способами, какие
только доступны собачьей породе. Даже Аргус, увидев Улисса у
Эвмея, не радовался больше, чем Миро.
Сигоньяк наклонился и потрепал рукой голову обезумевшего
от восторга пса. Удовлетворенный этой лаской, Миро как стрела
помчался назад, чтобы сообщить радостную весть обитателям
замка, иначе говоря, Пьеру, Баярду и Вельзевулу, и принялся
неистово лаять и скакать перед старым слугой, сидевшим на
кухне; тот сразу догадался, что происходит нечто необычайное.
"Уж не вернулся ли наш молодой хозяин?" - подумал Пьер и,
поднявшись, пошел вслед за Миро, который тянул его за полу
полукафтанья. Так как уже совсем стемнело, Пьер зажег об огонь
очага, где варился его скудный ужин, просмоленную лучину,
дымное пламя которой осветило на повороте дороги Сигоньяка и
его лошадь.
- Так это вы, господин барон! - при виде хозяина радостно
закричал преданный слуга. - Миро уже оповестил меня на своем
честном собачьем языке. Будучи так здесь одиноки, мы, люди и
звери, живя вместе и говоря только между собой, начинаем
понимать друг друга. Однако, не получив от вас предуведомления,
я боялся обмануться. Жданный или нежданный, вы дорогой гость в
своих владениях, и мы постараемся как следует отпраздновать
ваше прибытие!
- Да, это я, мой добрый Пьер. Миро тебе не солгал; это я,
хоть и не ставший ни на йоту богаче, зато целый и невредимый.
Ну, посвети мне, и отправимся в дом.
Пьер не без труда раскрыл створки старых ворот, и барон де
Сигоньяк проехал под свод портала, озаренного причудливыми
отблесками факела. При этом свете три аиста, изваянные на
гербе, как будто ожили изатрепеталикрыльями,словно
приветствуя возвращение последнего отпрыска того рода, символом
которогослужиливтечение стольких веков. Из конюшни
послышалось протяжное ржание, похожее на трубный звук. Баярд,
почувствовав близость хозяина, извлек из своих астматических
легких эту оглушительную фанфару.
- Да, да, я слышу тебя, мой верный Баярд! - соскакивая с
лошади и отдавая поводья Пьеру, крикнул Сигоньяк. - Сейчас я
приду поздороваться с тобой.
И он направился в конюшню, но по дороге чуть не споткнулся
о какой-то черный клубок, который подкатился ему под ноги,
мяукая, мурлыча и выгибая спину. Это был Вельзевул, который
выражал радость на свойкошачийлад,пользуясьвсеми
средствами, отпущенными ему на то природой; Сигоньяк взял его
на руки и поднес к своему лицу. Кот был на вершине блаженства;
в его круглых глазах вспыхивали фосфорические искры, лапки
нервно подергивались, то выпуская, то вбирая когти; урчал он
так, что захлебывался от усердия, и самозабвенно тыкался
черным, шершавым, как трюфель, носом в усы Сигоньяка. Барон не
гнушался такими проявлениями привязанности своих смиренных
друзей и, приласкав Вельзевула, бережно спустил кота на землю,
после чего наступила очередь Баярда, которого он похлопал по
шее и по крупу. Славное животное прикладывалось головой к плечу
хозяина, било копытом землю изадниминогамипыталось
изобразить бойкий курбет. Лошадку, на которой приехал Сигоньяк,
Баярд принял очень вежливо, будучи уверен в привязанности
хозяина, а может, и радуясь возможности завести знакомство с
себе подобным, чего не случалось давным-давно.
- Ответив на приветствия моих четвероногих друзей, я не
прочь наведаться на кухню и посмотреть, что у тебя водится в
кладовке, - обратился барон к Пьеру. - Я плохо позавтракал
нынче утром, а пообедать вовсе не успел, потому что спешил
засветло добраться до дому. В Париже я поотвык от воздержания и
охотно подкреплюсь любыми объедками.
- У меня для вашей милости найдется немного студня, ломтик
сала и козьего сыра. После того как вы отведали барской кухни,
вам, может, не понравится эта грубая деревенская еда. Она,
правда, невкусна, но хоть не дает умереть с голоду.
- Этовсе, что можно требовать от пищи, - ответил
Сигоньяк, - и напрасно ты полагаешь, что я не ценю тех простых
кушаний, которые питали мою юность, придав мне здоровья,
живости и крепости. Ставь на стол твой студень, сало и сыр с
тем же гордым видом, с каким метрдотель сервирует на золотом
блюде павлина, распустившего хвост.
Успокоившись насчет своих припасов, Пьер поспешно накрыл
суровой, но опрятной скатертью кухонный стол, за которым обычно
поглощал свою скудную еду Сигоньяк; по одну сторону поставил
чарку, по другую - симметрично к куску студня - глиняный кувшин
с кислым винцом, а сам застыл за спиной хозяина, точно
дворецкий, прислуживающий принцу. Согласно с принятым издавна
церемониалом, Миро, сидя справа, а Вельзевул, пристроившись
слева, как зачарованные, взирали на барона де Сигоньяка и
следили за тем, как рука его путешествует от тарелки ко рту и
ото рта к тарелке, в чаянии, что на долю каждого из них тоже
перепадет кусочек.
Забавную картинку освещала просмоленная лучина, которую
Пьер насадил на железный колышек под колпаком очага, дабы дым
не расходился по кухне. Это было настолько точное повторение
сцены, описанной в начале нашего повествования, что барону,
пораженному таким тождеством, начинало казаться, будто он
никогда и не покидал замка, а все остальное ему только
пригрезилось.
Время, которое так быстро бежало в Париже и так было
насыщено событиями, в замке Сигоньяк словно остановилось.
Сонным часам лень было перевернуть склянку, где пыль заменяла
песок. Ничто не стронулось с места. Пауки по-прежнему дремали
по углам в своих серых гамаках, ожидая маловероятного появления
случайной мухи. Некоторые из них,отчаявшись,перестали
починять паутину, оттого что в утробе у них истощились запасы
материала для пряжи; на белесом пепле очага, над головешкой, по
всей видимости, успевшей догореть еще до отъезда барона,
курился жидкий дымок, словно из гаснущей трубки; только лопух и
крапива разрослись на дворе, да трава, обрамлявшая плиты, стала
выше; ветка дерева, прежде едва доходившая до кухонного окна,
теперь просовывала покрытый листвой побег в просвет разбитых
стекол. Это была единственная перемена.
И Сигоньяк, против воли, сразу втянулся в привычный
обиход. Былые мысли нахлынули на него; он то и дело погружался
в молчаливое раздумье, которое остерегался тревожить Пьер, а
Миро с Вельзевулом не смели нарушить непрошеными ласками. Все
события недавнего прошлого представлялись ему приключениями,
прочитанными в книге и случайно застрявшими в памяти. Капитан
Фракасс маячил вдалеке туманной фигурой, бледным призраком, им
самим порожденным и навсегда отторгнутым от него. Поединок с
Валломбрезомрисовалсяемуввиде каких-то несуразных
телодвижений, к которым воля его была непричастна. Ни один из
поступков, совершенных им за это время, казалось, не исходил от
него,ивозвращение в замок окончательно порвало нити,
связывавшие их с его жизнью. Не испарилась только любовь к
Изабелле, она жила в его сердце, но скорее как отвлеченная
мечта, а не полнокровная страсть: ведь та, что внушила ее,
отныне была для него недоступна. Он понял, что колесо его
жизни, устремившееся было по новому пути, скатилось в прежнюю
роковую колею, и тупая покорность овладела им. Он упрекал себя
лишь в том, что на миг поддался светлым упованиям. Почему, черт
возьми, несчастливцы во что бы то ни стало хотят добиться
счастья? Какая нелепость!
Однако он постарался стряхнуть с себя гнет безнадежности
и, видя, что в глазах Пьера то и дело вспыхивает робкий вопрос,
вкратце изложил преданному слуге те основные факты, которые
могли его заинтересовать в этой истории; слушая, как его
питомец дважды дрался с Валломбрезом, старик весь сиял от
гордости, что воспитал такого фехтовальщика, и повторял перед
стеной те удары, которые описывал ему Сигоньяк, только вместо
шпаги орудовал палкой.
- Увы! Ты, добрый мой Пьер, слишком хорошо преподал мне
все секреты мастерства, которым ты владеешь, как никто, - со
вздохом заключил барон. - Моя победа погубила меня, надолго,
если не навсегда, заточив в этом убогом и печальном жилище.
Таков уж мой особый удел - успех меня сокрушает и, вместо того
чтобы поправить мои дела, окончательно их расстраивает. Лучше
бы я был ранен или даже убит в этом злополучном поединке.
- Сигоньяки не могут потерпеть поражение, - наставительно
заметил старый слуга. - Что бы там ни было, а я рад, что вы
убили этого самого Валломбреза. Вы, конечно, действовали по
всем правилам, а больше ничего и не надобно. Что может
возразить человек, который, обороняясь, умирает от искусного
удара шпагой?
- Разумеется, ничего, -ответилСигоньяк,невольно
улыбаясь дуэлянтской философии старого учителя фехтования. -
Однако я порядком устал. Зажги светильник и проводи меня в
спальню.
Пьер повиновался. Предшествуемый слугой и сопутствуемый
котом и псом, барон медленно поднялся по старой лестнице с
выцветшими фресками. Атланты, один бледнее другого, старались
удержать ложный карниз, грозивший раздавить их своей тяжестью.
Они из последних сил напрягали дряблые мускулы, но, несмотря на
их усилия, несколько кусков штукатурки все же отвалилось от
стены. У римских императоров был не менее плачевный вид, и, как
они ни пыжились в своих нишах, выставляя себя триумфаторами, у
кого не хватало венца, у кого скипетра, у кого пурпура.
Нарисованный на своде трельяж провалился во многих местах, и
зимниедожди, просачиваясь сквозь трещины, нанесли новые
Америки рядом со старыми континентами и ранее начерченными
островами.
Следы обветшания, не трогавшие Сигоньяка до отъезда из
усадьбы, теперь, когда он подымался по лестнице, поразили его и
повергли в глубокую тоску. В этомразорениионвидел
неотвратимый, как судьба, упадок своего рода и мысленно твердил
себе: "Если бы этот свод питал хоть каплю жалости к семье,
которой он доселе служил кровом, он бы рухнул и похоронил меня
под своими обломками!" Подойдя к двери в жилые комнаты, барон
взял светильник из рук Пьера и, поблагодарив, отослал старого
слугу, не желая, чтобы тот заметил состояние его духа. Медленно
прошел Сигоньяк через первую залу, где несколько месяцев тому
назад ужинали комедианты. Воспоминаниеобэтомвеселом
пиршестве делало ее еще мрачнее. Потревоженная на миг тишина
вновь - и теперь уже навсегда - воцарилась там, еще более
зловещая, властная и неумолимая. Когда крыса, точа зубы, грызла
что-нибудь, эхо отзывалось в этом склепе таинственным гулом.
Портреты, облокотившиеся на свои тусклые золоченые рамы, как на
перила балкона, при тусклом огоньке свечи принимали устрашающий
вид. Казалось, они хотят выскочить из темного фона, чтобы
приветствовать своего незадачливого отпрыска. Призрачное бытие
оживлялоэтистаринныеизображения:нарисованныегубы
шевелились, шепча слова, внятные не слуху, а душе; глаза
скорбно воздевались к потолку, а по лакированным щекам сочилась
сырость, собираясь в крупные капли, блестевшие на свету, как
слезы. Без сомнения, души предков блуждали вокруг портретов,
изображавших телесную оболочку, некогда одушевленную ими, и
Сигоньяк ощущал их незримое присутствие в этой полумгле,
наводящей жуть. На лицах всех портретов - и тех, что в кирасах,
и тех, что в фижмах, - было написано безнадежное уныние. Лишь
один из них, самый последний, портрет матери Сигоньяка, как
будто улыбался. Свет падал прямо на него, и то ли свежесть
красок и кисть искусного мастера создавали такое впечатление,
то ли душа умершей в самом деле на миг оживила полотно, - так
или иначе, лицо на портрете выражало радость, исполненную любви
и надежды, чему Сигоньяк удивился и счел это за хорошее
предзнаменование, ибо раньше ему казалось, что на лице матери
написана грусть.
Войдя наконец к себе в спальню, Сигоньяк поставил свечу на
стол, где остался брошенный томик Ронсара, которого он читал,
когда актеры за полночь постучались в двери замка. Листок
бумаги, испещренный пометками, - черновик недописанного сонета,
- лежалнапрежнем месте. Неоправленная постель хранила
отпечатки тех, кто ночевал здесь последними.Тутспала
Изабелла. Ее очаровательная головка покоилась на этой вот
подушке, поверенной стольких грез!
При этой мысли сердце Сигоньяка томительно сжалось от
сладостной муки, если позволительно сочетать от природы столь
враждебные друг другу слова. Воображению его живо представились
прелести милой девушки; как ни твердил ему докучный заунывный
голос разума, что Изабелла навсегда для него потеряна, властью
любовных чар ее чистое, прекрасноеличикобудтовъявь
выглядывало из-за приоткрытого полога, как лицо целомудренной
супруги, ожидающей возвращения супруга.
Чтобы не испытывать свое мужество подобными видениями, он
разделся и лег, поцеловав то место, где спала Изабелла; но, как
ни был он утомлен, сон медлил сойти к нему, и глаза его больше
часа блуждали по запущенной комнате, то следя за причудливым
отблеском луны на тусклых оконных стеклах, то бессознательно
вперясь в охотника на чирков среди леса синих и желтых деревьев
на старинных шпалерах.
Если хозяин бодрствовал, то кот спал крепчайшим сном,
свернувшись клубком в ногах Сигоньяка; Вельзевул храпел не хуже
Магометова кота на рукаве пророка. Безмятежный покой животного
передался в конце концов человеку, и молодой барон перенесся в
царство грез.
Обветшание замка при утреннем свете поразило Сигоньяка еще
сильнее, чем накануне: день не знает сострадания к старости и
упадку; он беспощадно обнажает убожество, морщины, трещины,
пятна, поблекшие краски, пыль и плесень. Милосердная ночь все
смягчает своими благими тенями и краем своего покрова отирает
слезы вещей. Комнаты, раньше такие просторные, теперь оказались
совсем маленькими, и барон только удивлялся, почему у него в
памяти они остались очень большими; но вскоре он свыкся с
масштабами своего замка и с прежней жизнью, точно надел старое
платье, на время сброшенное ради нового; ему было вольготно в
этойобжитой одежде с ее привычными складками. Вот как
распределялся его день: утром, после краткоймолитвыв
полуразрушенной часовне, где покоились его предки, вырвав
сорную траву из трещины в чьей-то надгробной плите, наспех
проглотив свой скудный завтрак и поупражнявшись с Пьером в
фехтовании, он долго рыскал верхом на Баярде или на новой
лошадке, а потом, молчаливый и мрачный, как прежде, возвращался
домой, ужинал в обществе Вельзевула и Миро, ложился спать,
перелистав, чтобы уснуть, сотни раз читанный разрозненный том
из библиотеки замка, которую усердно опустошали изголодавшиеся
крысы. Отсюда явствует, что блистательный капитан Фракасс,
бесстрашный соперник Валломбреза, канул в вечность; наш барон
стал прежним Сигоньяком, хозяином обители горести.
Однажды он спустился в сад, куда водил гулять двух молодых
актрис. Здесь еще виднее стало запустение и отсутствие ухода,
еще гуще разрослись сорные травы; тем не менее шиповник, на
котором нашелся тогда цветок для Изабеллы и бутон для Серафины,
чтобы дамы не вышли из цветника с пустыми руками, на сей раз
тоже не захотел посрамить себя.
Натой же ветке красовались два прелестных розана,
распустившиеся с зарей и еще хранившие наднечашечек
жемчужинкиросы.Их вид до крайности умилил Сигоньяка,
всколыхнув в нем милые сердцу воспоминания. Ему припомнились
слова Изабеллы: "Во время той прогулки по саду, когда вы
раздвигали передо мной ветки кустов, вы сорвали для меня дикую
розу - единственный подарок, который могли мне сделать. Я
уронила на нее слезу, прежде чем спрятать ее за корсаж, и в
этот миг молча отдала вам взамен розы свою душу".
Он сорвал розу, с упоением вдохнул ее аромат и страстно
прильнул губами к ее лепесткам, словноэтобылиуста
возлюбленной, столь же нежные, алые и душистые. После разлуки с
Изабеллой он не переставая думал о ней и понимал, что без нее
для него нет жизни. Первые дни он был ошеломлен всем скопищем
свалившихся на него событий, огорошен крутыми поворотами своей
судьбы, невольно отвлечен дорожными впечатлениями и потому не
мог дать себе отчет в истинном состоянии своей души. Но когда
он вновь погрузился в одиночество, праздность и безмолвие,
каждая мысль, каждая мечта приводили его к Изабелле. Она
наполняла его ум и сердце. Даже образ Иоланты испарился, как
легкий дым. Он даже не задавался вопросом, любил ли он
когда-нибудь эту надменную красавицу: он просто не вспоминал о
ней. "И все-таки Изабелла любит меня", - твердил он себе, в
сотый раз перебрав все препятствия, стоявшие на пути к его
счастью.
Так прошло два-три месяца. Однажды, когда Сигоньяк, сидя у
себя в комнате, подыскивал заключительную строку к сонету во
славу любимой, явился Пьер доложить своему господину, что
какой-то кавалер желает его видеть.
- Какой-токавалер желает видеть меня! - воскликнул
Сигоньяк. - Либо ты грезишь, либо он попал сюда по ошибке!
Никому на свете нет до меня дела. Но ради столь редкого случая,
так и быть, проси сюда этого чудака. Кстати, как его зовут?
- Он не пожелал назваться. Он говорит, что имя его ничего
вам не скажет, - отвечал Пьер, распахивая двери. На пороге
показался красивый юноша в изящном коричневом костюме для
верховой езды с зеленым аграмантом, в серых фетровых ботфортах
с серебряными шпорами; широкополую шляпу с длинным зеленым
пером он держал в руке, что позволяло ясно разглядеть на свету
тонкие, правильные черты его горделивого лица, античной красоте
которых позавидовала бы любая женщина.
Появление этого совершеннейшего из кавалеров, по-видимому,
не слишком обрадовало Сигоньяка, - он побледнел, бросился за
висевшей в ногах кровати шпагой, выхватил ее из ножен и встал в
позицию.
- Черт подери! Я думал, что окончательно убил вас, герцог!
Кто это передо мной - вы или ваша тень?
- Я сам, Аннибал де Валломбрез, во плоти и притом живей
живого, - ответствовал молодой герцог, - но вложите поскорей
шпагу в ножны. Мы уже дрались дважды. Этого предостаточно.
Пословица гласит, что повторенное дважды нам мило, а на третий
раз постыло. Я приехал к вам не как враг. Если я и докучал вам
кое в чем, вы с лихвой отплатили мне. Следовательно, мы квиты.
В доказательство того, что приехал я с добрыми намерениями,
извольте получить подписанный королем указ, по которому вам
дается полк. Мой отец и я привели на память его величеству
преданность Сигоньяков его августейшим предкам. Я захотел
самолично доставить вам эту приятную весть: итак, я ваш гость,
а потому прикажите свернуть шею кому угодно, насадите на вертел
кого хотите, только, бога ради, дайте мне поесть. Харчевни по
дороге к вам из рук вон плохи, а мои повозки со съестными
припасами застряли в песках на порядочном расстоянии отсюда.
- Боюсь, как бы вы не сосчитали мой обед за месть, -
ответил Сигоньяк с шутливой предупредительностью, - сделайте
милость, не приписывайте злопамятству убогую трапезу, которой
вам придется удовольствоваться. Ваш открытый и прямодушный
образ действий до самого сердца растрогал меня. Отныне у вас не
будет друга преданней, чем я. Пусть вам и не требуется моя
помощь, знайте, я всецело к вашим услугам. А ну-ка, Пьер!
Разыщи где хочешь кур, яиц, мяса и постарайся как можно лучше
накормить этого сеньора, который умирает от голода, что ему не
в привычку, как нам с тобой.
Пьер сунул в карман несколько пистолей из присланных
хозяином, которых он еще не трогал, оседлал новую лошадку и
поскакалвовесь дух до ближайшей деревни, рассчитывая
запастись там провизией. Ему удалось раздобытьнесколько
цыплят, окорок ветчины и оплетенную соломой бутыль старого
вина, а местного кюре он не без труда уговорил уступить паштет
из утиных печенок - лакомство, достойное украсить стол епископа
или владетельного князя.
Через час он вернулся, доверив вращать вертел худосочной
долговязой оборванной девке, которую встретил на дороге и
послал в замок, а сам тем временем накрыл на стол в портретной
зале, выбрав среди посуды наименее надбитую и треснувшую - о
серебре и речи не могло быть, последнее обратили в деньги
давным-давно. Покончив с этим, он явился доложить, что "кушанье
подано".
Валломбрез и Сигоньяк уселись друг против друга, взяв два
не слишком шатких стула из шести, и молодой герцог, которого
развлекала столь непривычная обстановка, принялся с забавной
прожорливостьюпоглощать еле-еле добытую Пьером еду. Его
великолепные белые зубы разделались с целым цыпленком, правда,
погибшим, судя по виду, от истощения, весело вонзились в
розовый ломоть байоннской ветчины и, как говорится, поработали
на совесть. Утиные печенкионобъявилнежнейшей,
превосходнейшей пищей богов, а козий сырок, проросший пятнами и
прожилками плесени, по его словам, отлично подхлестывал жажду.
Похвалил он и вино, в самом деле старое и выдержанное,
отливавшее пурпуром в антикварных венецианских бокалах. Он до
того развеселился, что один раз чуть не прыснул со смеху при
виде испуга, изобразившегося на лице Пьера, когда Сигоньяк
назвал своего гостя герцогом де Валломбрезом, следовательно,
ожившим покойником. В меру сил поддерживая беседу, Сигоньяк
втайненепереставалдивиться,что у него за столом
непринужденно сидит этот вылощенный и надменный вельможа,
недавний его соперник в любви, дважды побежденный им на дуэли и
неоднократно делавший попытки убрать его с помощью наемных
убийц.
Валломбрез без слов понял его недоумение, и когда старый
слуга удалился, поставив на стол бутылку доброго винца и две
рюмки поменьше, чтобы лучше было смаковать драгоценную влагу,
молодой герцог, подкрутив свои шелковистые усы, с дружеской
откровенностью сказал барону:
- Несмотря на всю вашу учтивость, я вижу, что визит мой
кажетсявам,дорогойСигоньяк,несколькостранными
неожиданным. Вы недоумеваете: "Каким образом этот высокомерный,
заносчивый и дерзкий Валломбрез из тигра превратился в кроткого
ягненка, которого любая пастушка может водить на ленточке?" За
те полтора месяца, что я лежал прикованный к постели, мне
захотелось подвести итоги, которые напрашиваются у самого
мужественного человека перед лицом вечности, хотя смерть -
ничто для нас, дворян, расточающих свою жизнь с беспечностью,
недоступноймещанину.Я понял, сколь суетны многие мои
стремления, и дал себе слово вести себя иначе, если мне удастся
выкарабкаться. Любовь моя к Изабелле превратилась в чистую и
непорочную привязанность, а следственно, у меня не стало причин
ненавидеть вас. Вы перестали быть моим соперником. Брат не
может ревновать сестру; я оценил ваше благоговейное чувство к
ней, которому вы ни разу не изменили, хотя тогдашнее ее
положение допускало всяческие вольности. Вы первый угадали
благородную душу под оболочкой актрисы. Будучи бедным, вы
предложили презренной комедиантке величайшее богатство, каким
обладает дворянин, - имя своих предков. Значит, став знатной и
богатой, она по праву принадлежит вам. Возлюбленный Изабеллы
должен сделаться супругом графини де Линейль.
- Однако же она упорно отвергала меня, когда могла верить
в полное мое бескорыстие, - возразил Сигоньяк.
- В своей безграничной деликатности, в ангельском смирении
самоотверженной души она боялась стать вам преградой на пути к
преуспеянию и благополучию. Но, после того как отец мой признал
ее дочерью, создалось обратное положение.
- Да, теперь я не достоин ее высокого сана. А смею ли я
быть менее великодушен, чем она?
- По-прежнему ли вы любите мою сестру? - торжественным
тоном спросил герцог де Валломбрез. - Как брат ее я имею право
задать вам этот вопрос.
- Всем сердцем, всей душой, всей кровью моей люблю, -
отвечал Сигоньяк, - люблю так, как ни один мужчина не любил ни
одной женщины на земле, где нет ничего совершенного, кроме
Изабеллы.
- В таком случае, господин капитан мушкетеров и вскорости
губернатор провинции, прикажите оседлать себелошадь,и
поедемте со мной в замок Валломбрез, где я по всей форме
представлю вас принцу, моему отцу, и сестре моей - графине де
Линейль. Ее руки домогались кавалер де Видаленк и маркиз де
л'Этан - оба, смею вас уверить, весьма любезные молодые люди.
Изабеллаимотказала,но,ядумаю,она без долгих
препирательств отдаст свою руку барону де Сигоньяку.
На следующий день герцог и барон бок о бок скакали по
дороге в Париж.XX. ЛЮБОВНОЕ ПРИЗНАНИЕ ЧИКИТЫ
Хотя часы на Ратуше показывали довольно раннее время,
Гревская площадь была запружена народом. Высокие кровли над
творениемДоминикоБоккадора фиолетово-серыми очертаниями
вырисовывались на молочно- белом фоне. Их холодныетени
тянулись до середины площади, окутывая зловещий дощатый помост
надва-трифутавышечеловеческогороста,весь в
кроваво-красных пятнах. Из окон окружающих домов то и дело
высовывались головы,исразускрывались,увидев,что
представление еще не начиналось. Из слухового окошка той самой
угловой башенки, откуда, по преданию, мадам Маргарита смотрела
на казнь Ла Моля и Коконаса, выглянула морщинистая старуха, -
патетическое превращение красавицы королевы в уродливую старую
ведьму! На каменный крест, стоявший у спуска к реке, с большим
трудом взобрался какой-то подросток и повис на нем, перекинув
руки через поперечину, а коленями и ступнями обхватив столб, в
мучительном положении распятого злого разбойника, которое он не
уступил бы ни за медовые коврижки, ни за яблочные пирожки.
Отсюда ему были видны главные подробности эшафота, колесо, на
котором будут вращать осужденного, веревка, чтобы привязать
его, железный брус, чтобы перебить ему кости; словом, все самые
примечательные предметы.
Однако же, если бы кто-нибудь из зрителей удосужился
пристальнее вглядеться в подростка, взобравшегося на крест, то
заметил бы в выражении его лица нечто совсем иное, чем грубое
любопытство. Не жажда жестокого наслаждения чужими муками
привела сюда этого смуглого юнца с большими, окруженными
синевой глазами, с блестящими зубами и длиннымичерными
кудрями, державшегося за перекладину цепкими пальцами, на
которых загар заменял перчатки. По тонкости черт можно было
предположить, что он принадлежит не к тому полу, на который
указывала его одежда; но никто не смотрел на него, все взоры
неудержимо тянулись к эшафоту или к набережной, откуда должен
был появиться осужденный.
В толпе виднелось немало знакомых лиц: по красному носу
посреди белой как мел физиономии не мудрено было узнать
Малартика, а орлиный профиль, выступавший из складок плаща,
по-испански переброшенного через плечо, неоспоримо изобличал
Жакмена Лампурда. Несмотря на шляпу, надвинутую до бровей, с
целью скрыть отсутствие уха, оторванного пулей Винодуя, всякий
опознал бы Верзилона в дюжем молодце, который, сидя на тумбе,
от нечего делать пыхтел длинной голландской трубкой. Сам же
Винодуй беседовал со Свернишеем; да и по ступеням, ведущим к
Ратуше,прогуливалосьнемалозавсегдатаев"Коронованной
редиски", по-философски судя и рядя о том о сем. Гревская
площадь, где неотвратимо должно завершиться их земное бытие,
обладает для убийц, бандитов и воров какой-то непонятной
притягательнойсилой.Вместо того чтобы отталкивать их,
зловещая площадь действует на них, как магнит. Они описывают
вокруг нее все сужающиеся круги, пока не упадут на ней
мертвыми; им любо смотреть на виселицу, где их вздернут; они
упиваютсяеестрашными очертаниями и, созерцая судороги
казнимых, осваиваются со смертью, что в корне противоречит идее
правосудия, согласно которой пытки имеют цельюустрашить
преступников.
Большоескоплениеотбросовобществав дни казней
объясняется еще и другой причиной: герой трагедии обычно связан
с ними родством, дружбой, а то и сообщничеством. Они идут
смотреть, как вешают их кузена, колесуют закадычного друга,
жгут благородногокавалера,которомупомогалиспускать
фальшивыеденьги.Не явиться на такое торжество просто
неучтиво. Да и осужденному приятно видеть вокруг эшафота
знакомыелица. Это придает бодрости и силы. Не хочется
показаться малодушным перед истинными ценителями, и гордость
приходит на помощь страданию. При такой публике, как древний
римлянин, умрет тот, кто хныкал бы по-бабьи, если бы его
втихомолку отправили на тот свет где-нибудь в подвале.
Пробило семь часов. А казнь была назначена только на
восемь. И Жакмен Лампурд, отсчитав удары, сказал Малартику:
- Теперь ты видишь, что мы успели бы распить еще бутылку.
Но тебе не сидится на месте. Что, если нам возвратиться в
"Коронованную редиску"? Мне надоело торчать тут. Стоит ли
дожидатьсястольковремени, чтобы увидеть, как колесуют
незадачливого беднягу? Это пресный, мещанский и пошлый вид
казни. Будь это какое-нибудь шикарное четвертование с судейским
стражником на каждой из четырех лошадей, или же прижигание рас-
каленными щипцами, или вливание вара и расплавленного свинца, -
словом, какое-то замысловатое жестокое мучительство, делающее
честь изобретательности судьи и ловкости палача, - это дело
другое. Тут я бы остался из любви к искусству, но ради такой
малости - нет, увольте!
- По-моему, тынесправедливосудишьоколесе,-
наставительно поправил его Малартик, потирая нос, багровый, как
никогда, - у колеса есть свои достоинства.
- О вкусах не спорят. У каждого своя страсть, как сказал
знаменитый латинский поэт; жаль, я забыл его имя, - мне лучше
запоминаются имена прославленных полководцев. Ты облюбовал себе
колесо; не стану тебе перечить и обещаю побыть с тобою до
конца. Признайся, однако, чтообезглавлениеприпомощи
дамасского клинка с бороздкой по тыльной стороне, наполненной
для веса ртутью, представляет собой зрелище, в равной мере
увлекательное и благородное, ибо требует глазомера, силы и
проворства.
- Не спорю, только длится-то оно всего мгновение, и к тому
же головы рубят одним дворянам. Плаха - их привилегия. А из
простонародных видов казни колесо, на мой вкус, куда почтенней
вульгарной виселицы, годной разве что для второсортных жуликов.
Агостен же не простой вор. Он заслуживает большего, нежели
веревка, и правосудие должным образом уважило его.
- Ты всегда питал слабость к Агостену, вероятно, из-за
Чикиты, твой блудливый глаз тешили ее своеобычные повадки. Я не
разделяю твоего восхищения этим разбойником; он больше пригоден
для того, чтобы работать на больших дорогах и в горных ущельях,
точно salteador1, нежели производить деликатные операции в лоне
просвещенного столичного города. Ему чужды тонкости нашего
искусства. Не помня себя, он по-провинциальному прямо крушит с
плеча. При малейшем препятствии он, как темный дикарь, пускает
в ход нож; нечего ссылаться на Александра Македонского -
разрубить гордиев узел совсем не то, что его развязать.
Вдобавок Агостену чуждо всякое благородство, он не пользуется
шпагой.
- Конец Агостена - оружие его родины, наваха; ему не
довелось, как нам, годами попирать плиты фехтовальных залов, но
его стиль отличается внезапностью, смелостью и своеобразием.
Удар его сочетает в себе баллистическую точность с беззвучной
меткостью холодного оружия. Не производя шума, он попадает в
намеченную мишень на расстоянии двадцати шагов. Мне очень
обидно, что поприще Агостена оборвалось так рано! При его
львиной отваге он далеко бы пошел.
- Я лично стою за академическую методу, - возразил Жакмен
Лампурд. - Без формы все теряет смысл. Прежде чем напасть, я
всякий раз трогаю противника за плечо и даю ему время стать в
позицию; если хочет, пусть защищается. Это уже не убийство, а
дуэль. Я бретер, а не палач. Конечно, я настолько владею
искусством фехтования, что мне обеспечен успех, и шпага моя
разит почти без промаха, но быть сильным игроком не значит быть
шулером. Да, я подбираю плащ, кошелек, часы и драгоценности
убитого; всякий на моем месте поступал бы так же. За труды
полагается плата. И что бы ты ни говорил, а работать ножом мне
претит. Это хорошо в глуши и с людьми низкого звания.
- Ну ты-то, Жакмен Лампурд, уперся в свои принципы, и тебя
с них не сдвинешь; а между тем искусству немножко фантазии не
вредит.
- Я не прочь от фантазии, но фантазии тонкой, сложной,
изысканной, а необузданная и дикая жестокость не по мне.
Агостен же легко опьяняется кровью и в кровавом угаре бьет куда
попало. Это непростительная слабость: когда пьешь дурманящий
кубок убийства, надо иметь крепкую голову. Вот и в последний
раз: забрался он в тот дом, который захотел обчистить, и убил
не только проснувшегося хозяина, но также и его спящую жену, -
убийство бесполезное, не в меру жестокое и неделикатное. Женщин
надо убивать, только когда они кричат, да и то лучше заткнуть
им глотку: если засыплешься, судьи и зрители расчувствуются от
такого кровопролития, и ты зазря прослывешь чудовищем.
- Ты, ни дать ни взять, святой Иоанн Златоуст, - заметил
Малартик, - на твои назидания и поучения даже не подберешь
ответа. Однако что станется с бедняжкой Чикитой?
Жакмен Лампурд и Малартик продолжали философствовать в том
же духе, когда с набережной на площадь выехала карета, вызвав в
толпе движение и суматоху. Лошади, фыркая, топтались на месте и
били копытами по ногам кого придется, отчего между зеваками и
лакеями вспыхивала ожесточенная перебранка.
Потесненные зрители разнесли бы карету, если бы герцогский
герб на ее дверцах не устрашил их, хотя этой публике мало что
внушало трепет. Вскоре давка стала так велика, что карете
пришлось остановиться посреди площади, и, глядя издалека, можно
было подумать, будто застывший на козлах кучер сидит на людских
головах. Чтобы пробить себе дорогу сквозь толпу, надо было
передавить слишком много черни, а эта чернь здесь, на Гревской
площади, чувствовала себя как дома и вряд ли стерпела бы такое
обхождение.
- Эти проходимцы, верно, дожидаются какой-то казни и не
очистятдороги до тех пор, пока приговоренный не будет
отправлен на тот свет, - пояснил молодой, великолепно одетый
красавецсидевшемувкаретес ним рядом тоже весьма
привлекательному на вид молодому человеку, но одетому более
скромно. - Черт бы побрал болвана, который надумал быть
колесованным как раз в то время, когда мы проезжаем по Гревской
площади! Не мог он, что ли, подождать до завтра?!
- Поверьте, он ничего бы не имел против, - отвечал его
спутник, - тем более что и обстоятельство это для него еще
досаднее, чем для нас.
- Нам ничего не остается, дорогой мой Сигоньяк, как
повернуть голову в другую сторону, если зрелище покажется нам
уж очень тягостным; впрочем, нелегко отвернуться, когда рядом
происходит что-то страшное, чему примером святой Августин: как
ни твердо он решил держать глаза закрытыми в цирке, а все-таки
открыл их, услышав вопль толпы.
- Так или иначе, ждать нам недолго, - сказал Сигоньяк. -
Взгляните, Валломбрез, толпа раздаласьпередтелегойс
осужденным.
И правда, телега, запряженная клячей, которой давно было
место на Монфоконе, окруженная коннойстражей,дребезжа
железом, продвигалась к эшафоту между рядами зевак. На доске,
положенной поперек телеги, сидел Агостен возле седобородого
капуцина,которыйдержалуегогуб медное распятие,
отполированное поцелуями здоровых людей в предсмертной агонии.
Голова бандита была повязана платком, концы которого свисали с
затылка. Рубаха грубого холста и выношенные саржевые штаны
составляли все его одеяние. Столь скудный наряд полагается для
эшафота. Палач воспользовалсясвоимправомизавладел
имуществом осужденного, решив, что ему для смерти достаточно и
этих отрепьев. С виду казалось, будто Агостена ничто не держит,
но на самом деле он был опутан целой системой бечевок, конец
которых находился в руках у палача, сидевшего за спиной
мученика, дабы тот не видел его. Подручный палача, пристроясь
боком на оглобле, держал поводья и нахлестывал клячу.
- Что я вижу! - воскликнул Сигоньяк. - Ведь это тот самый
бандит, который напал на меня посреди дороги во главе отряда
соломенных пугал. Помните, я рассказывал вам эту историю, когда
мы проезжали мимо того места, где она приключилась.
- Какже, помню, - подтвердил Валломбрез. - Я еще
посмеялся от души. Но, как видно, молодчик с тех пор занялся
болеесерьезнымиделами. Его сгубило честолюбие; однако
держится он неплохо.
Агостен, немного побледневший под привычнымзагаром,
обводил глазами толпу, очевидно, разыскивая кого-то. Когда
телега поравнялась с каменным крестом, он заметил по-прежнему
висевшего на перекладине подростка, о котором речь шла в начале
главы. При виде его глаза осужденного вспыхнули радостью, а
губы приоткрылись в улыбке; одновременно с чуть заметным
кивком, означавшим прощание и напутствие, он вполголоса сказал:
"Чикита!"
- Что за слово произнесли вы, сын мой, - возмутился
капуцин, взмахнув распятием, - оно звучит как женское имя: так,
верно, зовут какую-нибудь распутную шалунью. Вам же надлежит
думать о спасении души, ибо вы стоите на пороге вечности.
- Знаю, отец мой, и хотя волосы мои еще черны, вы,
невзирая на седую бороду, куда моложе меня. С каждым поворотом
колеса, приближающего телегу к помосту, я старею на десять лет.
- Этот Агостен ведет себя недурно для провинциального
разбойника; не скажешь, чтобы его смущала смерть на глазах у
столичнойпублики, - заметил Жакмен Лампурд, расталкивая
локтями кумушек и ротозеев, что- бы пробраться к помосту. - Вид
у него не растерянный, и, не в пример многим, он не похож
раньше времени на покойника. Голова у него не трясется, он
держит ее прямо и гордо. А самый верный признак мужества - он
не отвел глаз от колеса. Верьте моему опыту, он кончит жизнь
как положено - пристойно, не скуля, не отбиваясь, не обещая
сознаться во всем, лишь бы выиграть время.
- Ну,на этот счет можно быть спокойным, - заявил
Малартик, - на пытке ему вогнали восемь клиньев, а он и губ не
разжал и не выдал никого из товарищей.
Тем временем телега приблизилась к помосту, и Агостен
медленно взошелпоступеням,предшествуемыйподручным,
поддерживаемый капуцином и сопутствуемый палачом. Меньше чем в
минуту помощники палача распластали его и накрепко привязали к
колесу. Сам заплечных дел мастер тем временем скинул красный
плащ с белым аксельбантом, для удобства засучил рукав и
нагнулся за зловещим брусом.
Настал роковой миг. У зрителей от жадного любопытства
стеснило грудь. Лампурд и Малартик перестали зубоскалить.
Верзилон вынул изо рта трубку. Винодуй пригорюнился, чувствуя,
что ему не миновать того же. Но вдруг дрожь прошла по толпе.
Девочка, взобравшаяся на крест, соскочила наземь, точно ящерка,
прошмыгнула между рядами зевак, добралась до помоста, в два
прыжка одолела ступени, и палач, уже занесший палицу, замер на
месте,увидевпередсобой бледное личико, ослепительно
прекрасное в своей торжественной решимости.
- Убирайся вон, пострел, - опомнившись, заорал он, - а не
то я раскрою тебе голову брусом!
Но Чикита не послушалась: не все ли ей равно, убьют ее или
нет. Наклонившись над Агостеном, она поцеловала его в лоб,
прошептала: "Я тебя люблю!" - и с быстротой молнии вонзила ему
в сердце навагу, взятую назад у Изабеллы. Удар был нанесен
такой твердой рукой, что смерть наступила почти мгновенно,
Агостен успел только произнести: "Спасибо".
Cuando esta vivora pica,
No hay remedio en la botica, -
пробормотала девочка и, захохотав, как безумная, соскочила
с эшафота, где ошеломленный палач опустил ставший бесполезным
брус, не зная, надо ли крушить кости трупу.
- Молодец, Чикита! - не удержавшись, крикнул Малартик,
который узнал ее под мальчишеским обличием. Лампурд, Винодуй,
Верзилон, Свернишей и другие завсегдатаи "Королевской редиски",
восхищенные поступкомЧикиты,сбилисьплотнымкольцом,
преграждая путь погоне. Пока стража препиралась с ними и
работала кулаками, чтобы их оттеснитьипрорватьэтот
искусственныйзаслон,девочка успела добежать до кареты
Валломбреза, остановившейся на углу. Уцепившись за дверцу, она
вскочила на подножку, узнала Сигоньяка и прерывающимся голосом
выговорила:
- Я спасла Изабеллу, спаси меня!
Валломбрезаживозаинтересоваластоль неожиданная
развязка.
- Гони вовсю и, если надо, дави этот сброд! - крикнул он
кучеру.
Но кучеру не пришлось никого давить - толпа поспешно
раздалась и тут же сомкнулась за каретой, чтобы задержать не
слишком ретивых преследователей. В несколько минут карета
достигла Сент-Антуанских ворот, и, так как отголоски недавнего
события не могли еще достичь сюда, Валломбрез приказал кучеру
ехать потише, тем более что экипаж, который мчится вскачь,
должен возбудить вполнеосновательныеподозрения.Когда
предместье осталось позади, герцог впустил девочку внутрь
кареты. Она молча примостилась на сиденье напротив Сигоньяка.
Под наружным спокойствием все в ней дрожало от безмерного
возбуждения. Лицо было невозмутимо, только краска заливала
обычно бледные щеки, а огромные глаза, смотревшие в одну точку
невидящим взглядом, горели сверхъестественным огнем. В душе
Чикиты совершался решительный переворот. Тем страшным усилием
воли была прорвана оболочка детства, и к жизни проснулась
взрослая девушка. Погрузив нож в сердце Агостена, Чикита
одновременно вскрыла собственное сердце. Из убийства родилась
любовь; странное, почти бесполое существо, не то дитя, не то
эльф, превратилось в женщину, и страсти ее,вспыхнувшей
мгновенно, суждено было стать вечной. Поцелуй и удар ножом -
только такой и могла быть любовь Чикиты.
Карета продолжала свой путь, и за купой деревьев уже
виднелись высокие шиферные кровли замка. Валломбрез обратился к
Сигоньяку:
- Вы пройдете в мои апартаменты и приведете себя в порядок
с дороги, прежде чем я представлю вас своей сестре, - ей ничего
не известно о моем путешествии и о вашем приезде. Надеюсь, мой
сюрприз произведет должное действие. Опустите шторку с вашей
стороны, чтобы вас не увидели раньше времени. Но куда нам
девать этого чертенка?
- Прикажите отвести меня к госпоже Изабелле, - попросила
Чикита,до которой сквозь глубокое раздумье дошли слова
Валломбреза, - пускай она решит мою судьбу.
Карета с опущенными шторками въехала во внутренний двор.
Валломбрез взял Сигоньяка под руку и увел его на свою половину,
приказав лакею проводить Чикиту к графине де Линейль.
При виде Чикиты Изабелла отложила книгу, которую читала, и
устремила на девочку вопросительный взгляд. Чикита стояла молча
и не шевелясь, пока не ушел лакей. Тогда она с подчеркнутой
торжественностью приблизилась к Изабелле, взяла ее руку и
сказала:
- Мой нож пронзил сердце Агостена; у меня больше нет
хозяина, а мне надо кому-нибудь служить. После него, умершего,
я сильнее всех люблю тебя: ты подарила мне жемчужное ожерелье и
поцеловала меня. Хочешь, чтобы я была твоей рабой, собачонкой,
твоим домашним духом? Вели дать мне какую-нибудьчерную
тряпицу, чтобы я могла носить траур по моей любви; я буду спать
на твоем пороге и постараюсь не докучать тебе. А когда ты
будешь во мне нуждаться, только свистни - вот так, - и я буду
тут как тут. Хорошо?
Вместо ответа Изабелла привлекла Чикиту к себе, коснулась
губами ее лба и без долгих слов приняла эту душу, принесшую
себя ей в дар.
XXI. О ГИМЕНЕЙ, ГИМЕНЕЙ!
Изабелла, успевшая уже привыкнуть к странным и загадочным
повадкам Чикиты, не стала ни о чем допытываться,решив
расспросить ее, когда она хоть немного успокоится. Ей было
ясно, что за этим кроется какая-то страшная тайна; но она
стольким была обязана бедной девочке, что считала своим долгом
без дальнейших дознаний приютить ее, поняв, в каком она
отчаянном состоянии.
Поручив Чикиту попечениям горничной, Изабелла принялась за
прерванное чтение, хотя книга не очень ее интересовала; после
нескольких страниц она совсем перестала вникать в смысл и,
всунув между страницами закладку, бросила книжку на стол
посреди начатых рукоделий. Склонив голову на руку и глядя в
пространство, она отдалась привычному течению мыслей. "Что
сталось с Сигоньяком, - думала она, - вспоминает ли он обо мне,
любит ли меня по-прежнему? Должно быть, он воротился в свой
убогий замок и, полагая, что брат мой умер, не смеет подать о
себе весть. Его удерживает это мнимое препятствие. Иначе он
постарался бы повидать меня или хотя бы написал мне. Может
быть, ему внушает робость мысль о том, что я теперь богата. А
что, если он позабыл меня? Нет, нет! Это невозможно, мне
следовало бы дать ему знать, что Валломбрез оправился от раны;
но девице благородной фамилии не пристало намекать далекому
возлюбленному, что ему дозволено вернуться: этопротивно
женской стыдливости. Часто я думаю, не лучше ли было бы мне
остаться скромной актрисой. Я бы хоть виделась с ним постоянно,
и, будучи уверена в своей добродетели и в его уважении, мирно
вкушалабысладостьеголюбви.Как ни трогает меня
привязанность отца, мне грустно и одиноко в этом великолепном
замке.Если бы хоть Валломбрез был здесь, его общество
развлекло бы меня; а он все не едет, и я тщетно стараюсь
понять, какой смысл вложил он в слова, сказанные мне на
прощанье с лукавой улыбкой: "До свидания, сестричка,вы
останетесь мною довольны!" Порой мне кажется, я разгадала их,
но я боюсь до конца додумать эту мысль - слишком горько было бы
разочарование. А вдруг это оказалось бы правдой? О! Я сошла бы
с ума от счастья!"
Графиня де Линейль - ибо, с нашей стороны, пожалуй,
неучтиво называть попросту Изабеллой узаконенную дочь принца -
была прервана на этом месте своего внутреннего монолога рослым
лакеем, который явился спросить, может ли ее сиятельство
принять герцога де Валломбреза, возвратившегося из путешествия.
- Я жду его с радостью и нетерпением, - отвечала графиня.
Прошло не более пяти-шести минут, как молодой герцог
легкой и уверенной поступью вошел в гостиную, - на лице его
играл румянец, глаза сверкали жизнью, и вид был такой же
победоносный, как до болезни; он бросил шляпу с пером на кресло
и, взяв руку сестры, нежно и почтительно поднес ее к губам.
- Дорогая Изабелла, я отсутствовал дольше, чем желал бы,
ибо для меня большое лишение не быть с вами, настолько быстро я
освоился с милой привычкой видеть вас; но все время путешествия
я был занят заботами о вас, и надежда сделать вам приятное
утешала меня в разлуке.
- Приятнее всего мне было бы, чтобы вы оставались в замке
подле вашего отца и подле меня, - ответила Изабелла, - а не
пускались бы в путь неведомо куда и зачем, едва ваша рана
успела зажить.
- Разве я был ранен? - смеясь, спросил Валломбрез. - Право
же, если я и стараюсь вспомнить о своей ране, она никак не
напоминает о себе. Никогда я не был здоровее, и моя маленькая
прогулка принесла мне великую пользу. От седла мне куда больше
прока, чем от кушетки. А вот вы, милая сестрица, немного
похудели и побледнели. Быть может, вам было здесь тоскливо?
Замок наш - место невеселое, и одиночество вредно для девиц.
Чтение да рукоделие - занятия довольно тоскливые, и бывают
минуты, когда самые благонравные особы, наскучив созерцать из
окна зеленую воду рва, предпочли бы увидеть лицо какого-нибудь
молодого красавца.
- Ваши шутки неуместны, милый брат, и с вашей стороны
нехорошо высмеивать мою грусть. Ведь я оставалась в обществе
принца, по-отечески ласкового и щедрого на мудрые поучения.
- Конечно, наш достойный батюшка - образец дворянина, он
осторожен в советах, отважен в делах, он истовый царедворец при
монархе и вельможный хозяин у себя дома; он начитан и сведущ во
многих науках, но его беседой можно наслаждаться лишь на
серьезный лад, а мне не хочется, чтобы моя дорогая сестра
губила свои молодые годы в столь торжественной скуке. Раз вы
отвергли кавалера де Видаленка и маркиза де л'Этана, я пустился
на поиски и во время своих странствий обрел то, что вам нужно,
- такое чудо совершенства, такой идеал мужа, от которого,
ручаюсь вам, вы будете без ума.
- Как жестоко вы издеваетесь надо мной, Валломбрез! Вам
известно, недобрый брат, что я не собираюсь выходить замуж; я
не могу отдать свою руку, не отдав сердца, а сердце мое мне не
принадлежит.
- Вы скажете другое, когда я представлю вам супруга,
которого выбрал для вас.
- Нет, никогда! - срывающимсяотволненияголосом
воскликнулаИзабелла.-Я останусь верна дорогому мне
воспоминанию. Ведь не думаете же вы совершить насилие над моей
волей?
- Ни в коем случае! Моя тирания не простирается так
далеко, я только прошу не отвергать моего подопечного, прежде
чем вы увидите его.
Не ожидая согласия сестры, Валломбрез поднялся, вышел в
соседнюю комнату и тотчас вернулся вместе с Сигоньяком, у
которого сильно билось сердце. Держась за руки, молодые люди
постояли на пороге в надежде, что Изабелла посмотрит в их
сторону, но она сидела, скромно потупив взор, глядя на мыс
своего корсажа, и думала о возлюбленном, не подозревая, что он
стоит перед ней.
Видя, что она погружена в задумчивость и не обращает на
них внимания, Валломбрез сделал несколько шагов по направлению
к ней, ведя Сигоньяка за кончики пальцев, как водят даму в
танце, и отвесил учтивый поклон, в точностиповторенный
Сигоньяком. Только Валломбрез улыбался, а Сигоньяк трепетал. Он
был храбр с мужчинами и робок с женщинами, как все отважные
люди.
- Графиня де Линейль, - начал Валломбрез высокопарно, с
нарочитой церемонностью, - разрешите вам представить доброго
моего друга, которого, я надеюсь, вы примете благосклонно.
Рекомендую вам - барон де Сигоньяк.
При этом имени, которое она сочла сперва за шутку,
Изабелла все же вздрогнула и бросила быстрый взгляд на вновь
пришедшего.Когда она увидела, что Валломбрез не шутит,
сильнейшее волнение охватило ее. Сперва вся кровь прихлынула к
сердцу, и лицо ее побелело, потом нежная краска, словно розовое
облако, покрыла ей лоб, щеки и вырез на груди под косынкой. Не
вымолвив ни слова, она вскочила и бросилась на шею Валломбрезу,
спрятав лицо на плече молодого герцога. Гибкое телоее
содрогнулось от рыданий, и несколько слезинок увлажнило бархат
камзола в том месте, куда она припала лицом. Этим грациозным
движением,стольцеломудреннымиженственным, Изабелла
обнаружила всю свою душевную деликатность. Она благодарила
Валломбреза за его чуткую доброту и, не имея права обнять
возлюбленного, обнимала брата.
Подождав, чтобы Изабелла успокоилась, Валломбрез бережно
высвободился из ее объятий и, отводя ее руки, которыми она
закрыла залитое слезами лицо, сказал:
- Дорогая сестрица, покажите же нам своепрелестное
личико,иначемойдруг решит, что вы питаете к нему
непреодолимое отвращение.
Изабелла послушалась иобратилакСигоньякусвои
.
1
,
2
;
3
,
4
,
,
5
,
6
,
,
7
.
8
,
,
9
,
,
,
10
,
11
.
12
,
13
,
14
,
,
15
.
16
,
,
17
-
18
.
19
,
-
.
20
,
21
;
,
,
22
,
.
23
-
,
!
-
.
-
24
,
-
!
25
,
26
,
.
,
27
.
28
,
,
29
,
30
!
,
,
31
-
,
32
,
,
.
33
,
34
,
35
.
,
,
36
:
37
-
,
,
,
38
!
39
-
!
,
?
40
!
41
-
,
,
-
42
.
43
,
,
,
44
,
,
45
:
46
-
,
!
!
47
48
49
50
51
52
.
53
54
;
,
55
,
56
.
57
,
,
,
58
,
59
.
,
60
,
61
,
62
,
-
63
.
,
,
64
,
-
,
65
,
66
.
67
,
,
68
,
69
,
,
.
,
70
,
71
.
"
,
-
72
,
-
73
,
,
74
,
.
75
,
-
"
.
76
,
77
78
.
,
79
,
80
81
.
,
82
,
83
.
,
84
.
85
;
,
86
,
87
,
88
,
.
89
,
,
,
,
90
,
91
.
92
93
,
,
,
94
.
95
,
96
.
,
,
97
,
98
;
,
99
,
;
100
,
101
,
.
102
,
103
;
104
,
105
,
,
,
.
106
.
,
107
.
108
,
:
109
,
110
.
,
111
112
,
,
-
.
113
,
114
,
,
115
,
,
116
.
,
117
,
,
.
118
119
.
,
120
,
121
,
,
,
,
122
,
123
;
,
.
124
"
?
"
-
,
125
,
,
126
.
,
127
,
,
,
128
129
.
130
-
,
!
-
131
.
-
132
.
,
,
133
,
,
134
.
,
,
135
.
,
136
,
137
!
138
-
,
,
.
;
,
139
,
.
140
,
,
.
141
,
142
,
143
.
,
144
,
,
145
,
146
.
147
,
.
,
148
,
149
.
150
-
,
,
,
!
-
151
,
.
-
152
.
153
,
154
-
,
,
155
,
.
,
156
,
157
,
;
158
.
;
159
,
160
,
,
;
161
,
,
162
,
,
,
.
163
164
,
,
,
165
,
166
.
167
,
168
.
,
,
169
,
170
,
,
171
,
-
.
172
-
,
173
,
174
,
-
.
-
175
,
,
176
.
177
.
178
-
,
179
.
,
180
,
,
.
,
181
,
,
.
182
-
,
,
-
183
,
-
,
184
,
,
,
185
.
,
186
,
187
,
.
188
,
189
,
,
190
;
191
,
-
-
192
,
,
193
,
.
194
,
,
,
,
195
,
,
196
,
197
,
,
198
.
199
,
200
,
201
.
202
,
,
,
203
,
,
204
,
205
.
206
,
207
,
.
208
,
209
.
.
-
210
,
211
.
,
,
212
,
213
;
,
,
214
,
,
215
,
;
216
,
,
,
217
;
,
,
218
219
.
.
220
,
,
221
.
;
222
,
,
223
.
224
,
225
.
226
,
,
227
.
228
-
229
,
.
230
,
,
,
231
,
,
232
.
233
,
,
234
,
:
,
,
235
.
,
236
,
,
237
,
.
238
,
.
,
239
,
240
?
!
241
242
,
,
,
243
,
244
;
,
245
,
246
,
,
247
,
,
248
.
249
-
!
,
,
250
,
,
,
-
251
.
-
,
,
252
,
.
253
-
,
254
,
.
255
.
256
-
,
-
257
.
-
,
,
258
.
,
,
259
,
.
260
,
,
,
261
?
262
-
,
,
-
,
263
.
-
264
.
265
.
266
.
267
,
268
.
,
,
269
,
.
270
,
,
271
,
272
.
,
,
273
,
,
274
,
,
.
275
,
276
,
,
277
278
.
279
,
280
,
,
,
281
.
282
,
,
283
:
"
,
284
,
285
!
"
,
286
,
,
287
,
,
.
288
,
289
.
290
.
291
-
-
,
292
,
.
,
,
293
-
,
.
294
,
,
295
,
296
.
,
,
297
.
298
:
299
,
,
,
;
300
,
301
,
,
,
302
.
,
,
303
,
,
304
,
305
.
-
,
,
306
,
,
-
.
307
,
,
,
308
.
,
309
,
310
,
-
311
,
,
312
,
313
,
,
314
.
315
,
316
,
,
,
317
.
318
,
,
-
,
319
-
.
320
,
.
321
.
322
,
!
323
324
,
325
.
326
;
327
,
,
328
,
329
-
,
330
,
.
331
,
332
,
,
;
,
333
,
,
334
,
335
,
336
337
.
338
,
,
339
;
340
.
341
,
342
.
343
344
,
:
345
;
,
,
,
346
,
,
.
347
348
.
,
,
349
,
,
350
;
351
,
352
,
;
353
.
354
:
,
355
,
,
356
-
,
357
358
,
359
,
,
,
,
360
,
,
,
361
,
,
362
,
363
.
,
,
364
,
;
365
,
.
366
,
367
.
,
368
;
,
369
,
370
,
371
.
372
,
373
374
.
,
375
.
376
:
"
,
377
,
378
-
,
.
379
,
,
380
"
.
381
,
382
,
383
,
,
.
384
,
385
.
386
,
387
,
388
.
389
,
,
390
,
.
391
.
,
392
.
,
393
-
:
394
.
"
-
"
,
-
,
395
,
396
.
397
-
.
,
,
398
,
399
,
,
400
-
.
401
-
-
!
-
402
.
-
,
!
403
.
,
404
,
.
,
?
405
-
.
,
406
,
-
,
.
407
408
,
409
;
410
,
411
,
,
412
.
413
,
-
,
414
,
-
,
415
,
416
.
417
-
!
,
,
!
418
-
?
419
-
,
,
420
,
-
,
-
421
.
.
.
422
,
,
423
.
.
424
,
.
,
.
425
,
,
426
,
427
.
428
.
429
:
,
,
430
,
431
,
,
,
.
432
,
433
.
434
-
,
,
-
435
,
-
436
,
,
437
.
438
.
439
,
.
440
,
,
.
-
,
!
441
,
,
442
,
,
443
,
.
444
445
,
,
446
,
447
.
448
,
449
,
450
-
,
451
.
452
,
453
,
454
,
455
,
-
456
,
457
-
.
,
,
"
458
"
.
459
,
460
,
,
461
,
462
-
.
463
,
,
464
,
,
,
465
,
,
466
.
,
467
,
,
468
,
,
.
469
,
,
470
.
471
,
472
,
,
473
,
,
474
.
,
475
,
476
,
477
,
478
479
.
480
,
481
,
482
,
,
483
,
,
484
:
485
-
,
,
486
,
,
487
.
:
"
,
488
489
,
?
"
490
,
,
491
,
492
,
-
493
,
,
,
494
.
,
495
,
,
496
.
497
,
,
498
.
.
499
;
500
,
,
501
.
502
.
,
503
,
504
,
-
.
,
505
,
.
506
.
507
-
,
508
,
-
.
509
-
,
510
511
.
,
512
,
.
513
-
,
.
514
,
?
515
-
-
?
-
516
.
-
517
.
518
-
,
,
,
-
519
,
-
,
520
,
,
521
.
522
-
,
523
,
,
524
,
525
,
,
-
526
.
527
'
-
,
,
.
528
,
,
,
529
.
530
531
.
.
532
,
533
.
534
-
535
-
.
536
,
537
-
,
538
-
.
539
,
,
,
540
.
541
,
,
,
542
,
,
-
543
544
!
,
,
545
-
,
546
,
,
547
,
548
,
.
549
,
,
550
,
,
551
,
,
;
,
552
.
553
,
-
554
,
,
555
,
556
.
557
,
558
,
559
,
,
560
.
561
,
,
562
;
,
563
,
564
.
565
:
566
567
,
,
,
568
-
,
569
.
,
,
570
,
,
571
,
,
,
572
.
573
;
,
574
,
"
575
"
,
-
.
576
,
,
577
,
-
578
.
,
579
,
.
580
,
581
;
,
;
582
,
583
,
,
584
,
585
.
586
587
:
588
,
,
.
589
,
,
,
590
,
591
.
592
.
593
.
.
594
,
595
.
,
596
,
,
-
,
597
-
.
598
.
599
.
,
,
:
600
-
,
.
601
.
,
602
"
"
?
.
603
,
,
604
?
,
605
.
-
606
,
-
607
,
,
-
608
,
-
,
609
,
-
610
.
,
611
-
,
!
612
-
-
,
,
-
613
,
,
,
614
,
-
.
615
-
.
,
616
;
,
,
-
617
.
618
;
619
.
,
,
620
,
621
,
,
622
,
,
623
.
624
-
,
-
,
625
.
-
.
626
,
,
627
,
.
628
.
,
629
,
.
630
-
,
,
-
631
,
.
632
;
633
,
,
634
,
635
.
636
.
,
-
637
.
,
,
638
;
-
639
,
.
640
,
641
.
642
-
-
,
;
643
,
,
,
644
,
.
645
646
.
,
647
.
648
,
!
649
.
650
-
,
-
651
.
-
.
,
652
653
;
,
.
,
654
.
,
.
,
655
,
,
656
,
657
.
,
,
,
658
;
.
659
.
,
660
.
.
661
-
-
,
,
,
662
;
663
.
664
-
,
,
,
665
,
.
666
667
.
:
668
,
.
669
:
,
,
670
,
,
-
671
,
.
672
,
,
673
:
,
674
,
.
675
-
,
,
,
-
676
,
-
677
.
?
678
679
,
,
680
.
,
,
681
,
682
.
683
,
684
,
685
.
,
686
,
,
,
687
,
688
.
,
689
,
,
690
,
691
.
692
-
,
,
-
693
,
694
,
-
,
695
696
,
697
.
-
,
698
,
699
!
,
,
?
!
700
-
,
,
-
701
,
-
702
,
.
703
-
,
,
704
,
705
;
,
,
706
-
,
:
707
,
-
708
,
.
709
-
,
,
-
.
-
710
,
,
711
.
712
,
,
,
713
,
,
714
,
.
,
715
,
716
,
,
717
.
718
,
719
.
720
.
721
.
722
,
,
723
.
,
,
724
,
725
,
726
,
.
,
727
,
.
728
-
!
-
.
-
729
,
730
.
,
,
731
,
.
732
-
,
,
-
.
-
733
.
,
,
734
.
;
735
.
736
,
,
737
,
,
-
.
738
,
-
739
,
740
.
,
741
;
742
,
,
:
743
"
!
"
744
-
,
,
-
745
,
,
-
:
,
746
,
-
.
747
,
.
748
-
,
,
,
,
749
,
.
750
,
,
.
751
-
752
;
,
753
,
-
,
754
,
-
.
-
755
,
,
,
756
.
,
757
.
-
758
.
,
759
-
,
,
,
760
,
.
761
-
,
,
-
762
,
-
,
763
.
764
,
765
,
,
766
.
767
768
.
769
,
770
.
771
.
772
.
.
773
.
,
,
774
.
.
775
,
,
,
,
776
,
,
777
,
,
,
778
,
,
779
.
780
-
,
,
-
,
,
-
781
!
782
:
,
783
.
,
,
784
:
"
!
"
-
785
,
.
786
,
,
787
:
"
"
.
788
789
,
790
,
-
791
792
,
,
,
793
,
794
,
,
.
795
-
,
!
-
,
,
796
.
,
,
797
,
"
"
,
798
,
,
799
.
800
,
801
,
802
,
.
,
803
,
804
:
805
-
,
!
806
807
.
808
-
,
,
!
-
809
.
810
-
811
,
812
.
813
-
,
,
814
,
815
,
,
,
816
.
817
,
818
.
.
819
820
.
,
821
,
,
822
,
.
823
.
824
,
825
.
,
826
.
827
;
,
,
,
828
,
,
,
829
,
.
-
830
.
831
,
832
.
833
:
834
-
835
,
,
-
836
.
,
837
.
838
,
.
839
?
840
-
,
-
841
,
842
,
-
.
843
.
844
,
845
.
846
,
,
847
.
848
,
.
849
,
850
:
851
-
;
852
,
-
.
,
,
853
:
854
.
,
,
,
855
?
-
856
,
;
857
.
858
,
-
,
-
859
.
?
860
,
861
,
862
.
863
864
865
866
867
.
,
!
868
,
869
,
,
870
,
.
871
,
-
;
872
,
873
,
,
874
.
875
,
876
,
;
877
,
878
,
879
.
880
,
.
"
881
,
-
,
-
,
882
-
?
,
883
,
,
,
884
.
.
885
.
886
,
,
.
887
,
?
,
!
,
888
,
;
889
890
,
:
891
.
,
892
.
,
893
,
,
894
.
895
,
896
.
,
897
;
,
898
,
,
899
:
"
,
,
900
!
"
,
,
901
-
902
.
?
!
903
!
"
904
-
,
,
,
905
-
906
907
,
,
908
,
.
909
-
,
-
.
910
-
,
911
,
-
912
,
,
913
,
;
914
,
,
.
915
-
,
,
,
916
,
917
;
918
,
919
.
920
-
,
921
,
-
,
-
922
,
923
.
924
-
?
-
,
.
-
925
,
,
926
.
,
927
.
928
,
.
,
,
929
.
,
?
930
-
,
.
931
-
,
932
,
,
933
,
-
934
.
935
-
,
,
936
.
937
,
-
.
938
-
,
-
,
939
,
,
940
;
941
,
942
,
,
943
.
944
'
,
945
,
,
946
-
,
,
,
947
,
.
948
-
,
!
949
,
,
;
950
,
,
951
.
952
-
,
,
953
.
954
-
,
!
-
955
.
-
956
.
957
?
958
-
!
959
,
,
960
.
961
,
,
962
,
963
.
,
964
,
965
,
,
,
966
,
,
,
967
.
968
,
969
,
970
,
,
971
,
,
972
.
,
.
973
,
974
.
975
-
,
-
,
976
,
-
977
,
,
,
.
978
-
.
979
,
,
980
981
.
,
,
982
.
983
,
,
,
984
,
,
.
985
,
,
986
.
987
,
988
,
.
989
,
,
990
.
991
,
992
,
.
993
,
,
994
,
,
995
,
:
996
-
,
997
,
,
998
.
999
1000