мечты. Он перечитывал обязательства, данные Сен-Пуанжем, и указы за
подписью Лувуа, слушал описания этих людей, основанные на истине или,
напротив, на заблуждении; каждый из присутствующих рассуждал о министрах и
министерствах с той застольной свободой, которая во Франции почитается
самой драгоценной из всех свобод.
- Будь я французским королем, - сказал Простодушный, - я избрал бы
военным министром человека знатнейшего рода, ибо у него в подчинении
дворяне; я потребовал бы, чтобы он был офицером, который, начав с младшего
чина, дослужился, по крайней мере, до генерал-лейтенанта армии, достойного
производства в маршалы: ибо разве можно, не служа, узнать как следует все
тонкости службы? И разве не стали бы офицеры во сто крат охотнее выполнять
приказы военного человека, который, как и они, сотни раз выказывал
мужество, нежели приказы человека кабинетного, который, как бы он ни был
умен, может руководить военными действиями только наугад? Я был бы не
прочь, чторы во сто крат охотнее выполнять приказы военного чиняло иной
раз затруднения королевскому казначею.
Мне было бы приятно, чтобы работа у него спорилась и чтобы он отличался
той остроумной веселостью, которая присуща лишь даровитым деятелям: она по
душе народу, и благодаря ей любое бремя перестает быть тягостным.
Простодушному потому хотелось, чтобы у министра был такой нрав, что он
не раз замечал: хорошее расположение духа несовместимо с жестокостью.
Возможно, монсеньер де Лувуа остался бы недоволен подобными пожеланиями
Простодушного, поскольку его достоинства были совсем иного рода.
Меж тем, пока они сидели за столом, болезнь несчастной девушки приняла
зловещий характер; начался сильный жар, открылась пагубная горячка;
прекрасная Сент-Ив страдала, но не жаловалась, стараясь не отравлять общую
радость.
Брат, зная, что она не спит, подошел к ее изголовью: ее состояние
поразило его. Сбежались все, вслед за братом пришел возлюбленный. Он был
более всех встревожен и опечален; но ко всем дарам, которыми наделила его
природа, теперь присоединилась еще и сдержанность; тонкое понимание
благопристойности заняло в его душе важнейшее место.
Тотчас же вызвали жившего по соседству врача, из той породы медиков,
что на скорую руку осматривают больных, путают недавно виденный недуг с
тем, который видят сейчас, упрямо следуют рутине в той науке, которая
остается опасно шаткой, даже когда ею занимаются люди, обладающие здравым,
зрелым и осмотрительным разумом. Этот врач, поспешив прописать больной
модное в то время лекарство, лишь ухудшил ее состояние. Мода повсюду, даже
во врачевании! В Париже это просто повальное помешательство.
И все же усугубил болезнь Сент-Ив не столько врач, сколько гнет
горестных раздумий. Душа убивала тело.
Мысли, обуревавшие ее, вливали в вены страдалицы отраву более
губительную, чем яд самой лютой горячки.
Глава двадцатая. ПРЕКРАСНАЯ СЕНТ-ИВ УМИРАЕТ, И КАКИЕ ПРОИСТЕКАЮТ ОТСЮДА ПОСЛЕДСТВИЯ
Призвали другого врача, этот, вместо того чтобы прийти на помощь
природе, предоставив ей полную свободу в борьбе за молодое существо, все
органы которого взывали к жизни, только и делал, что препирался с собратом
по ремеслу. Через два дня болезнь стала смертельной. Мозг, который
считается обиталищем разума, был поражен так же сильно, как и сердце,
которое, как говорят, является обиталищем страстей.
"Какая непостижимая механика подчиняет наши органы воздействию чувства
и мысли? Каким образом одна-единственная горестная мысль нарушает
обращение крови? И, с другой стороны, каким образом расстройство
кровообращения влияет на разум человека?
Какой неведомый, но, бесспорно, существующий ток, более быстрый и
деятельный, чем свет, проносится по всем жизненным руслам, порождает
ощущения, воспоминания, грусть или веселье, разумное суждение или безумный
бред, заставляет вспомнить с ужасом о том, что хотелось бы забыть, и
обращает мыслящее животное либо в предмет восхищения, либо в предмет
жалости и слез?"
Так думал добрый Гордон, но эти столь естественные размышления, тем нз
менее так редко приходящие людям в голову, ничуть не уменьшали его
горести, ибо он не принадлежал к числу тех несчастных философов, которые
силятся быть бесчувственными. Участь девушки печалила его, как отца,
наблюдавшего за медленным умиранием любимого ребенка. Аббат де Сент-Ив был
в отчаянии; у приора и у его сестры слезы лились ручьем.
Но кто сумел бы описать состояние ее возлюбленного?
Ни на одном наречии не подыскать слов, способных выразить это
невыразимое горе: человеческие наречия слишком несовершенны.
Тетушка, сама еле живая, немощными руками поддерживала голову
умирающей; в изножье кровати преклонил колени бр?т; возлюбленный сжимал ей
руку, орошая ее слезами, и громко рыдал; он называл ее своей
благодетельницей, своей надеждой и жизнью, половиной своего существа,
своей любимой, своей женой.
При слове "жена" она вздохнула, посмотрела на него с невыразимой
нежностью и вдруг вскрикнула от ужаса; потом, в один из тех промежутков,
когда изнеможение, подавленность и страдания не так сильно давали себя
знать и душа ее вновь обрела свободу, она воскликнула:
- Я? Ваша жена? О мой возлюбленный, это название, это счастье, эта
награда не для меня; я умираю, и смерть моя заслуженна. Ангел души моей,
вы, кого я принесла в жертву адским демонам! Вы видите, все кончено, я
понесла наказание, живите счастливо.
В этих нежных и страстных словах таилась неразрешимая загадка, но они
заронили в сердца ее близких ужас и сочувствие. У нее хватило мужества
объясниться, и при каждом ее слове присутствующие содрогались от
изумления, горя и сострадания. Все, как один, прониклись ненавистью к
могущественному человеку, который согласился устранить вопиющую
несправедливость лишь пенею преступления и вынудил благородную невинность
стать его сообщницей.
- Как? Вы виноваты? - сказал ей возлюбленный. - Нет, это неправда;
преступление может быть совершено, только если в нем принимает участие
сердце; а ваше сердце предано добродетели и мне.
Он выражал свои чувства словами, которые, казалось, возвратам! жизнь
прекрасной Сент-Ив. Утешенная в своей скорби, она тем не менее удивлялась,
что ее продолжают любить. Старый Гордон осудил бы ее в былые времена,
когда был всего лишь янсенистом, но теперь, превратившись и мудреца,
воздавал ей должное уважение и плакал.
В то время как столько было слез и тревог, как все сердца были удручены
и полны опасений за жизнь прекрасной Сект-Ив, - вдруг говорят, что прибыл
придворный гонец. Гонец? От кого же? И зачем? Оказалось, что он явился к
приору храма Горной богоматери от имени королевского духовника; но писал
не отец де Ла Шез, а брат Вадбле, его прислужник, человек в ту пору очень
влиятельный: это он передавал архиепископам волю его преподобия, принимал
посетителей, обещал духовные должности, а иной раз даже писал приказы о
взятии под стражу. Он сообщал аббату храма Горкой богоматери, что "его
преподобие осведомлен о происшествии с его племянником, который по ошибке
был заточен в тюрьму; такие мелкие неприятности случаются часто, и на них
не надо обращать внимания. Приору надлежит завтра привести на прием своего
племянника, захватив с собою и достопочтенного Гордона, а он, брат Вадбле,
представит их его преподобию и монсеньеру де Лувуа, который скажет им
несколько слов у себя в приемной".
Он добавлял, что об истории Простодушного и о его сражении с
англичанами было доложено королю, что король, наверное, соизволит заметить
его, когда будет следовать по галерее, - может быть, даже кивнет ему
головой. Письмо кончалось лестными для него предположениями, что все
придворные дамы будут, вероятно, подзывать к себе его племянника, что
многие из них даже скажут ему: "Здравствуйте, господин Простодушный", - и
что о нем, несомненно, пойдет речь за королевским столом. Письмо было
подписано: "Преданный вам Вадбле, брат иезуит".
Когда приор вслух прочитал это письмо, его племянник рассвирепел, но,
совладав на время со своим гневом, ничего не сказал подателю письма;
обратившись к товарищу по несчастью, он спросил, какого тот мнения о слоге
этого послания. Гордон ответил:
- С людьми здесь обращаются, кок с обезьянами:
бьют, а потом заставляют плясать.
Простодушный, снова сделавшись самим собой, что случается всегда при
больших потрясениях, изорвал письмо в клочки и швырнул посланному в лицо:
- Вот мой ответ.
Его дядюшке почудилось со страху, будто грянул гром и целых два десятка
приказов об аресте свалилось ему на голову. Он быстро настрочил ответ и
попросил, как умел, прощения за племянника, допустившего то, в чем приор
усмотрел юношескую заносчивость и что в действительности было проявлением
душевного величия.
Однако более тягостные заботы заполнили тем временем все сердца.
Несчастная красавица Сент-Ив чувствовала, что конец ее близок; она была
спокойна, но тем ужасным спокойствием ослабевшего организма, который уже
не в силах бороться.
- О мой любимый! - сказала она }гасающим голосом. - Смерть карает меня
за мой проступок, но я утешаюсь сознанием, что вы на свободе. Я любила
вас, изменяя вам, и люблю, прощаясь с вами навеки.
Ей чужда была показная твердость духа и то жалкое тщеславие, которое
жаждет, чтобы два-три соседа сказали: "Она мужественно приняла смерть".
Можно ли без сожалений и без раздирающей душу тоски в двадцать лет навеки
терять возлюбленного, жизнь и то.
что именуется "честью"! Она чувствовала весь ужас своего положения и
давала почувствовать его дрлгим словами и меркнущим взглядом, которым
присуща такая властная выразительность. И она плакала вместе со всеми в
минуты, когда хватало сил плакать.
Пусть иные восхваляют пышную кончину тех, кто бесчувственно расстается
с жизнью, - но таково ведь поведение и любого животного! Мы только тогда
умираем равнодушно, когда возраст или болезнь, притупляя наше понимание,
уподобляют нас животным. У кого великие утраты, у того и великие
сожаления; если же он заглушает их, стало быть, вплоть до объятий смерти
хранит в душе тщеславие.
Когда наступило роковое мгновение, у всех присутствующих хлынули слезы
и вырвались стоны. Простодушный лишился сознания. У людей, сильных духом,
если им свойственна нежность, чувства проявляются более бурно, чем у
других. Добрый Гордон, который знал его достаточно хорошо, опасался, как
бы, придя в себя, он не покончил с собой. Убрали все оружие; несчастный
молодой человек заметил это; без слез, без упреков, без волнения сказал он
своим родным и Гордону:
- Неужели вы думаете, что есть на земле человек, который имел бы право
и мог бы помешать мне совершить самоубийство?
Гордон воздержался от повторения тех скучных общих мест, с помощью
которых пытаются доказать, что человек не имеет права воспользоваться
своей свободой и лишить себя жизни, когда жить ему больше невмоготу, что
не следует уходить из дому, когда нет больше сил в нем оставаться, что
человек на земле - как солдат на посту: как будто Существу Существ есть
дело до того, в этом ли или в другом месте находится данное соединение
частиц материи! Все это - тщетные доводы, которых не послушается твердое и
обдуманное отчаяние и на которые Катон ответил ударом кинжала.
Угрюмое, грозное молчание Простодушного, его мрачные глаза, дрожащие
губы, озноб, пробегавший по его телу, вселяли в сердца тех, кто глядел на
него, ту смесь сострадания и ужаса, которая сковывает все душевные
движения, исключает возможность слов и проявляется только в виде несвязных
восклицаний. Прибежала хозяйка гостиницы вместе со своим семейством; все
трепетали при виде его скорби, с него не спускали глаз, следили за всеми
его жестами. Оледеневшее тело прекрасной Сент-Ив вынесли в залу с низким
потолком, подальше от глаз Простодушного, который, казалось, еще искал ее,
хотя больше ничего уже не мог видеть.
В то время, когда смерть являла такое зрелище, когда тело уже было
выставлено у дверей дома и два священника, стоя у кропильницы, рассеянно
читали молитвы, а прохожие от нечего делать брызгали на гроб святой водой
или равнодушно шли своей дорогой, когда родные плакали, а жених готов был
лишить себя жизни, - заявился вдруг Сен-Пуанж с версальской приятельницей.
Мимолетная прихоть, только единожды удовлетворенная, обратилась у него
в любовь. Отказ от его благодеяний задел вельможу за живое. Отец де Ла Шез
никогда и не подумал бы заглянуть в этот дом, но Сен-Пуанж, непрестанно
воскрешая образ прекрасной Сент-Ив, горя желанием утолить страсть, которая
после однократного наслаждения вонзилась в его сердце острым жалом, сам,
не колеблясь, пришел за той, с кем не захотел бы увидеться и трех раз,
если бы она явилась к нему по собственному почину.
Он выходит из кареты и первое, что видит, - это гроб; он отводит глаза
с естественным отвращением человека, вскормленного наслаждениями и
считающего, что должен быть избавлен от зрелища людского горя.
Он собирается войти в дом. Женщина из Версаля спрашивает из
любопытства, кого хоронят; ей говорят, что м-ль де Сент-Ив. При этом имени
она бледнеет и громко вскрикивает; Сен-Пуанж оборачивается, его душа
наполняется изумлением и скорбью. Добряк Гордон был тут же, весь в слезах.
Прервав свои печальные молитвы, он сообщает царедворцу об ужасном
несчастье. Он говорит с той властностью, которой наделяют человека скорбь
и добродетель. Сен-Пуанж по природе не был злым; поток дел и забав увлек
его душу, не успевшую познать себя. Он был еще далек от старости, которая
обыкновенно ожесточает сердца вельмож, и слушал Гордона, потупившись,
затем утер несколько слезинок, пролившихся, к его собственному удивлению:
он изведал раскаяние.
- Я непременно хочу повидать, - проговорил он, - необыкновенного
человека, о котором вы мне рассказали; он приводит меня почти в такое же
умиление, как та невинная жертва, которая умерла по моей вине.
Гордон следует за ним в комнату, где приор, м-ль Де Керкабон, аббат де
Сент-Ив и кое-кто из соседей приводят в сознание молодого человека,
лишившегося чувств.
- В вашем несчастье повинен я, - сказал ему помощник министра, - и
готов потратить всю жизнь на то, чтобы его загладить.
Первым побуждением Простодушного было убить его, а затем и себя. Это
было бы всего уместнее, но он был безоружен и за ним зорко следили.
Сен-Пуанжа не расхолодили отказы, сопровождавшиеся укорами, а также
знаками презрения и отвращения, вполне им заслуженными.
Время смягчает все. Монсеньеру де Лувуа удалось в конце концов сделать
из Простодушного превосходного офицера, который под другим именем появился
в Париже и в армии, заслужил одобрение всех порядочных людей и неизменно
выказывал себя истинным воином, равно как и философом.
О былом он никогда не говорил без стенаний, а между тегл все его
утешение было в том, чтобы говорить о нем. До последнего мига жизни чтил
он память нежной Сент-Ив. Аббат де Сент-Ив и приор оба получили выгодные
духовные должности. Добрая м-ль де Керкабон утвердилась во мнении, что
воинские почести - лучший удел для ее племянника, чем сан иподьякона.
Алмазные серьги так и остались у версальской богомолки, которой был
преподнесен еще один прекрасный подарок. Отец Тут-и-там получил много
коробок шоколада, кофе, леденцов, лимонных цукатов, а в придачу еще
"Размышления преподобного отца Круазе"
и "Цвет святости" в сафьяновых переплетах. Добрый Гордон до самой
смерти был в теснейшей дружбе с Простодушным; он тоже получил хороший
приход и навсегда позабыл и об искупительной благодати, и о
соприсутствующей помощи. "Нет худа без добра", - такова была его любимая
поговорка. А сколько на свете честных людей, которые могли бы сказать:
"Из худа не бывает добра!"
.
,
-
,
1
,
,
,
2
,
;
3
,
4
.
5
-
,
-
,
-
6
,
7
;
,
,
,
8
,
,
,
-
,
9
:
,
,
10
?
11
,
,
,
12
,
,
,
13
,
?
14
,
15
.
16
,
17
,
:
18
,
.
19
,
,
20
:
.
21
,
22
,
.
23
,
,
24
;
,
;
25
-
,
,
26
.
27
,
,
,
:
28
.
,
.
29
;
,
30
,
;
31
.
32
,
,
33
,
34
,
,
,
35
,
,
,
36
.
,
37
,
.
,
38
!
.
39
-
,
40
.
.
41
,
,
42
,
.
43
44
45
.
-
,
46
47
48
49
50
51
,
,
52
,
,
53
,
,
54
.
.
,
55
,
,
,
56
,
,
.
57
"
58
?
-
59
?
,
,
60
?
61
,
,
,
,
62
,
,
,
63
,
,
,
64
,
,
,
65
,
66
?
"
67
,
,
68
,
69
,
,
70
.
,
,
71
.
-
72
;
.
73
?
74
,
75
:
.
76
,
,
77
;
?
;
78
,
,
;
79
,
,
,
80
,
.
81
"
"
,
82
;
,
,
83
,
84
,
:
85
-
?
?
,
,
,
86
;
,
.
,
87
,
!
,
,
88
,
.
89
,
90
.
91
,
92
,
.
,
,
93
,
94
95
.
96
-
?
?
-
.
-
,
;
97
,
98
;
.
99
,
,
,
!
100
-
.
,
,
101
.
,
102
,
,
,
103
.
104
,
105
-
,
-
,
106
.
?
?
?
,
107
;
108
,
,
,
109
:
,
110
,
,
111
.
,
"
112
,
113
;
,
114
.
115
,
,
,
,
116
,
117
"
.
118
,
119
,
,
,
120
,
,
-
,
121
.
,
122
,
,
,
123
:
"
,
"
,
-
124
,
,
.
125
:
"
,
"
.
126
,
,
,
127
,
;
128
,
,
129
.
:
130
-
,
:
131
,
.
132
,
,
133
,
:
134
-
.
135
,
136
.
137
,
,
,
,
138
139
.
140
.
141
-
,
;
142
,
,
143
.
144
-
!
-
.
-
145
,
,
.
146
,
,
,
.
147
,
148
,
-
:
"
"
.
149
150
,
.
151
"
"
!
152
,
153
.
154
,
.
155
,
156
,
-
!
157
,
,
,
158
.
,
159
;
,
,
160
.
161
,
162
.
.
,
,
163
,
,
164
.
,
,
,
165
,
,
.
;
166
;
,
,
167
:
168
-
,
,
169
?
170
,
171
,
172
,
,
173
,
,
174
-
:
175
,
176
!
-
,
177
.
178
,
,
,
179
,
,
,
,
180
,
,
181
,
182
.
;
183
,
,
184
.
-
185
,
,
,
,
,
186
.
187
,
,
188
,
,
189
,
190
,
,
191
,
-
-
.
192
,
,
193
.
.
194
,
-
,
195
-
,
,
196
,
,
197
,
,
,
198
.
199
,
,
-
;
200
,
201
,
.
202
.
203
,
;
,
-
-
.
204
;
-
,
205
.
,
.
206
,
207
.
,
208
.
-
;
209
,
.
,
210
,
,
,
211
,
,
:
212
.
213
-
,
-
,
-
214
,
;
215
,
,
.
216
,
,
-
,
217
-
-
,
218
.
219
-
,
-
,
-
220
,
.
221
,
.
222
,
.
223
-
,
,
224
,
.
225
.
226
,
227
,
228
,
.
229
,
230
,
.
231
-
.
-
232
.
-
,
233
-
,
.
234
,
235
.
-
-
236
,
,
,
,
237
"
"
238
"
"
.
239
;
240
,
241
.
"
"
,
-
242
.
,
:
243
"
!
"
244