- Кто бы ни были вы, пришедший разделить со мной эту могилу, будьте
уверены, что я в любую минуту готов забыть о себе ради того, чтобы
облегчить ваши страдания в той адской бездне, куда мы погружены.
Преклонимся перед провидением, которое привело нас сюда, будем смиренно
терпеть ниспосланные нам горести и надеяться на лучшее.
Эти слова подействовали на душу гурона, как английские капли, которые
возвращают умирающего к жизни и заставляют его удивленно открывать глаза.
После первых приветствий Гордон, отнюдь не пытаясь выведать у
Простодушного, что послужило причиной его несчастья, мягкостью своего
обращения и тем участием, которым проникаются друг к другу страдальцы,
внушил тому желание облегчить душу и сбросить гнетущее ее бремя; но так
как гурон сам не понимал, из-за чего с ним случилась эта беда, то считал
ее следствием без причины. Он мог только дивиться, и вместе с ним дивился
добряк Гордон.
- Должно быть, - сказал янсенист гурону, - бог предназначает вас для
каких-то великих дел, раз он привел вас с берегов озера Онтарио в Англию и
Францию, дозволил принять крещение в Нижней Бретани, а потом, ради вашего
спасения, заточил сюда.
- По совести говоря, - ответил Простодушный, - мне кажется, что судьбой
моей распоряжался не бог, а дьявол. Мои американские соотечественники ни
за что не допустили бы такого варварского обращения, какое я сейчас
терплю: им бы это просто в голову не пришло. Их называют дикарями, а они
хотя и грубы, но добродетельны, тогда как жители этой страны хотя и
утонченны, но отъявленные мошенники. Разумеется, я не могу не изумляться
тому, что приехал из Нового Света в Старый только для того, чтобы
очутиться в камере за четырьмя засовами в обществе священника; но тут же я
вспоминаю великое множество людей, покинувших одно полушарие и убитых в
другом или потерпевших кораблекрушение в пути и съеденных рыбами.
Что-то я не вижу во всем этом благих предначертаний божьих.
Им подали через окошечко обед. Разговор от провидения перешел на
приказы об арестах и на умение не падать духом в несчастье, которое может
постичь в этом мире любого смертного.
ч - Вот уже два года, как я здесь, - сказал старик, - и утешение нахожу
только в самом себе и в книгах; однако я ни разу не впадал в уныние.
- Ах, господин Гордон! - воскликнул Простодушный. - Вы, стало быть, не
влюблены в свою крестную мать! Будь вы, подобно мне, знакомы с мадемуазель
де Сент-Ив, вы тоже пришли бы в отчаянье.
При этих словах он невольно залился слезами, после чего почувствовал,
что уже не так подавлен, как прежде.
- Отчего слезы приносят облегчение? - спросил он. - По-моему, они
должны были бы производить обратное действие.
- Сын мой, все в нас - проявление физического начала, - ответил
почтенный старик. - Всякое выделение жидкости полезно нашему телу, а что
приносит облегчение телу, то облегчает и душу: мы просто-напросто машины,
которыми управляет провидение.
Простодушный, обладавший, как мы говорили уже много раз, большим
запасом здравого смысла, глубоко задумался над этой мыслью, зародыш
которой существовал в нем, кажется, и ранее. Немного погодя он спросил
своего товарища, почему его машина вот уже два года находится под четырьмя
засовами.
- Такова искупительная благодать, - ответил Гордон. - Я слыву
янсенистом, знаком с Арно и Николем; иезуиты подвергли нас преследованиям.
Мы считаем папу обыкновенным епископом, и на этом основании отец де Ла Шез
получил от короля, своего духовного сына, распоряжение отнять у меня
величайшее из людских благ - свободу.
- Как все это странно! -сказал Простодушный. - Во всех несчастьях, о
которых мне пришлось слышать, всегда виноват папа. Что касается вашей
искупительной благодати, то, признаться, я ничего в ней не смыслю, но зато
величайшей благодатью считаю то, что в моей беде бог послал мне вас,
человека, который смог утешить мое, казалось бы, безутешное сердце.
С каждым днем их беседы становились все занимательнее и поучительнее, а
души все более и более сближались. У старца были немалые познания, а у
молодого - немалая охота к их приобретению. Геометрию он изучил за один
месяц, - он прямо-таки пожирал ее. Гордон дал ему прочитать "Физику" Рого,
которая в то время была еще в ходу, и Простодушный оказался таким
сообразительным, что усмотрел в ней одни неясности.
Затем он прочитал первый том "Поисков истины".
Все предстало перед ним в новом свете.
- Как! - говорил он. - Воображение и чувство до такой степени
обманчивы! Как! Внешние предметы не являются источником наших
представлений! Более того - мы даже не можем по своей воле составить себе
их!
Прочитав второй том, он уже не был так доволен и решил, что легче
разрушать, чем строить.
Его товарищ, удивленный тем, что молодой невежда высказал мысль,
доступную лишь искушенным умам, возымел самое высокое мнение о его
рассудке и привязался к нему еще сильнее.
- Ваш Мальбранш, - сказал однажды Простодушный, - одну половину своей
книги написал по внушению разума, а другую - по внушению воображения и
предрассудков.
Несколько дней спустя Гордон спросил его:
- Что же думаете вы о душе, о том, как складываются у нас
представления, о нашей воле, о благодати и о свободе выбора?
- Ничего не думаю, - ответил Простодушный. - Если и были у меня
какие-нибудь мысли, так только о том, что все мы, подобно небесным
светилам и стихиям, подвластны Вечному Существу, что наши помыслы исходят
от него, что мы - лишь мелкие колесики огромного механизма, душа которого
- это Существо, что воля его проявляется не в частных намерениях, а в
общих законах. Только это кажется мне понятным, остальное- темная бездна.
- Но, сын мой, по-вашему выходит, что и грех - от бога.
- Но, отец мой, по вашему учению об искупительной благодати выходит то
же самое, ибо все, кому отказано в ней, не могут не грешить; а разве тот,
кто отдает нас во власть злу, не есть исток зла?
Его наивность сильно смущала доброго старика; тщетно пытаясь выбраться
из трясины, он нагромождал столько слов, казалось бы, осмысленных, а на
самом деле лишенных смысла (вроде физической премоции), что Простодушный
даже проникся жалостью к нему. Так как все, очевидно, сводилось к
происхождению добра и зла, то бедному Гордону пришлось пустить в ход и
ларчик Пандоры, и яйцо Оромазда, продавленное Ариманом, и нелады Тифона с
Озирисом, и, наконец, первородный грех; оба друга блуждали в этом
непроглядном мраке и так и не смогли сойтись. Тем не менее эта повесть о
похождениях души отвлекла их взоры от лицезрения собственных несчастий, и
мысль о множестве бедствий, излитых на вселенную, по какой-то непонятной
причине умалила их скорбь: раз кругом все страждет, они уже не смели
жаловаться на собственные страдания.
Но в ночной тишине образ прекрасной Сент-Ив изгонял из сознания ее
возлюбленного все метафизические и нравственные идеи. Он просыпался в
слезах, и старый янсенист, забыв об искупительной благодати, и о
СенСиранском аббате, и Янсениусе, утешал молодого человека, находившегося,
по его мнению, в состоянии смертного греха.
После чтения, после отвлеченных рассуждений они начинали вспоминать
все, что с ними случилось, а после этих бесцельных разговоров снова
принимались за чтение, совместное или раздельное. Ум молодого человека все
более развивался. Он особенно преуспел бы в математике, если бы его все
время не отвлекал от занятий образ м-ль де Сент-Ив.
Он начал читать исторические книги, и они опечалили его. Мир
представлялся ему слишком уж ничтожным и злым. В самом деле, история - это
не что иное, как картина преступлений и несчастий. Толпа людей, невинных и
кротких, неизменно теряется в безвестности на обширной сцене. Действующими
лицами оказываются лишь порочные честолюбцы. История, по-видимому, только
тогда и нравится, когда представляет собой трагедию, которая становится
томительной, если ее не оживляют страсти, злодейства и великие невзгоды.
Клио надо вооружать кинжалом, как Мельпомену.
Хотя история Франции, подобно истории всех прочих стран, полна ужасов,
тем не менее она показалась ему такой отвратительной вначале, такой сухой
в середине, напоследок же, даже во времена Генриха IV, такой мелкой и
скудной по части великих свершений, такой чуждой тем прекрасным открытиям,
какими прославили себя другие народы, что Простодушному приходилось
перебарывать скуку, одолевая подробное повествование о мрачных событиях,
происходивших в одном из закоулков нашего мира.
Тех же взглядов держался и Гордон: обоих разбирал презрительный смех,
когда речь шла о государях фезансакских, фезансагетских и астаракских. Да
и впрямь, такое исследование пришлось бы по душе разве что потомкам этих
государей, если бы таковые нашлись. Прекрасные века Римской республики
сделали гурона на время равнодушным к прочим странам земли. Победоносный
Рим, законодатель народов, - это зрелище поглотило всю его душу. Он
воспламенялся, любуясь народом, которым в течение целых семи столетий
владела восторженная страсть к свободе и славе.
Так проходили дни, недели, месяцы, и он почитал бы себя счастливым в
этом приюте отчаянья, если бы не любил.
По своей природной доброте он горевал, вспоминая о приоре храма Горной
богоматери и о чувствительной м-ль де Керкабон.
"Что подумают они, - часто размышлял он, - не получая от меня известий?
Разумеется, сочтут меня неблагодарным!"
Эта мысль тревожила Простодушного: тех, кто его любил, он жалел гораздо
больше, чем самого себя.
Глава одиннадцатая. КАК ПРОСТОДУШНЫЙ РАЗВИВАЕТ СВОИ ДАРОВАНИЯ
Чтение возвышает душу, а просвещенный друг доставляет ей утешение. Наш
узник пользовался обоими этими благами, о существовании которых раньше и
не подозревал.
- Я склонен уверовать в метаморфозы, - говорил он, - ибо из животного
превратился в человека.
На те деньги, которыми ему позволили располагать, он составил себе
отборную библиотеку. Гордон побуждал его записывать свои мысли. Вот что
написал Простодушный о древней истории:
"Мне кажется, что народы долгое время были такими, как я, что лишь
очень поздно они достигли образованности, что в продолжение многих веков
их занимал только текущий день, прошедшее же очень мало, а будущее было
совсем безразлично. Я обошел всю Канаду, углублялся в эту страну на
пятьсот - шестьсот лье ц не набрел ни на один памятник прошлого: никто не
знает, что делал его прадед. Не таково ли естественное состояние человека?
Порода, населяющая этот материк, более развита, на мой взгляд, чем та,
которая населяет Новый Свет. Уже в течение нескольких столетий расширяет
она пределы своего бытия с помощью искусств и наук. Не оттою ли это, что
подбородки у европейцев обросли волосами, тогда как американцам бог не дал
бороды? Думаю, что не оттого, так как вижу, что китайцы, будучи почти
безбородыми, упражняются в искусствах уже более пяти тысяч лет. В самом
деле, если их летописи насчитывают не менее четырех тысячелетий, стало
быть, этот народ около пятидесяти веков назад уже был един и процветал.
В древней истории Китая особенно поражает меня то обстоятельство, что
почти все в ней правдоподобно и естественно, что в ней нет ничего
чудесного.
Почему же все прочие народы приписывают себе сказочное происхождение?
Древние французские летописцы, не такие уж, впрочем, древние, производят
французов от некоего Франка, сына Гектора; римляне утверждают, что
происходят от какого-то фригийца, невзирая на то, что в их языке нет ни
единого слова, которое имело бы хоть какое-нибудь отношение к фригийскому
наречию; в Египте десять тысяч лет обитали боги, а в Скифии - бесы,
породившие гуннов. До Фукидида я не нахожу ничего, кроме романов, которые
напоминают "Амадисов", только гораздо менее увлекательны. Всюду
привидения, прорицания, чудеса, волхвования, превращения, истолкованные
сны, которые решают участь как величайших империй, так и мельчайших
племен: тут говорящие звери, там звери обожествленные, боги, преображенные
в людей, и люди, преображенные в богов.
Если уж нам так нужны басни, пусть они будут, по крайней мере,
символами истины! Я люблю басни философские, смеюсь над ребяческими и
ненавижу придуманные обманщиками".
Однажды ему попалась в руки история императора Юстиниана. Там было
сказано, что константинопольские апедевты издали на очень дурном греческом
языке направленны против величашего полководца того века, ссылаясь на то,
что герой этот произнес как-то в пылу разговора такие слова: "Истина сияет
собственным светом, и не подобает просвещать умы пламенем костров".
Апедевты утверждали, что это положение еретическое, отдающее ересью, и что
единственно правоверной, всеобъемлющей и греческой является обратная
аксиома: "Только пламенем костров просвещаются умы, ибо истина не способна
сиять собственным светом". Подобным же образом осудили линостолы и другие
речи полководца и издали эдикт.
- Как! - воскликнул Простодушный. - И такие-то вот люди издают эдикты?
- Это не эдикты, - возразил Гордон, - это контрэдикты, над которыми в
Константинополе издевались все, и в первую голову император; это был
мудрый государь, который сумел поставить апедевтов-линостолоз в такое
положение, что они имели право творить только добро. Он знал, что эти
господа и еще кое-кто из пастофоров истощали терпение предшествовавших
императоров контрэдиктами по более важным вопросам.
- Он правильно сделал, - сказал Простодушный. - Надо, поддерживая
пастофоров, сдерживать их.
Он записал еще много других своих мыслей, и они привели в ужас старого
Гордона.
"Как! - думал он, - я потратил пятьдесят лет на свое образование, но
боюсь, что этот полудикий мальчик далеко превосходит меня своим
прирожденным здравым смыслом. Страшно подумать, но, кажется, я укреплял
только предрассудки, а он внемлет одному лишь голосу природы".
У Гордона были кое-какие критические сочинения, периодические брошюры,
в которых люди, неспособные произвести что-либо свое, поносят чужие
произведения, в которых всякие Визе хулят Расинов, а Фэйди - Фенелонов.
Простодушный бегло прочитал их.
- Они подобны тем мошкам, - сказал он, - что откладывают яйца в заднем
проходе самых резвых скакунов; однако кони не становятся от этого менее
резвы.
Оба философа удостоили лишь мимолетным взглядом эти литературные
испражнения.
Вслед за тем они вместе прочитали начальный учебник астрономии.
Простодушный вычертил небесные полушария; его восхищало это величавое
зрелище.
- Как печально, - говорил он, - что я приступил к изучению неба как раз
в то время, когда у меня отняли право глядеть на него! Юпитер и Сатурн
катятся по необозримым просторам, миллионы солнц озаряют миллионы миров, а
в том уголке земли, куда я заброшен, есть существа, лишающие меня, зрячее
и мыслящее существо, и всех этих миров, которые я мог бы охватить взором,
и даже того мира, где, по промыслу божию, я родился! Свет, созданный на
потребу всей вселенной, мне не светит. Его не таили от меня под северным
небосклоном, где я провел детство и юность. Не будь здесь вас, мой дорогой
Гордон, я впал бы в ничтожество.
Глава двенадцатая. ЧТО ДУМАЕТ ПРОСТОДУШНЫЙ О ТЕАТРАЛЬНЫХ ПЬЕСАХ
Юноша Простодушный был похож на одно из тех выросших на бесплодной
земле могучих деревьев, чьи корни и ветви быстро развиваются, стоит их
пересадить на благоприятную почву. Как ни удивительно, такой почвой для
него оказалась тюрьма.
Среди книг, заполнявших досуг обоих узников, нашлись стихи, переводы
греческих трагедий и кое-какие французские театральные пьесы. Стихи, где
речь шла о любви, и радовали и печалили Простодушного. Все они говорили
ему о его бесценной Сент-Ив! Басня о двух голубях пронзила ему сердце:
он-то был лишен возможности вернуться в свою голубятню!
Мольер привел его в восторг: с его помощью гурон познакомился с нравами
парижан и одновременно всего рода человеческого.
- Какая из его комедий нравится вам всего более?
- "Тартюф", без сомнения.
- Мне тоже, - сказал Гордон. - В эту темницу вверг меня Тартюф, и
возможно, что виновниками вашего несчастья тоже были Тартюфы. А какого вы
мнения, о греческих трагедиях?
- Для греков они хороши, - ответил Простодушный.
Но когда он прочитал новую "Ифигению", "Федру", "Андромаху", "Гофолию",
он пришел в полное восхищение, вздыхал, лил слезы и, не заучивая, запомнил
их наизусть.
- Прочтите "Родогуну", - сказал Гордон. - Говорят, это верх
театрального совершенства; другие пьесы, доставившие вам столько
удовольствия, не идут с ней в сравнение.
После первой же страницы молодой человек вскричал:
- Это не того автора!
- Почему вы так думаете?
- Не знаю, но эти стихи ничего не говорят ни уму, ни сердцу.
- Ну, это из-за их качества.
- Зачем же писать стихи такого качества? - возразил Простодушный.
Прочитав внимательнейшим образом всю пьесу ради того лишь, чтобы
насладиться ею, Простодушный удивленно уставился на своего друга сухими
глазами и не знал, что сказать. Но так как тот требовал, чтобы гурон дал
отчет в своих чувствах, он сказал:
- Начала я не понял; середина меня возмутила; последняя сцена очень
взволновала, хотя и показалась малоправдоподобной; никто из действующих
лиц не возбудил во мне сочувствия; я не запомнил и двадцати стихов, хотя
запоминаю все до единого, когда они мне по душе.
- А между тем считается, что это лучшая наша пьеса.
- В таком случае, - ответил Простодушный, - она подобна людям,
недостойным мест, которые они занимают. В конце концов, это дело вкуса;
мой вкус, должно быть, еще не сложился; я могу и ошибиться; но вы же
знаете, я привык говорить все, что думаю, или, скорее, что чувствую.
Подозреваю, что людские суждения часто зависят от обманчивых
представлений, от моды, от прихоти. Я высказался сообразно своей природе;
она, мвжет быть, весьма несовершенна, но может быть и так, что большинство
людей недостаточно прислушивается к голосу своей природы.
После этого он произнес несколько стихов из "Ифигении", которых знал
множество, и хотя декламировал он неважно, однако вложил в свое чтение
столько искренности и задушевности, что вызвал у старого янсенпста слезы.
Затем Простодушный прочитал "Цинну"; тут он не плакал, но восхищался.
Глава тринадцатая. ПРЕКРАСНАЯ СЕНТ-ИВ ЕДЕТ В ВЕРСАЛЬ
Пока наш незадачливый гурон скорее просвещается, чем утешается, пока
его способности, долго находившиеся в пренебрежении, развиваются так
быстро и бурно, пока природа его, совершенствуясь, вознагражд?ет за обиды,
нанесенные ему судьбой, посмотрим, что тем временем происходит с г-ном
приором, с его доброй сестрой и с прекрасной затворницей Сент-Ив. Первый
месяц прошел в беспокойстве, а на третий месяц они погрузились в скорбь;
их пугали ложные догадки и неосновательные слухи; на исходе шестого месяца
все сочли, что гурон умер. Наконец г-н де Керкабон и его ссгтра узнали из
письма, давным-давно отправленного бретонским лейб-гвардейцем, что
какой-то молодой человек, похожий по описанию на Простодушного, прибыл
однажды вечером в Версаль, но что в ту же ночь его куда-то увезли и что с
тех пор никто ничего о нем не слыхал.
- Увы, - сказала м-ль де Керкабон, - наш племянник сделал, вероятно,
какую-нибудь глупость и попал в беду. Он молод, он из Нижней Бретани,
откуда же ему знать, как себя вести при дворе? Дорогой братец, я не бывала
ни в Версале, ни в Париже; вот отличный случай их посмотреть. Мы разыщем,
быть может, нашего бедного племянника, - он сын нашего брата, наш долг
помочь ему. Как знать, возможно, когда умерится в нем юношеский пыл, нам в
конце концов все же удастся сделать его иподьяконом. У него были большие
способности к наукам. Помните, как он рассуждал о Ветхом и Новом завете?
Мы отвечаем за его душу - ведь это мы "говорили его креститься. К тому же
его милая возлюбленная Сент-Ив целыми днями плачет о нем.
Нет, в Париж съездить необходимо. Если он застряА в одном из тех
мерзких веселых домов, о которых я столько наслушалась, мы вызволим его
оттуда.
Приора тронули речи сестры. Он отправился в СенМало к епископу, который
крестил гурона, и попросил у него покровительства и совета. Прелат одобрил
мысль о поездке. Он снабдил приора рекомендательными письмами к отцу де Ла
Шез, королевскому духовнику и высшему сановнику в королевстве, к
парижскому архиепископу Арле и к Боссюэ, епископу города Мо.
Наконец брат и сестра пустились в путь. Однако, приехав в Париж, они
потерялись в нем, словно в обширном лабиринте люди, не имеющие путеводной
нити.
Средства у них были скромные, между тем для розысков им каждый день
требовалась карета, а розыски ни к чему не приводили.
Приор отправился к преподобному отцу де Ла Шез, но у того сидела м-ль
дю Трон, и ему было не до приоров. Он толкнулся к архиепископу; прелат
заперся с прекрасной г-жой де Ледигьер и занимался с ней церковными
делами. Он помчался в загородный дом епископа города Мо, но тот в обществе
м-ль де Молеон подвергал разбору "Мистическую любовь" г-жи де Гюйон. Ему
удалось все же добиться, чтобы эти прелаты выслушали его; оба заявили, что
не могут заняться судьбой его племянника, так как он не иподьякон.
Напоследок он повидался с иезуитом; отец де Ла Шез принял его с
распростертыми объятиями, уверяя, что всегда питал к нему особое уважение,
хотя и не был с ним знаком. Он поклялся, что общество Иисуса всегда было
благорасположено к нижнебретонцам.
- Но, быть может, - спросил он, - ваш племянник имеет несчастье быть
гугенотом?
- Что вы, преподобный отец, разумеется, нет"
- А он случайно не янсенист?
- Смею заверить вас, ваше преподобие, что и христианин-то он совсем
новорожденный: мы крестили его всего одиннадцать месяцев назад.
- Вот и хорошо, вот и хорошо, мы о нем позаботимся. А богат ли ваш
приход?
- О нет, совсем бедный, а племянник обходится цам недешево.
- Нет ли у вас по соседству янсенистов? Будьте очень осторожны,
господин приор: они опаснее гугенотов и атеистов.
- Их у нас нет, преподобный отец: в приходе Горной богоматери не знают,
что такое янсенисты.
- Тем лучше. Поверьте, нет такой вещи, которой я не сделал бы для вас.
Он любезно проводил приора до дверей и мигом забыл о нем.
Время шло; приор и его сестра совсем уже отчаялись.
Между тем гнусный судья торопил свадьбу своего олуха-сына с прекрасной
Сент-Ив, которую ради этого выпустили из монастыря. Она по-прежнему любила
своего крестника так же сильно, как ненавидела навязанного ей жениха. От
обиды на то, что ее заточили в монастырь, страсть только возросла;
приказание выйти замуж за сына судьи довершило дело. Сожаление, нежность и
страх волновали ей душу. Девичья любовь, как известно, куда
изобретательнее, чем привязанность какого-нибудь старого приора или
тетушки, которой перевалило за сорок. К тому же молодая девушка очень
развилась за время пребывания в монастыре благодаря романам, которые
украдкой там прочла.
Она не забыла про письмо, отправленное в свое время лейб-гвардейцем в
Нижнюю Бретань и вызвавшее там толки, и решила, что сама разведает дело в
Версале, бросится к ногам министра, если верны слухи, что ее возлюбленный
в тюрьме, и добьется его оправдания. Какое-то тайное чувство подсказывало
ей, что при дворе красивой девушке не откажут ни в чем; но она не знала,
во что ей это обойдется.
Приняв решение, она утешилась; она спокойна, не отталкивает больше
болвана-жениха, приветливо встречает отвратительного свекра, ласкается к
брату, наполняет дом весельем; потом, в тот самый день, когда должна была
состояться брачная церемония, уезжает тайком в четыре часа утра, захватив
с собой мелкие свадебные подарки и все, что удалось собрать. Все было так
хорошо рассчитано, что, когда около полудня зашли к ней в комнату, она
была уже за десять лье от дома. Велико было общее изумление и
замешательство. Пытливый судья задал за этот день не меньше вопросов, чем
обычно задавал за целую неделю, нареченный же супруг превратился еще в
большего дурака, чем был раньше. Аббат де Сент-Ив решил в сердцах
пуститься в погоню за сестрой. Судья с сыном взялись его сопровождать.
Таким образом почти целый округ Нижней Бретани оказался волею судьбы в
Париже.
Прекрасная Сент-Ив понимала, что за ней погонятся.
Она ехала верхом и хитро выспрашивала обгонявших ее королевских гонцов,
не видели ли они на Парижской дороге толстого аббата, огромного судью и
молодого олуха. Узнав на третий день, что они уже нагоняют ее, она
свернула на другую дорогу и была столь ловка и удачлива, что добралась до
Версаля, в то время как ее тщетно разыскивали в Париже.
Но как вести себя в Версале? Как ей, молодой, красивой, лишенной
советчика, лишенной поддержки, ни с кем не знакомой, беззащитной перед
опасностями, решиться на поиски лейб-гвардейца? Она надумала обратиться к
одному иезуиту низшего ранга: там водились иезуиты всякого рода, пригодные
для людей любых сословий. Подобно тому как бог, говорили они, даровал
разным породам животных различную пищу, так даровал он и королю особого
духовника, которого все искатели духовных должностей величали "главой
галликанской церкви"; далее следовали духовники принцесс; у министров не
было духовных отцов: не так они были просты, чтобы обзаводиться ими. Были
иезуиты, приставленные к придворным служителям, и особые иезуиты при
горничных, через которых выведывались тайны их хозяек; эта должность
считалась очень важной.
Прекрасная Сент-Ив обратилась к одному из этих последних; имя его было
Тут-и-там. Она исповедалась у него, открыла ему свои похождения, свое
звание, свои страхи и заклинала его поселить ее у какой-нибудь набожной
особы, которая оградила бы ее от всех соблазнов.
Отец Тут-и-там направил ее к жене одного из придворных виночерпиев,
своей вернейшей духовной дочери.
Оказавшись у нее в доме, м-ль де Сент-Ив поспешила завоевать доверие и
дружбу этой женщины, навела у нее справки о бретонском лейб-гвардейце и
пригласила его к себе. Узнав от него, что ее возлюбленный был увезен после
разговора со старшим письмоводителем, она бежит к этому чиновнику. При
виде красивой женщины тот смягчается, ибо нельзя же спорить с тем, что бог
только на то и создал женщин, чтобы укрощать мужчин.
Письмоводитель, разнежась, признался ей во всем:
- Ваш возлюбленный уже около года в Бастилии и, не будь вас, просидел
бы там, быть может, всю жизнь.
Нежная Сент-Ив упала в обморок. Когда она пришла в себя, письмоводитель
сказал ей:
- Я неправомочен творить добро; вся моя власть сводится к тому, что
время от времени я могу делать зло. Послушайтесь меня, сейчас же идите к
родственнику и любимцу монсеньера де Лувуа, господину де Сен-Пуанж,
который творит и добро и зло. У нашего министра две души: одна из них -
господин де СенПуанж, другая - госпожа де Дюбеллуа, но ее нет сейчас в
Версале. Выход у вас один: умилостивить названного мной покровителя.
Прекрасная Сент-Ив, в чьей душе толика радости боролась с глубокой
скорбью и слабая надежда - с горестными опасениями, преследуемая братом,
обожающая возлюбленного, утирая слезы и проливая их вновь, дрожа, слабея и
снова набираясь мужества, устремилась к г-ну де Сен-Пуанж.
Глава четырнадцатая. ПРОСТОДУШНЫЙ РАЗВИВАЕТ СВОЙ УМ
Простодушный быстро преуспевал в науках, особенно в науке о человеке.
Быстрое развитие его умственных способностей было вызвано отчасти его
душевными свойствами, отчасти же-дикарским воспитанием, ибо, ничему не
научившись в детстве, он не имел и предрассудков. Его разум, не
искривленный заблуждениями, сохранил всю свою природную прямоту. Он видел
вещи такими, каковы они есть, меж тем как мы под воздействием
представлений, сообщенных нам в детстве, видим их всю жизнь такими, какими
они не бывают, - Ваши гонители гнусны, - говорил он своему другу Гордону.
- Мне жаль, что вас преследуют, но жаль также, что вы - янсенист. Всякая
секта представляется мне скопищем заблудших людей. Скажите, существуют ли
секты среди математиков?
- Нет, дорогое мое дитя, - ответил ему со вздохом Гордон. - Все люди
единодушно признают истину, когда она доказана, но непомерны их раздоры,
когда речь идет об истинах неразъясненных.
- Скажите лучше - о неразъясненных заблуждениях. Если бы под грудой
доводов, которые обсуждаются столько веков подряд, таилась некая единая
истина, ее, несомненно, открыли бы и хоть на этот счет все на свете пришли
бы к согласию. Будь эта истина нужна, как солнце нужно земле, она и
сверкала бы, как солнце. Нелепо, оскорбительно для всего рода
человеческого и преступно по отношению к Верховному и Бесконечному
Существу утверждать, будто есть какая-то истина, существенно важная для
человека, которую бог утаил.
Все, что говорил юный невежда, научаемый природой, производило глубокое
впечатление на обездоленного старого ученого.
- Неужели же, - воскликнул он, - я обрек себя на несчастье ради
каких-то бредней? В существовании своего горя я куда более уверен, чем в
существовании искупительной благодати. Я трачу дни на рассуждения о
свободе бога и рода человеческого, а своей свободы я лишился; ни блаженный
Августин, ни святой Проспер не изведут меня из бездны, в которой я
обретаюсь.
Простодушный, верный своей натуре, сказал наконец:
- Хотите, чтобы я высказался прямо и откровенно?
Тех, кто подвергается гонениям из-за пустых, никому не нужных споров, я
нахожу не очень мудрыми, а их гонителей считаю извергами.
Оба узника вполне сходились во взглядах на то, что их обоих заключили в
тюрьму несправедливо.
- Я во сто крат более достоин сожаления, чем вы, - говорил
Простодушный. - Я родился свободным, как воздух, и дорожил в жизни только
этой свободой и предметом моей любви; их у меня отняли. И вот оба мы в
оковах, не зная и не имея возможности спросить, за что. Двадцать лет
прожил я гуроном. Их называют варварами, потому что они мстят врагам, но
зато они никогда не притесняют друзей. Стоило мне вступить на французскую
землю, как я пролил кровь за нее; я, быть может, спас целую провинцию - ив
награду ввергнут в эту усыпальницу живых, где без вас умер бы от
бешенства. Выходит, в этой стране нет законов?
Здесь можно осудить человека, не выслушав его...
В Англии так не бывает. Ах, не с англичанами мне следовало сражаться!
Так его нарождавшаяся философия не могла укротить натуру, чье
наипервейшее право было поругано, и не преграждала путь праведному гневу.
Его товарищ не перечил ему. Разлука всегда усиливает неудовлетворенную
любовь, а философия не способна ее умалить. Простодушный говорил о своей
дорогой Сент-Ив так же часто, как о морали и метафизике.
Чем более очищалось его чувство, тем крепче он ее любил. Он прочитал
несколько новых романов. Только в очень немногих нашел он изображение
своего душевного состояния. Он чувствовал, что в его сердце скрыто больше,
чем во всех прочитанных им книгах.
- Ах, - говорил он, - все эти писатели отличаются только остроумием и
мастерством!
Добрый священник-янсенкст незаметно стал поверенным его нежной любви. В
былые времена любовь была знакома ему только как грех, в котором каются на
исповеди. Теперь он научился видеть в ней чувство не только нежное, но и
благородное, способное и возвысить и смягчить душу, а порою даже породить
добродетель. В конце концов совершилось настоящее чудо:
гурон обратил на путь истинный янсениста.
Глава пятнадцатая. ПРЕКРАСНАЯ СЕНТ-ИВ НЕ СОГЛАШАЕТСЯ НА ЩЕКОТЛИВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Итак, прекрасная Сент-Ив, преисполненная еще большей нежности, чем ее
возлюбленный, отправилась к г-ну де Сен-Пуанж в сопровождении
приятельницы, у которой жила, - обе укрытые вуалями. Первый, кого увидела
она в дверях, был ее брат, аббат де Сент-Ив, выходивший оттуда. Она
оробела, но набожная приятельница успокоила ее.
- Именно потому, что там говорили о вас дурно, должны и вы сказать свое
слово. Будьте уверены, что в здешних краях обвинители всегда оказываются
правы, если их вовремя не обличить. К тому же, если предчувствие меня не
обманывает, вы своим видом окажете гораздо большее влияние, чем ваш брат
самыми убедительными словами.
Стоит лишь немного ободрить страстно влюбленную женщину, и она
становится неустрашимой. М-ль де Сент-Ив входит в приемную. Ее молодость,
ее чарующая внешность, ее нежные очи, чуть увлажненные слезами, привлекли
к ней все взоры. Клевреты помощника министра забыли на миг о кумире власти
и начали любоваться кумиром красоты. Сен-Пуанж провел ее в свой кабинет.
Речь ее была проникновенна и изящна; Сен-Пуанж был растроган; девушка
дрожала, он ее успокаивал.
- Приходите сегодня вечером, - сказал он ей. - Ваши дела заслуживают
того, чтобы поразмыслить и потолковать о них на досуге. Здесь слишком
много народу и прием посетителей производится слишком поспешно, а мне надо
серьезно поговорить с вами обо всем, что касается вас.
Затем, воздав хвалу ее красоте и чувствам, он предложил ей прийти к
семи часам вечера.
Она явилась без опоздания. Набожная приятельница сопровождала ее и на
этот раз, но осталась в приемной, где занялась чтением "Христианского
педагога", меж тем как Сен-Пуанж и прекрасная Сент-Ив ушли во внутренние
покои.
- Поверите ли, сударыня, - начал он, - что ваш брат просил меня отдать
приказ о взятии вас под стражу? По правде говоря, я охотно отдал бы приказ
о высылке его самого в Нижнюю Бретань.
- Увы, сударь, ваши канцелярии, видно, очень щедры на такие приказы,
если за ними приезжают, как за пенсиями, из самых глухих углов
королевства. Я очень далека от намерения хлопотать о подобном приказе в
отношении моего брата. У меня много оснований жаловаться на него, но я
уважаю людскую свободу и прошу об одном - даровать свободу тому, за кого я
намерена выйти замуж. Этот человек, сын офицера, убитого на королевской
службе, уже спас одну из французских провинций и в будущем тоже может быть
очень полезен Королю. В чем обвиняют его? Как это возможно, что с ним так
жестоко обошлись, даже не выслушав его объяснений?
Тогда помощник министра показал ей письма иезуита-шпиона и коварного
судьи.
- Как! Неужели на свете существуют такие изверги? Подумать только, меня
хотят насильно выдать замуж за глупейшего сына этого глупейшего и к тому
же злобного человека. И от подобных наветов зависит здесь участь граждан!
Она упала на колени и, рыдая, молила выпустить на волю честного юношу,
который так горячо ее любит. Состояние, в котором она находилась, только
подчеркнуло все ее прелести. Она была так хороша, что Сен-Пуанж, потеряв
всякий стыд, намекнул на возможность полного успеха ее ходатайства, если
она подарит ему первины того, что бережет для возлюбленного. М-ль де
Сент-Ив в ужасе и замешательстве долго притворялась, что ничего не
понимает; Сен-Пуанжу пришлось объясниться начистоту. Сдержанное слово,
сорвавшееся с уст, породило другое, более откровенное, за которым
последовало еще более выразительное. Он предложил ей не только отмену
приказа об аресте, но и награду, деньги, почести, выгодные должности, и
чем больше обещал, тем сильнее хотел добиться согласия.
Упав на диван, м-ль де Сент-Ив плакала, задыхалась, отказывалась верить
тому, что слышала. Сен-Пуанж, в свою очередь, упал к ее ногам. Он был
недурен собой, и в другом, менее предубежденном сердце не вызвал бы
страха. Но м-ль де Сент-Ив боготворила своего возлюбленного и считала, что
изменить ему даже ради его пользы было бы настоящим преступлением.
Сен-Пуанж продолжал расточать мольбы и обещания. Напоследок голова у него
пошла кругом, и он заявил, что это единственное средство извлечь из тюрьмы
человека, в чьей судьбе она принимает такое нежное и страстное участие
Странный разговор затягивался. Богомолка в приемной, читая "Христианского
педагога", бормотала:
"Боже мой! Что же они там делают целых два часа?
Никогда не случалось, чтобы монсеньер де Сен-Пуанж давал кому-нибудь
такую долгую аудиенцию. Может быть, он отказал бедной девушке наотрез, а
она продолжает его упрашивать?"
Наконец ее приятельница вышла из внутренних покоев, растерянная,
онемевшая, погруженная в глубокие размышления о нравах вельмож и
полувельмож, которые так легко приносят в жертву людскую свободу и женскую
честь.
За всю дорогу она не проронила ни слова. Лишь ввернувшись домой,
прекрасная Сент-Ив не выдержала и рассказала подруге все. Богомолка
принялась размашисто креститься.
- Моя дорогая, надо завтра же посоветоваться с нашим духовником, отцом
Тут-и-там; он пользуется большим доверием у г-на де Сен-Пуанж; у него
исповедуются многие служанки из этого дома; он человек благочестивый,
доброжелательный и наставляет не только горничных, но и знатных дам.
Доверьтесь ему вполне, - я всегда так поступаю, и благодаря этому все идет
у меня хорошо. Нам, бедным женщинам, необходимо мужское руководство. Так
вот, моя дорогая, завтра же я пойду к отцу Тут-и-там.
Глава шестнадцатая. ОНА СОВЕТУЕТСЯ С ИЕЗУИТОМ
Как только прекрасная, удрученная горем Сент-Ив оказалась наедине с
добрым духовником, она призналась ему, что некий могущественный
сластолюбец предлагает выпустить из тюрьмы того, с кем она намерена
сочетаться законным браком, но за эту услугу требует слишком дорогой
платы, что ей отвратительна подобная измена и что, если бы речь шла о ее
собственной жизни, она предпочла бы умереть.
- Что за омерзительный грешник! - сказал отец Тут-и-там. - Скажите мне
имя этого негодяя: не сомневаюсь, что он - янсенист. Я донесу на него его
преподобию, отцу де Ла Шез, и он отправит его в то обиталище, где томится
сейчас ваш дорогой нареченный.
Несчастная девушка сперва никак не могла решиться, но после долгих
колебаний все же назвала имя Сен-Пуанжа.
- Господин де Сен-Пуанж! - воскликнул иезуит. - Ах, дочь моя, это
совсем другое дело! Он - родня величайшего из всех бывших и настоящих
министров, он добродетельный человек, ревнитель нашего правого дела,
хороший христианин; такая мысль ему и в голову не могла бы прийти. Вы,
наверно, не поняли его.
- Ах, отец мой, я слишком хорошо его поняла. Как бы я ни поступила, мне
все равно пропадать; либо горе, либо позор - другого выбора у меня нет:
или моему возлюбленному быть погребенным заживо, или мне стать недостойной
жизни. Я не могу допустить, чтобы он погиб, но и спасти его тоже не могу.
Отец Тут-и-там постарался успокоить ее кроткими речами.
- Во-первых, дочь моя, никогда не произносите этих слов - "мой
возлюбленный", - в них есть нечто светское и богопротивное; говорите "мой
супруг", ибо хотя он еще и не супруг ваш, однако вы рассматриваете его как
супруга, и это как нельзя более справедливо.
Во-вторых, хотя и в мыслях ваших и надеждах он ваш супруг, однако в
действительности он еще не супруг; стало быть, вы не можете впасть в
прелюбодеяние, в этот великий грех, которого по мере возможности следует
избегать.
В-третьих, человеческие поступки не греховны, когда вызваны благими
намерениями, а нет ничего чище намерения вернуть свободу своему
нареченному.
В-четвертых, святая древность дала примеры, которые могут послужить вам
чудесными образцами поведения. Блаженный Августин рассказывает, что при
проконсуле Септимии Акиндине в год нашего спасения триста сороковой некий
бедняк, не имевший возможности уплатить кесарево кесарю, был приговорен к
смерти, невзирая на правило: "На нет и королевского суда нет".
Дело шло о фунте золота. У осужденного была жена, которую бог наделил
красотой и благоразумием. Старый богач обещал даме фунт золота, а то и
больше, при условии, что она совершит с ним гнусный грех. Дама сочла, что,
спасая мужа, не сотворит зла. Блаженный Августин весьма одобрительно
отзывался о ее великодушной покорности обстоятельствам. Правда, старый
богач обманул ее, возможно даже, что муж и не избежал виселицы; однако она
сделала все, что могла, дабы спасти ему жизнь.
Будьте уверены, дочь моя, что, если уж иезуит ссылается на блаженного
Августина, стало быть, этот святой изрек непреложную истину. Я ничего вам
не советую, вы девушка разумная: надо полагать, вы поможете вашему мужу.
Монсеньер де Сен-Пуанж порядочный человек, он вас не обманет; вот и все,
что я могу вам сказать. Я помолюсь за вас и надеюсь, что все устроится к
вящей славе божьей.
Прекрасная Сент-Ив, которую речи иезуита испугали не меньше, чем
предложения помощника министра, вернулась к приятельнице совсем
растерянная. Ей хотелось умереть и таким образом избавиться от ужасной
необходимости оставить в тяжелой неволе возлюбленного, которого она
обожала, или от позорной возможности освободить его ценой того, что было
ей всего дороже и что должно было принадлежать только этому злосчастному
возлюбленному.
Глава семнадцатая. ДОБРОДЕТЕЛЬ ВЫНУЖДАЕТ ЕЕ ПАСТЬ
Она просила приятельницу убить ее, но эта женщина, столь же
снисходительная, как иезуит, высказалась еще откровеннее, чем он.
- Увы! - проговорила она. - При этом дворе, столь изысканном, любезном,
прославленном, чего-нибудь добиться можно лишь таким способом. Должности,
и самые незаметные и самые важные, нередко получают только за ту плату,
которую требуют от вас. Послушайте, вы внушили мне доверие и приязнь:
признаюсь вам, будь я так несговорчива, как вы, мой муж не занимал бы и
того скромного места, которое дает ему возможность существовать. Он это
знает и не только не сердится, но, напротив, видит во мне благодетельницу,
а на себя смотрит как на моего ставленника. Неужели вы думаете, что люди,
которые управляли провинциями или командовали армиями, обязаны почестями и
богатством одним своим достоинствам. Среди них немало таких, которые в
долгу за это перед своими супругами.
Высоких воинских званий домогались ценою любви, и место доставалось
тому, чья жена красивее.
Вы находитесь в положении гораздо более выгодном:
речь идет о том, чтобы освободить из тюрьмы возлюбленного и выйти за
него замуж; это ваш священный Долг, и вы обязаны его выполнить. Тех
прекрасных и знатных дам, о которых я вам рассказываю, не осудил никто,
ну, а вам будут рукоплескать, скажут, что вы совершили проступок от
избытка добродетели.
- Какая уж тут добродетель! - воскликнула прекрасная Сент-Ив. - Что за
лабиринты беззаконий! Что за страна и какую надо пройти налку, чтобы
узнать людей! Какой-то отец де Ла Шез и какоь-то глупейший судья сажают
моего возлюбленного в тюрьму, моя родня преследует меня, и в столь тяжкое
время мне протягивают р"ку помощи лишь затем, чтобы меня обесчестить! Один
иез"ит погубил благородного человека, другой хочет погубить меня; кругом
одни только западни, и я близка к гибели. Надо либо покончить с собой,
либо поговорить с королем: я кинусь ему в ноги на его пути к обедне или в
театр.
- Вас к нему не подпустят, - ответила ей приятельница. - А если бы вы,
себе на горе, заговорили с ним.
господин де Лувуа и преподобный отец де Ла Шез упрятали бы вас до
скончания ваших дней в монастырь В то время, как эта почтенная особа
усугубляла псдобным образом смущение отчаявшейся девушки и все глубже
вонзала ей кинжал в сердце, от г-на де Сен-Пуанж явился нарочный с письмом
и парой великолепных серег. Сент-Ив, рыдая, отшвырнула их, но ее приятем,
- ница подобрала серьги.
Едва лишь нарочный ушел, как наперсница вслух прочла письмо, в котором
Сен-Пуанж приглашал их обеих вечером к себе на ужин. Сент-Ив поклялась,
что не пойдет. Богомолка попыталась примерить ей алма-- ные серьги, но она
решительно отказалась от этого. Целый день бедняжка боролась с собой и
наконец, помышляя только о возлюбленном, побежденная, влекомая силком, не
понимая, куда ее ведут, отправилась на руковое свидание. Никакими
уговорами нельзя было заставить ее надеть серьги. Наперсница принесла их с
осбой и, перед тем как сесть за стол, насильно вдела их в "ши подруги.
Сент-Ив была так смущена и взволнована, что не смогла воспротивиться
назойливым приставаниям приятельницы, а хозяин дома усмотрел в этом доброе
для себя предзнаменование. Под конец трапезы наперсница неприметно
скрылась. Тогда Сен-Пуанж показах распоряжение об отмене ареста, указ о
крупной денежной награде патент на капитанский чин и не поскупился на
посулы.
- Ах, - сказала ему Сент-Ив, - как я полюбила бы вас, если бы вы не
требовахи моей любви!
После долгого сопротивления, рыданий, воплей, слез, ослабевшая от
борьбы, растерянная, истомленная, она принуждена была сдаться. Ей
оставалось только одно утешение - пообещать себе, чю в то время, когда
жестокосердный человек будет безжалостно пользоваться ее безвыходным
положением, она все свои помыслы обратит к Простодушному.
Глава еосемнадцатая. ОНА ОСВОБОЖДАЕТ ВОЗЛЮБЛЕННОГО И ЯНСЕНИСТА
На рассвете, заручившись министерским приказом, она мчится в Париж.
Трудно описать, что делается дорогой в ее сердце. Вообразите себе
добродетельную душу, униженную позором, исполненную нежностью, истерзанную
укорами совести из-за измены возлюбленному, проникнутую радостным
сознанием, что освободит предмет своего обожания! Память о вкушенной
горечи, о борьбе и достигнутом успехе примешивалась ко всем ее мыслям. Это
была уже не прежняя простенькая девушка, чьи понятия были ограничены
провинциальным воспитанием. Любовь и несчастье образовали ее. Чувство
достигло в ней такого же развития, какого достиг разум в ее несчастном
возлюбленном. Девушки легче научаются чувствовать, нежели мужчины -
мыслить.
Ее приключения оказались назидательнее четырех летней монастырской
жизни.
Одета она была до крайности просто. С отвращением смотрела она на убор,
в котором предстала вчера перед своим жестоким благодетелем: алмазные
серьги она оставила приятельнице, даже не поглядев на них. Смущенная и
обрадованная, боготворя Простодзшного и ненавидя себя, приближается она
наконец к воротам.
Сей страшной крепости, твердыни злобной мести, Где заточен порок с
невинностию вместе.
Когда подъехали к месту заточения, она совсем обессилела, и кто-то
помог ей выйти из кареты. Сердце ее трепетало, глаза были влажны, лицо
печально. Ее приводят к коменданту, она хочет заговорить с ним, но голос
ей изменяет. Едва пролепетав несколько слов, она протягивает грамоту.
Коменданту был по душе узник, и он порадовался за него. Сердце у этого
человека не ожесточилось, как у некоторых его собратьев, у тех почтенных
тюремщиков, которые, помышляя только о жалованье, положенном за охрану
заключенных, умножая свои доходы за счет несчастных жертв и строя
благоденствие на чужой беде, втайне жестоко радуются слезам обездоленных.
Он вызывает узника к себе. Влюбленные встречаются, и оба теряют
сознание. Прекрасная Сент-Ив долго лежала неподвижная и бездыханная,
Простодушный же вскоре пришел в себя.
- Это, видимо, ваша супруга, - сказал ему комендант. - Вы не говорили
мне, что женаты. Как мне передавали, своим освобождением вы обязаны ее
великодушным заботам.
- Ах, я недостойна быть его женой, - дрожащим голосом проговорила
прекрасная Сент-Ив и снова потеряла сознание.
Очнувшись, она, по-прежнему дрожа, показала указ о денежной награде и
патент на капитанский чин. Простодушный, растроганный не менее, чем
удивленный, словно пробудился от одного сна, чтобы впасть в другой.
- За что меня здесь держали? Как удалось вам вызволить меня? Где
изверги, из-за которых я сюда попал? Вы - божество, сошедшее с небес,
чтобы меня спасти.
Прекрасная Сент-Ив то потуплялась, то снова взглядывала на
возлюбленного, но тотчас заливалась краской и отводила в сторону глаза,
увлажненные слезами. Наконец она сообщила ему все ведомое ей и испытанное
ею, за исключением лишь того, что желала бы скрыть и от самой себя и что
всякому другому, лучше знающему свет и посвященному в придворные обычаи,
чем Простодушный, сразу стало бы ясно.
- Как же это может быть, чтобы какой-то негодяй, вроде вашего судьи,
мог лишить меня свободы? Я вижу, что люди подобны самым мерзким животным:
всякий старается навредить ближнему. Но возможно ли все-таки, чтобы монах,
иезуит, королевский духовник, содействовал моему несчастью в такой же
мере, как и нижнебретонский судья, причем я даже представить себе не могу,
под каким предлогом этот гнусный проходимец подверг меня гонениям? Но
неужели вы все время помнили обо мне? Я этого не заслужил; в те времена я
был настоящим дикарем. И вы решились, не получив ни от кого ни совета, ни
помощи, совершить путешествие в Версаль? Вы появились там, и мои цепи
разбиты!
Есть, стало быть, в красоте и добродетели непобедимое очарование, перед
которым распахиваются железные ворота и смягчаются каменные сердца!
При слове "добродетель" прекрасная Сент-Ив разрыдалась. Она не
сознавала, какая добродетель была в том преступлении, за которое так себя
корила.
- Ангел, расторгнувший мои узы, - продолжал ее возлюбленный, - если у
вас оказались столь сильные связи (кстати, я о них и не подозревал), что
вам удалось добиться моего оправдания, то добейтесь того же и для старца,
который впервые научил меня мыслить, подобно тому как вы научили любить.
Горе сблизило нас с ним; он мне дорог, как родной отец, и я не могу жить
ни без вас, ни без него.
- Я? Чтобы я обратилась с ходатайством к человеку, который...
- Да, я хочу навеки и всем быть обязанным вам и только вам: напишите
этому влиятельному человеку, осыпьте меня благодеяниями, довершите
начатое, увенчайте и этим чудом уже содеянные чудеса.
Она чувствовала, что должна исполнить все, чего требует возлюбленный:
она села писать, но рука ей не повиновалась. Трижды принималась она за
письмо и трижды его рвала, потом все же написала и вместе с Простодушным
вышла из тюрьмы, обняв на прощание мученика искупительной благодати.
Счастливая и полная отчаянья, Сент-Ив знала, в каком доме живет ее
брат; она пошла туда; в том же доме снял помещение и ее возлюбленный.
Не успели они прийти, как покровитель уже прислал ей приказ об
освобождении из-под стражи почтенного старца Гордона и просьбу о свидании
на завтра. Итак, ценою ее каждого справедливого и великодушного поступка
было бесчестие. Обычай торговать людским счастьем и несчастьем казался ей
омерзительным. Приказ об освобождении она передала Простодушному, а от
свидания наотрез отказалась, ибо от одного вида своего благодетеля умерла
бы от стыда и горя. Простодушный согласился на время расстаться с ней
только зате.м, чтобы освободить друга: он немедленно отправился в тюрьму.
Выполняя этот долг, он рззмышлял о том, какие удивительные события
происходят в этом мире, и восхищался отважной добродетелью девушки,
которой два несчастливца были обязаны больше, чем жизнью.
Глава дгвятнадиатая. ПРОСТОДУШНЫЙ, ПРЕКРАСНАЯ СЕНТ-ИВ И ИХ РОДСТВЕННИКИ ОКАЗЫВАЮТСЯ В СБОРЕ
Великодушная и достойная уважения изменница находилась в обществе
своего брата, аббата де Сент-Ив, м-ль де Керкабон и приора храма Горной
богоматери.
Все были в одинаковой мере удивлены, но чувства и положение у всех были
разные. Аббат де Сент-Ив оплакивал свою вину у ног сестры, сразу его
простившей. Приор и его добрая сестра плакали тоже, но от радости. Негодяй
судья и его несносный сын не нарушали своим присутствием этой трогательной
сцены: они поспешили уехать, едва разнесся слух об освобождении их врага,
и укрыли в провинциальной глуши и свою глупость, и свои страхи.
Всех четырех обуревало множество самых разнообразных тревог, пока они
дожидались возвращения молодого человека и его друга, которого он должен
был освободить. Аббат де Сент-Ив не смел взглянуть сестре в глаза. Добрая
м-ль де Керкабон приговаривала:
- Итак, я снова увижусь с моим дорогим племгпником.
- Да, вы с ним увидитесь, - подтвердила прелестная Сент-Ив, - но это
уже не тот человек. Осанка, тон, сбраз мыслей, ум - все стало у него
другим. Насколько прежде он был несведущ и простоват, настолько теперь
достоин уважения. Он станет гордостью и утешением вашей семьи, а вот мне
не суждено осчастливить свою семью!
- Вы тоже не та, что прежде, - сказал приор - Скажите, почему вы так
переменились?
Во время этого разговора появился Простодушный об руку с янсенистом.
Разыгралась новая, еще более трогательная сцена. Началась она с нежных
объятий дядюшки, тетушки и племянника. Аббат де Сент-Ив чуть не пал на
колени перед Простодушным, который уже не был простодушным. Любовники
переговаривались взглядами, выражавшими все переполнявшие их чувства. На
лице одного сияли удовлетворение и благодарность, в нежных, несколько
растерянных очах другой читалось смущение. Всех удивляло, что к ее великой
радости примешивается скорбь.
Старик Гордон мгновенно стал дорог всей семье. Он терпел страдания
вместе с юным узником, и это наделило его великими правами. Свободой он
был обязан обоим влюбленным - как же мог он не примириться с любовью?
Янсенист отказался от суровости былых своих воззрений и, подобно гурону,
стал настоящим человеком. В ожидании ужина каждый поведал о своих
злоключениях. Аббаты и тетушка слушали, как дети, которым рассказывают
сказку о привидениях, и как люди, глубоко взволнованные повестью о столь
тяжких бедствьях.
- Увы! - сказал Гордон. - Пятьсот, а то и более добродетельных людей
томятся сейчас в таких же оковах, какие удалось разбить мадемуазель де
Сент-Ив, но их страдания никому не ведомы. Истязать несчастных - на это
всегда хватает рук, а мало кто протягивает руку помощи.
Это столь справедливое заключение вызвало у старика новый прилив
умиления и благодарности. Торжество прекрасной Сент-Ив было полное: все
восторгались величием и твердостью ее души. К восторгу примешивалось и то
почтение, которое невольно вызывает человек, имеющий, по общему мнению,
вес при дворе. Однако время от времени аббат де Сент-Ив приговаривал:
- Как это удалось моей сестре сразу же приобрести такой вес?
Они решили пораньше сесть за ужин. Но вот появляется версальская
приятельница, ничего не знающая о том, что произошло за этот день; она
подкатывает в карете, запряженной шестеркой лошадей: кому принадлежит этот
выезд, понятно без объяснений. Она входит с внушительным видом придворной
дамы, приветствует собравшихся легким кивком головы и отводит в сторону
прекрасную Сент-Из.
- Что же вы мешкаете? Едем со мной; вот забытые вами алмазы.
Она произнесла эти слова недостаточно тихо, и Простодушный их услышал;
он увидел алмазы: брат прекрасной Сент-Ив был ошеломлен, а дядюшка и
тетушка, в простоте душевной, только удивлялись невиданному великолепию
серег. Молодого человека, которого воспитал год напряженных раздумий, это
происшествие невольно повергло в недоумение, и на минуту он, видимо,
встревожился. Его возлюбленная это заметила, ее пленительное лицо
смертельно побледнело, она задрожала и едва устояла на ногах.
- Ах, сударыня - сказала она злополучно свое приятельнице. - Вы
погубили меня! Вы меня убиваете!
Ее восклицание пронзило сердце Простодушного, но теперь он научился
владеть собой и промолчал из опасения взволновать возлюбленную в
присутствии ее брата, однако побледнел, как и она.
Сент-Ив, потеряв голову при виде того, как изменился в лице ее
избранник, выводит женщину из комнаты в тесные сени и швыряет на пол
алмазы.
- Не они соблазнили меня, вы это отлично знаете!
Тот, кто подарил их, никогда больше меня не увидит.
Подруга подобрала серьги, а Сент-Ив продолжала:
- Пусть он возьмет их себе или подарит вам. Уходите и не заставляйте
меня больше стыдиться самой себя.
Посланница наконец ушла, так и не поняв тех терзаний совести,
свидетельницей которых была.
Прекрасная Сент-Ив, измученная горем, ослабевшая и задыхающаяся,
принуждена была лечь в постель; не желая тревожить родных, она умолчала о
телесных страданиях и, сославшись на усталость, попросила позволения
немного отдохнуть, успокоив сперва всех утешительными и ласковыми словами
и несколько раз взглянув на возлюбленного таким взором, что вся его душа
воспламенилась.
Ужин, не оживленный присутствием прекрасной Сент-Ив, начался печально,
но это была та плодотворная печаль, которая порождает полезную и
содержательную беседу, столь отличную от суетного веселья, за которым
обычно так гонятся люди и которое сводится обычно лишь к докучному шуму.
Гордон вкратце рассказал о янсенизме и молинизме, а также о гонениях,
которым одна сторона подвергала другую, и об упорстве, проявленном обеими.
Простодушный осудил и ту и другую и высказал сожаление по поводу того, что
люди, не довольствуясь распрями, которые возникают между ними из-за
существенных благ, навлекают на себя беды из-за несуществующих призраков и
невнятных бредней. Гордон рассказывал, Простодушный критиковал, остальные
слушали с волнением, и разум их озарялся новым светом. Толковали о
длительности наших невзгод и быстротечности жизни, о том, что в каждом
ремесле есть свои пороки и свои опасности, что нет человека, будь то
вельможа или нищий, который не служил бы укором людской природе.
Сколько на свете людей, которые за какие-то гроши становятся
гонителями, истязателями, палачами себе подобных! С каким нечеловеческим
равнодушием сановный человек подписывает приказ, разрушающий счастье целой
семьи, и с какой еще более варварской радостью выполняют этот приказ
наемники!
- В юности, - сказал Гордон, - я встречался с родственником маршала де
Марильяка, скрывавшимся под вымышленным именем в Париже из-за
преследований, которым он подвергался у себя в провинции в связи с делом
этого прославленного и несчастного вельможи.
Родственнику маршала, о котором я говорю, было семьдесят два года. В
таких же примерно годах была и неразлучная с ним жена. Их сын,
отличавшийся распутством, в четырнадцатилетнем возрасте бежал из
родительского дома; став солдатом, а потом дезертиром, он прошел все
ступени разврата и нищеты. Наконец, приняв новую фамилию по названию
родового поместья, он поступил в гвардейскую часть к кардиналу де Ришелье
(ибо у этого священнослужителя, как потом у Мазарини, была своя гвардия) и
стал в этом сборище сателлитов ефрейтором. Ему было поручено арестовать
старика и его супругу, и он поспешил исполнить поручение со всей
жестокостью человека, жаждущего угодить хозяину. Конвоируя их, негодяй
слышал, как они сетовали на неисчислимые бедствия, испытанные ими с
колыбели.
Распутство сына и его побег были для отца и матери Одним из величайших
несчастий их жизни. Он узнал родителей и тем не менее отвел их в тюрьму,
заявив, что главным своим долгом почитает службу его преосвященстзу. Его
преосвященство щедро наградил проходимца за усердие.
Я был свидетелем того, как некий шпион отца де Ла Шез предал родного
брата в надежде получить выгодную духовную должность, которая, однако, так
ему и не досталась; этот человек умер, но не ст угрызений совести, а от
досады на обманувшего его иезуита.
Обязанности духовника, долгое время исполняемые мною, близко
познакомили меня с жизнью многих семги; я не видел ни одной, которая не
утопала бы в горестях, тогда как вне дома, прикрывшись личиной веселья,
все они, казалось, купались в довольстве. И я не преминул обнаружить, что
почти все большие несчастья оказываются следствием нашего необузданного
корыстолюбия.
- А вот я полагаю, - сказал Простодушный, - что честный, благородный и
чувствительный человек может прожить счастливо, и твердо рассчитываю,
соединившись с прекрасной и великодушной Сент-Ив, вкушать ничем не
омраченное блаженство, ибо льщу себя надеждой, - добавил он, обращаясь с
дружелюбной улыбкой к ее брату, - что не получу от вас отказа, как в
прошлом году, и что сам на этот раз буду вести себя болсе пристойно.
Аббат рассыпался в извинениях и стал всячески заверять Простодушного в
своей безграничней преданности ему.
Дядюшка Керкабсн сказал, что в его жизни не было дня счастливее, чем
этот. Добрая тетушка, восторыясь и плача от радости, воскликнула:
- Я же говорила, что не быть вам иподьяконом!
Но это таинство еще лучше, чем то; бог не дал мне познать его, но я
заменю вам мать.
Тут все наперебой принялись хвалить нежную Сент-Ив.
У ее нареченного сердце было так переполнено тем, что она сделала для
него, он так ее любил, что происшествие с алмазами его не смутило. Но
отчетливо услышанные им слова: "Вы меня убиваете!" - продолжали пугать
Простодушного и отравляли ему радость, в то время как от похвал,
расточаемых прекрасной Сент-Ив, его любовь все возрастала. Напоследок
перестали толковать только о ней и повели речь о заслуженном обоими
любовниками счастье; сговаривались, как бы поселиться всем вместе в
Париже; строили предположения о грядущем богатстве и славе; предавались
тем надеждам, которые так легко зарождаются при малейшем проблеске удачи.
Но Простодушный, повинуясь какому-то тайному чувству, гнал от себя эти
-
,
,
1
,
,
2
,
.
3
,
,
4
.
5
,
,
6
.
7
,
8
,
,
9
,
,
10
;
11
,
-
,
12
.
,
13
.
14
-
,
-
,
-
15
-
,
16
,
,
,
17
,
.
18
-
,
-
,
-
,
19
,
.
20
,
21
:
.
,
22
,
,
23
,
.
,
24
,
,
25
;
26
,
27
.
28
-
.
29
.
30
,
31
.
32
-
,
,
-
,
-
33
;
.
34
-
,
!
-
.
-
,
,
35
!
,
,
36
-
,
.
37
,
,
38
,
.
39
-
?
-
.
-
-
,
40
.
41
-
,
-
,
-
42
.
-
,
43
,
:
-
,
44
.
45
,
,
,
46
,
,
47
,
,
.
48
,
49
.
50
-
,
-
.
-
51
,
;
.
52
,
53
,
,
54
-
.
55
-
!
-
.
-
,
56
,
.
57
,
,
,
,
58
,
,
59
,
,
,
.
60
,
61
.
,
62
-
.
63
,
-
-
.
"
"
,
64
,
65
,
.
66
"
"
.
67
.
68
-
!
-
.
-
69
!
!
70
!
-
71
!
72
,
,
73
,
.
74
,
,
,
75
,
76
.
77
-
,
-
,
-
78
,
-
79
.
80
:
81
-
,
,
82
,
,
?
83
-
,
-
.
-
84
-
,
,
,
85
,
,
86
,
-
,
87
-
,
,
88
.
,
-
.
89
-
,
,
-
,
-
.
90
-
,
,
91
,
,
,
;
,
92
,
?
93
;
94
,
,
,
,
95
(
)
,
96
.
,
,
97
,
98
,
,
,
99
,
,
,
;
100
.
101
,
102
,
,
-
103
:
,
104
.
105
-
106
.
107
,
,
,
108
,
,
,
,
109
,
.
110
,
111
,
,
112
,
.
113
.
,
114
-
-
.
115
,
.
116
.
,
-
117
,
.
,
118
,
.
119
.
,
-
,
120
,
,
121
,
,
.
122
,
.
123
,
,
,
124
,
125
,
,
,
126
,
,
127
,
128
,
,
129
.
130
:
,
131
,
.
132
,
133
,
.
134
.
135
,
,
-
.
136
,
,
137
.
138
,
,
,
139
,
.
140
,
141
-
.
142
"
,
-
,
-
?
143
,
!
"
144
:
,
,
145
,
.
146
147
148
.
149
150
151
152
153
154
,
.
155
,
156
.
157
-
,
-
,
-
158
.
159
,
,
160
.
.
161
:
162
"
,
,
,
163
,
164
,
,
165
.
,
166
-
:
167
,
.
?
168
,
,
,
,
,
169
.
170
.
,
171
,
172
?
,
,
,
,
173
,
.
174
,
,
175
,
.
176
,
177
,
178
.
179
?
180
,
,
,
,
181
,
;
,
182
-
,
,
183
,
-
184
;
,
-
,
185
.
,
,
186
"
"
,
.
187
,
,
,
,
,
188
,
,
189
:
,
,
,
190
,
,
.
191
,
,
,
192
!
,
193
"
.
194
.
195
,
196
,
,
197
-
:
"
198
,
"
.
199
,
,
,
200
,
201
:
"
,
202
"
.
203
.
204
-
!
-
.
-
-
?
205
-
,
-
,
-
,
206
,
;
207
,
-
208
,
.
,
209
-
210
.
211
-
,
-
.
-
,
212
,
.
213
,
214
.
215
"
!
-
,
-
,
216
,
217
.
,
,
,
218
,
"
.
219
-
,
,
220
,
-
,
221
,
,
-
.
222
.
223
-
,
-
,
-
224
;
225
.
226
227
.
228
.
229
;
230
.
231
-
,
-
,
-
232
,
!
233
,
,
234
,
,
,
,
235
,
,
,
236
,
,
,
!
,
237
,
.
238
,
.
,
239
,
.
240
241
242
.
243
244
245
246
247
248
249
,
,
250
.
,
251
.
252
,
,
,
253
-
.
,
254
,
.
255
-
!
:
256
-
!
257
:
258
.
259
-
?
260
-
"
"
,
.
261
-
,
-
.
-
,
262
,
.
263
,
?
264
-
,
-
.
265
"
"
,
"
"
,
"
"
,
"
"
,
266
,
,
,
,
267
.
268
-
"
"
,
-
.
-
,
269
;
,
270
,
.
271
:
272
-
!
273
-
?
274
-
,
,
.
275
-
,
-
.
276
-
?
-
.
277
,
278
,
279
,
.
,
280
,
:
281
-
;
;
282
,
;
283
;
,
284
,
.
285
-
,
.
286
-
,
-
,
-
,
287
,
.
,
;
288
,
,
;
;
289
,
,
,
,
,
.
290
,
291
,
,
.
;
292
,
,
,
,
293
.
294
"
"
,
295
,
,
296
,
.
297
"
"
;
,
.
298
299
300
.
-
301
302
303
304
305
306
,
,
307
,
,
308
,
,
,
?
,
309
,
,
-
310
,
-
.
311
,
;
312
;
313
,
.
-
314
,
-
-
,
315
-
,
,
316
,
-
317
.
318
-
,
-
-
,
-
,
,
319
-
.
,
,
320
,
?
,
321
,
;
.
,
322
,
,
-
,
323
.
,
,
,
324
.
325
.
,
?
326
-
"
.
327
-
.
328
,
.
329
,
,
330
.
331
.
,
332
,
.
333
.
334
,
,
335
,
.
336
.
,
,
337
,
,
338
.
339
,
340
,
.
341
,
-
342
,
.
;
343
-
344
.
,
345
-
"
"
-
.
346
,
;
,
347
,
.
348
;
349
,
,
,
350
.
,
351
.
352
-
,
,
-
,
-
353
?
354
-
,
,
,
"
355
-
?
356
-
,
,
-
357
:
.
358
-
,
,
.
359
?
360
-
,
,
.
361
-
?
,
362
:
.
363
-
,
:
,
364
.
365
-
.
,
,
.
366
.
367
;
.
368
-
369
-
,
.
-
370
,
.
371
,
,
;
372
.
,
373
.
,
,
374
,
-
375
,
.
376
,
377
.
378
,
-
379
,
,
380
,
,
,
381
,
.
-
382
,
;
,
383
.
384
,
;
,
385
-
,
,
386
,
;
,
,
387
,
,
388
,
.
389
,
,
,
390
.
391
.
,
392
,
393
,
.
-
394
.
.
395
396
.
397
-
,
.
398
,
399
,
400
.
,
,
401
,
402
,
.
403
?
,
,
,
404
,
,
,
405
,
-
?
406
:
,
407
.
,
,
408
,
409
,
"
410
"
;
;
411
:
,
.
412
,
,
413
,
;
414
.
415
-
;
416
-
-
.
,
,
417
,
-
418
,
.
419
-
-
,
420
.
421
,
-
-
422
,
-
423
.
,
424
,
.
425
,
,
426
,
.
427
,
,
:
428
-
,
,
429
,
,
.
430
-
.
,
431
:
432
-
;
,
433
.
,
434
,
-
,
435
.
:
-
436
,
-
,
437
.
:
.
438
-
,
439
-
,
,
440
,
,
,
441
,
-
-
.
442
443
444
.
445
446
447
448
449
450
,
.
451
452
,
-
,
,
453
,
.
,
454
,
.
455
,
,
456
,
,
,
457
,
-
,
-
.
458
-
,
,
,
-
.
459
.
,
460
?
461
-
,
,
-
.
-
462
,
,
,
463
.
464
-
-
.
465
,
,
466
,
,
,
467
.
,
,
468
,
.
,
469
470
,
-
,
471
,
.
472
,
,
,
473
.
474
-
,
-
,
-
475
-
?
,
476
.
477
,
;
478
,
,
479
.
480
,
,
:
481
-
,
?
482
,
-
,
,
483
,
.
484
,
485
.
486
-
,
,
-
487
.
-
,
,
488
;
.
489
,
,
.
490
.
,
,
491
.
492
,
;
,
,
-
493
,
494
.
,
?
495
,
.
.
.
496
.
,
!
497
,
498
,
.
499
.
500
,
.
501
-
,
.
502
,
.
503
.
504
.
,
,
505
.
506
-
,
-
,
-
507
!
508
-
.
509
,
510
.
,
511
,
,
512
.
:
513
.
514
515
516
.
-
517
518
519
520
521
522
,
-
,
,
523
,
-
-
524
,
,
-
.
,
525
,
,
-
,
.
526
,
.
527
-
,
,
528
.
,
529
,
.
,
530
,
,
531
.
532
,
533
.
-
-
.
,
534
,
,
,
535
.
536
.
-
.
537
;
-
;
538
,
.
539
-
,
-
.
-
540
,
.
541
,
542
,
.
543
,
,
544
.
545
.
546
,
,
"
547
"
,
-
-
548
.
549
-
,
,
-
,
-
550
?
,
551
.
552
-
,
,
,
,
,
553
,
,
554
.
555
.
,
556
-
,
557
.
,
,
558
,
559
.
?
,
560
,
?
561
-
562
.
563
-
!
?
,
564
565
.
!
566
,
,
,
567
.
,
,
568
.
,
-
,
569
,
,
570
,
.
-
571
-
,
572
;
-
.
,
573
,
,
,
574
.
575
,
,
,
,
,
576
,
.
577
,
-
-
,
,
578
,
.
-
,
,
.
579
,
,
580
.
-
-
,
581
.
582
-
.
583
,
,
584
,
585
.
,
"
586
"
,
:
587
"
!
?
588
,
-
-
589
.
,
,
590
?
"
591
,
,
592
,
593
,
594
.
595
.
,
596
-
.
597
.
598
-
,
,
599
-
-
;
-
-
;
600
;
,
601
,
.
602
,
-
,
603
.
,
,
.
604
,
,
-
-
.
605
606
607
.
608
609
610
611
612
613
,
-
614
,
,
615
,
616
,
617
,
,
618
,
.
619
-
!
-
-
-
.
-
620
:
,
-
.
621
,
,
,
622
.
623
,
624
-
.
625
-
-
!
-
.
-
,
,
626
!
-
627
,
,
,
628
;
.
,
629
,
.
630
-
,
,
.
,
631
;
,
-
:
632
,
633
.
,
,
.
634
-
-
.
635
-
-
,
,
-
"
636
"
,
-
;
"
637
"
,
,
638
,
.
639
-
,
,
640
;
,
641
,
,
642
.
643
-
,
,
644
,
645
.
646
-
,
,
647
.
,
648
649
,
,
650
,
:
"
"
.
651
.
,
652
.
,
653
,
,
.
,
,
654
,
.
655
.
,
656
,
,
;
657
,
,
.
658
,
,
,
659
,
,
.
660
,
:
,
.
661
-
,
;
,
662
.
,
663
.
664
-
,
,
665
,
666
.
667
,
668
,
,
669
670
.
671
672
673
.
674
675
676
677
678
679
,
,
680
,
,
,
.
681
-
!
-
.
-
,
,
,
682
,
-
.
,
683
,
,
684
.
,
:
685
,
,
,
686
,
.
687
,
,
,
,
688
.
,
,
689
,
690
.
,
691
.
692
,
693
,
.
694
:
695
,
696
;
,
.
697
,
,
,
698
,
,
,
699
.
700
-
!
-
-
.
-
701
!
,
702
!
-
-
703
,
,
704
"
,
!
705
"
,
;
706
,
.
,
707
:
708
.
709
-
,
-
.
-
,
710
,
.
711
712
,
713
714
,
-
-
715
.
-
,
,
,
,
716
-
.
717
,
,
718
-
.
-
,
719
.
-
-
,
720
.
721
,
,
,
,
722
,
,
.
723
.
724
,
,
"
.
725
-
,
726
,
727
.
728
.
-
,
729
730
.
731
-
,
-
-
,
-
,
732
!
733
,
,
,
,
734
,
,
,
.
735
-
,
,
736
737
,
.
738
739
740
.
741
742
743
744
745
746
,
,
.
747
,
.
748
,
,
,
749
-
,
750
,
!
751
,
.
752
,
753
.
.
754
,
755
.
,
-
756
.
757
758
.
759
.
,
760
:
761
,
.
762
,
,
763
.
764
,
,
765
.
766
,
,
-
767
.
,
,
768
.
,
,
769
.
,
.
770
,
.
771
,
,
772
,
,
,
773
,
774
,
.
775
.
,
776
.
-
,
777
.
778
-
,
,
,
-
.
-
779
,
.
,
780
.
781
-
,
,
-
782
-
.
783
,
,
-
,
784
.
,
,
785
,
,
.
786
-
?
?
787
,
-
?
-
,
,
788
.
789
-
,
790
,
,
791
.
792
,
,
793
,
,
794
,
.
795
-
,
-
,
,
796
?
,
:
797
.
-
,
,
798
,
,
799
,
,
,
800
?
801
?
;
802
.
,
,
803
,
?
,
804
!
805
,
,
,
806
!
807
"
"
-
.
808
,
,
809
.
810
-
,
,
-
,
-
811
(
,
)
,
812
,
,
813
,
.
814
;
,
,
815
,
.
816
-
?
,
.
.
.
817
-
,
:
818
,
,
819
,
.
820
,
,
:
821
,
.
822
,
823
,
.
824
,
-
,
825
;
;
.
826
,
827
-
828
.
,
829
.
830
.
,
831
,
832
.
833
.
,
:
.
834
,
,
835
,
,
836
,
.
837
838
839
.
,
-
840
841
842
843
844
845
846
,
-
,
-
847
.
848
,
849
.
-
,
850
.
,
.
851
852
:
,
,
853
,
.
854
,
855
,
856
.
-
.
857
-
:
858
-
,
.
859
-
,
,
-
-
,
-
860
.
,
,
,
-
861
.
,
862
.
,
863
!
864
-
,
,
-
-
,
865
?
866
.
867
,
.
868
,
.
-
869
,
.
870
,
.
871
,
,
872
.
,
873
.
874
.
875
,
.
876
-
?
877
,
,
878
.
879
.
,
,
880
,
,
881
.
882
-
!
-
.
-
,
883
,
884
-
,
.
-
885
,
.
886
887
.
-
:
888
.
889
,
,
,
,
890
.
-
:
891
-
?
892
.
893
,
,
;
894
,
:
895
,
.
896
,
897
-
.
898
-
?
;
.
899
,
;
900
:
-
,
901
,
,
902
.
,
,
903
,
,
,
904
.
,
905
,
.
906
-
,
-
.
-
907
!
!
908
,
909
910
,
,
.
911
-
,
,
912
,
913
.
914
-
,
!
915
,
,
.
916
,
-
:
917
-
.
918
.
919
,
,
920
.
921
-
,
,
,
922
;
,
923
,
,
924
,
925
,
926
.
927
,
-
,
,
928
,
929
,
,
930
.
931
,
,
932
,
,
.
933
,
934
,
,
-
935
,
-
936
.
,
,
937
,
.
938
,
,
939
,
,
940
,
.
941
,
-
942
,
,
!
943
,
944
,
945
!
946
-
,
-
,
-
947
,
-
948
,
949
.
950
,
,
.
951
.
,
952
,
953
;
,
,
954
.
,
955
,
956
(
,
,
)
957
.
958
,
959
,
.
,
960
,
,
961
.
962
963
.
,
964
,
.
965
.
966
,
967
,
,
,
968
;
,
,
969
.
970
,
,
971
;
,
972
,
,
,
973
,
,
.
,
974
975
.
976
-
,
-
,
-
,
977
,
,
978
-
,
979
,
,
-
,
980
,
-
,
981
,
.
982
983
.
984
,
,
985
.
,
,
:
986
-
,
!
987
,
;
,
988
.
989
-
.
990
,
991
,
,
.
992
:
"
!
"
-
993
,
,
994
-
,
.
995
996
;
,
997
;
;
998
,
.
999
,
-
,
1000