он выдержал все уроки героически; я даже думаю, что он совершенно не возбудился.
Было нетрудно заметить, что все страстно желали обвинить всех восьмерых девочек,
чтобы обеспечить развлечения на следующий дет. (а это была та самая мрачная суббота
наказаний!): подвергнуть наказанию всех восьмерых. Шестеро уже были приговорены;
нежная и прекрасная Зельмир стала седьмой, но, по правде говоря, разве она этого
заслужила? Или же наслаждение от предполагавшегося наказания не имело ничего
общего с подлинной справедливостью? Оставим этот случай на совести мудрого Дюрсе и
будем довольствоваться рассказом. Еще одна очень красивая дама пополнила список
юных "преступниц": это была нежная Аделаида. Ее супруг Дюрсе хотел, как он говорил,
подать пример, прощая ей меньше, чем другим, и именно с ним она только что совершила
оплошность. Он повел ее в определенное место; услуги, которые она должна была ему
оказать после некоторых действий, были совершенно нечистоплотными. Она была не так
развращена, как Кюрваль, хотя была его дочерью. Аделаида либо противилась, либо
плохо вела себя; возможно, это было поддразнивание со стороны Дюрсе: ее вписывали в
книгу наказаний к великому удовольствию собрания. Визит к мальчикам ничего не дал, и
все перешли к тайным наслаждениям часовни, наслаждениям таким острым и таким
необычным, что в них отказывали даже тем, кто просил позволения поучаствовать. В то
утро там были лишь Констанс, два второсортных мужлана и Мишетта. За обедом Зефир,
которым с каждым днем все были более довольны, и прелести которого становились все
восхитительней, а добровольное распутство все разнузданней, так вот, Зефир оскорбил
Констанс, которая, хотя больше и не прислуживала за столом, но тем не менее постоянно
по являлась за обедом. Он обозвал ее "делопроизводительницей" и несколько раз хлопнул
по животу, чтобы научить, как он сказал, нести яйца со своим любовником; потом он
поцеловал Герцога, погладил его, потряс ему немного член и смог так хорошо разгорячить
ему голову, что Бланжи поклялся: в послеобеденное время он зальет его спермой.
Мальчуган раззадоривал его, бросал ему вызов. Поскольку он должен был подавать кофе,
во время десерта он появился обнаженным. В тот момент, когда он покинул стол, Герцог,
очень оживленный, предпринял несколько шалостей; он пососал ему рот и член, посадил
его на стул перед собой так, чтобы его зад был на уровне рта, и в таком положении
щекотал ему заднее отверстие с четверть часа. В конце концов, его член напрягся, задрав
высокомерную головку, и Герцог увидел, что почести требовали, наконец, фимиама.
Однако, почти все было запрещено, исключая то, что делалось накануне. Тогда Герцог
решил последовать примеру своих собратьев. Он сгибает Зефира на канапе, просовывает
ему свое орудие между ляжек; здесь с ним происходит то же самое, что произошло с
Кюрвалем: орудие высовывалось с другой стороны на шесть дюймов. "Сделай так, как
сделал я, -- говорил ему Кюрваль, -- потряси мальчишку на своем члене, ороси свою
головку его спермой". Но Герцог нашел более занятным использовать сразу двоих. Он
просит своего брата приладить ему туда Огюстин; ее прилепляют ягодицами к ляжкам
Зефира, и Герцог, приобретая, так сказать, одновременно девочку и мальчика, чтобы еще
больше распалить свою похоть, бьет членом Зефира о прелестные круглые и белые
ягодицы Огюстин и заливает их молодой детской спермой, которая, как это можно
хорошо себе вообразить, от возбуждения из-за такой прелестной вещи, истекает обильно и
без промедления. Кюрваль, которому явно по душе этот случай, видя прикрытый зад
Герцога, зияющий на благо члена, как и все жопы грубых распутников в минуты, когда
напрягается собственный член, -- подошел, чтобы вернуть ему то, что сам получил
третьего дня, и дорогой Герцог, не успев как следует ощутить сладострастные толчки этой
интромиссии, как его сперма, вырвавшаяся почти одновременно со спермой Зефира,
залила с пила края храма, колонны которого орошал Зефир. Но Кюрваль, ничуть не
кончив и вытащив из зада Герцога свое гордое и нервное орудие, уже угрожал Епископу,
который также тер свой член промеж ляжек Житона, уготовив ему участь, которую только
что на себе испытал Герцог. Епископ принимает его вызов, и завязывается бой; Епископ
оседлан сзади и вот-вот прольет в упоении между ляжек мальчика, которого он ласкает,
распутную сперму, вызванную сладострастием. Однако Дюрсе, добровольный зритель,
имея подле себя лишь Эбе и дуэнью, хотя и был мертвецки пьян, не терял времени и тихо
предавался развратным действиям, которые мы пока что должны держать в тайне.
Наконец, наступил покой, все заснули, а когда в шесть часов наши актеры были
разбужены, они отправились предаваться новым наслаждениям, которые готовила для них
госпожа Дюкло. В тот вечер все катрены сменили пол: все девочки были наряжены
матросами, а мальчики -- гризетками. Это было восхитительное зрелище; ничто не может
так распалить похоть, как этот маленький сладострастный обмен: люди любят находить в
маленьком мальчике то, что делает его похожим на девочку, а девочка кажется гораздо
более интересной, когда заимствует, чтобы понравиться, тот пол, который хотят, чтобы
она имела. В тот день у каждого на диване была его жена; все хвалили друг друга за такой
религиозный порядок, и когда приготовились слушать, Дюкло продолжила свои
развратные истории:
"У мадам Герэн была девица лет тридцати, немного полноватая, но особенно
белокожая и свежая. Ее называли Авророй; у нее был прелестный рот, прекрасные зубы и
сладострастный язык; кто бы мог подумать, что, то ли из-за недостатка воспитания, то ли
по причине слабости желудка, этот восхитительный рот имел несчастие извергать каждый
миг ужасное количество зловонного духа; когда она пересдала, порой в течение часа без
остановки рыгала да так, что могла бы заставить крутиться мельницу. Но, верно говорят,
что не существует недостатка, на который не найдется любителя; красивая девица именно
по этой причине имела одного из самых страстных поклонников. Это был мудрый и
серьезный ученый, доктор из Сорбонны, который, устав понапрасну доказывать
существование Бога в школе, порой приходил в бордель -- самолично убедиться в
существовании его творения. Он предупреждал о визите заранее, и в этот день Аврора
наедалась до отвала. Заинтересовавшись этим благочестивым свиданием, я припала к
отверстию; вот мои любовники оказываются вместе, и после скольких предварительных
ласк, я вижу, как наш ритор нежно усаживает свою дорогую подругу на стул, садится
напротив и, вложив ей в руки свои реликвии, пребывающие в самом плачевном
состоянии, говорит: "Действуйте, действуйте же, моя красная крошка: вы знаете средства,
чтобы вывести меня из этого состояния апатии; возьмите же их поскорее, умоляю вас, я
так тороплюсь насладиться". Аврора одной рукой берется за вялое орудие доктора, а
другой хватает его голову и припадает к ней своим ртом; и вот уже она выдыхает ему
прямо в рот около шестидесяти отрыжек одну за другой. Невозможно описать экстаз
служителя Бога. Он был на небесах, он вдыхал, глотал все, что посылалось ему; казалось,
он придет в отчаяние, если потеряет хотя бы одно легкое дыхание; тем временем его руки
шарили по груди и нижним юбкам моей товарки. Но эти прикосновения были лишь
мимолетными; единственным и главным объектом был рот, который он осыпал вдохами.
Наконец, его инструмент, раздутый от сладострастных ласк, которые он испытывал от
этой церемонии, разряжается в руку моей товарки, и он удаляется, говоря, что никогда в
жизни не знал такого наслаждения.
Один еще более странный человек некоторое время спустя потребовал от меня
совершить нечто особенное, о чем никак нельзя умолчать. Госпожа Герэн в тот день
заставила меня есть силой также обильно, как несколькими днями раньше за обедом ела
моя подруга. Она позаботилась о том, чтобы мне подали то, что, как она знала, нравилось
мне больше всего на свете, и, предупредив меня, когда я выходила из-за стола, обо всем,
что было необходимо делать с тем старым развратником, с которым собиралась меня
свести, заставила проглотить три рвотных порошка, растворенных в стакане теплой воды.
Распутник приходит: это был завсегдатай борделя, которого я уже много раз видела у нас,
не слишком интересуясь, зачем он приходил. Он обнимает меня, засовывает грязный и
отвратительный язык мне в рот, который вот-вот ответит рвотным действием на это
зловоние. Видя, как спазм скручивает мне желудок, он приходит в экстаз: "Смелее,
крошка, смелее, -- кричит он. -- Я не упущу ни одной капли этого". Заранее
предупрежденная о том, что надо было делать, я усаживаю его на канапе и наклоняю его
голову на самый край. Его ляжки разведены; я расстегиваю ему штаны, достаю оттуда
короткий и вялый инструмент, который не предвещает никакой эрекции, трясу его; он
открывает рот. Напрягая его член и принимая при этим прикосновения его похотливых
рук, шарящих по моим ягодицам, я извергаю ему в рот, под действием рвотного порошка,
весь непереваренный желудком обед. Наш герой -- на небесах, он впадает в экстаз, он
глотает, он сам ищет на моих губах нечистое извержение, которое опьяняет его, он не
теряет ни одной капли, а когда решает, что действие скоро прекратится, Снова вызывает
его, щекоча мне рот своим языком; его член, который, судя по всему, распаляется лишь от
подобных гнусностей, раздувается, встает и оставляет, плача, под моими пальцами
несомненное доказательство того, какое впечатление производит на него эта грязь."
"Ах! Черт подери, -- говорит Кюрваль, -- какая прелестная Страсть! Можно было бы
сделать ее более утонченной?" -- "Но Как?" -- спрашивает Дюрсе прерывающимся
похотливыми вздохами голосом. -- "Как? -- говорит Кюрваль. -- Да, черт возьми, путем
выбора девиц и блюд." "Девицы... А я понял, ты хотел бы иметь там какую-нибудь вроде
Фаншон..." -- "Ну да, конечно." -- "А какие блюда?" -- продолжал расспрашивать
Дюрсе, которому Аделаида терла пушку. -- "Какие блюда? -- переспросил Председатель.
-- Да, три тысячи чертей, я заставлю ее вернуть мне то, что я незадолго до этого передам
ей таким же способом". "То есть, -- подхватил финансист, совершенно теряя голову, --
означает: то, что ты ей вывалишь в рот, она должна проглотить, а потом вернуть это
тебе?" -- "Именно так". И оба бросились но своим кабинетам; Председатель -- с
Фаншон, Огюстин и Зеламир, а Дюрсе -- с Ла Дегранж, Розеттой и "Струей-в-Небо". Все
вынуждены были ждать около получаса, чтобы продолжить рассказы Дюкло. Наконец они
снова появились. "Ты наделал непристойностей?" -- сказал Герцог Кюрвалю, который
вернулся первым. "Да, немного, -- отвечал Председатель, -- именно в этом состоит
счастье жизни; что касается меня, то я оцениваю сладострастие только по самому
грязному и отвратительному что в нем есть". "Но, по крайней мере, пролили ли вы
сперму". -- "Об этом не может быть и речи, -- сказал Председатель, -- или ты считаешь,
что все похожи на тебя и у всех есть достаточно спермы, чтобы проливать ее каждую
минуту? Пусть эти усилия останутся за тобой и за такими могучими чемпионами, как
Дюрсе", -- продолжил он, видя, как возвращается Дюрсе, едва держась на ногах от
истощения. -- "Это верно, -- сказал финансист, -- я не смог удержаться. Эта Ла Дегранж
-- такая гнусная в словах и в поведении, она так доступна во всем, что хотят от нес..." --
"Дюкло, -- сказал Герцог, -- продолжайте, поскольку, если мы не прервем его, этот
нескромник, пожалуй, расскажет нам все, что он сделал, не задумываясь о том, насколько
ужасно хвастаться теми милостями, которые получаешь от хорошенькой женщины." И
Дюкло, подчиняясь его словам, так продолжила свою историю:
"Поскольку господам так нравятся эти шалости, -- сказала наша рассказчица, -- мне
досадно, что они на миг пока еще не сдержали своего воодушевления, которое было бы
куда сильное мне кажется, после того, что я должна еще рассказать вам сегодня вечером.
То, чего, как предполагал господин Председатель, недоставало для того, чтобы
усовершенствовать страсть, о которой я только что рассказала, слово в слово имелось в
причуде, которая должна была за ней последовать. Мне досадно, что он не дал мне
времени закончить. Старый Председатель де Сакланж представляет собой именно те
особенности, которых, судя по всему, возжелал господин Кюрваль. Не желая уступать
ему, мы выбрали настоящую мастерицу того предмета, о котором ведем речь. Это толстая
и рослая девица лет тридцати шести, прыщавая, любившая выпить и посквернословить,
нахалка и грубиянка, хотя впрочем, достаточно привлекательная. Приходит Председатель,
им подают ужин, оба они напиваются до умопомрачения, оба изрыгают блевотину друг
другу в рот, оба глотают это и возвращают друг другу проглоченное. Наконец, они падают
на остатки ужина, в нечистоты, которыми сами забрызгали паркет. В этот момент меня
отряжают, поскольку у моей подруги нет больше ни сознания, ни сил. Я нахожу его на
полу, член его прямой и твердый, как железный стержень; я беру в руку этот инструмент,
Председатель произносит что-то невероятное, матерится, тянет меня к себе, сосет мой рот
и кончает, как бык, ворочаясь из стороны в сторону, среди этих нечистот.
Немного спустя та же девица предоставила нам зрелище не менее грязной причуды.
Один толстый монах, который очень хорошо оплачивал ее, уселся верхом на ее животе,
ноги моей товарки при этом были раздвинуты на всю возможную ширину и прижаты
тяжелой мебелью, чтобы не менять положение. Было подано несколько кушаний, которые
поместили на низ живота девицы, прямо на голое тело -- безо всякой посуды. И этот
малый хватает рукой куски, сует их прямо в открытую нору своей Дульсинеи, крутит их
там во все стороны и съедает лишь после того, как они насквозь пропитаются солями,
которые имеются во влагалище".
"Вот совершенно новый способ обеденной трапезы", -- сказал Епископ. -- "Который
вам совсем не по душе, не так ли, святой отец?" -- добавила Дюкло. -- "Конечно, нет,
черт возьми! -- ответил служитель Церкви. -- Влагалище не слишком мне нравится для
этого дела".
"Ну что ж! -- подхватила наша рассказчица, -- тогда слушайте историю, которой я
закончу свое повествование сегодня. Я убеждена, что она позабавит вас больше.
Прошло восемь лет с тех пор, как я оказалась у мадам Герэн. Мне только что минуло
семнадцать лет; в течение всего этого времени не проходило и дня, чтобы я не видела, как
каждое утро приходит некий откупщик налогов, к которому относились с большим
почтением. Это был человек лет этак шестидесяти, толстим коротышка, достаточно
похожий во всем на господина Дюрсе. Как и Дюрсе, он выглядел бодрым, был склонен к
полноте. Каждый день ему требовалась новая девица; девицы нашего дома служили ему
лишь на худой конец, либо, когда посторонняя не приходила на назначенное свидание.
Господин Дюпон, так звали нашего финансиста, был сложен как в выборе девиц, так и в
своих вкусах. Он категорически не желал, чтобы девица была проституткой, лишь в
исключительных случаях, о которых я только что сказала; он хотел чтобы это были
работницы, продавщицы из лавочек, особенно из тех, что торгуют модным платьем.
Возраст и цвет волен также были определенными: нужны были блондинки от пятнадцати
до восемнадцати лет, ни моложе и ни старше; кроме вышеназванных качеств, они должны
были иметь красивой формы рот и такой особенной чистоты, что мельчайший прыщик у
отверстии становился причиной для отвода. Если они были девственницами он платил им
вдвойне. В тот день для него ожидали прихода одной молоденькой кружевницы
шестнадцати лет, попка которой могла служить настоящим образцом; но он не знал, что
именно и этом заключался подарок, который собирались ему преподнести; девушка
передала, что в то утро она не может отделаться от родителей, и чтобы ее не ждали;
госпожа Герэн, зная, что Дюпон меня ни когда не видел, приказала мне незамедлительно
одеться мещанкой, взять фиакр в конце улицы и высадиться около ее дома четверть часа
спустя после того, как туда войдет Дюпон, хорошо исполняя роль и изображая из себя
ученицу модистки. Кроме всех предосторожностей, главное, что я должна была
исполнить, это не медленно наполнить себе желудок полфунтом аниса; следом за этим --
выпить большой стакан бальзама, который должен был оказать то действие, о котором вы
услышите. Все исполняется наилучшим образом; к счастью, у нас было несколько часов в
день, что позволило предусмотреть все необходимое. Я подъезжаю с самым
простодушным видом. Меня представляют финансисту, который пристально разглядывает
меня; я старалась очень тщательно следить за собой, и он не смог открыть во мне ничего
такого, что опровергло бы историю, которую для него сочиняли. "Она девственница?" --
спросил Дюпон. -- "С этой стороны нет, -- сказала Герэн, положив руку мне на живот, --
но с другой стороны, я вам за это ручаюсь". Она бессовестно лгала. Но какая разница?
Наш герой был введен в заблуждение, а это то, что было необходимо. "Поднимите же
ей юбки", -- сказал Дюпон. Госпожа Герэн задрала юбки сзади, наклонив меня немного
на себя, и таким образом открыла распутнику храм его поклонения. Он внимательно
разглядывает, с минуту щупает мои ягодицы, руками разводит их и, судя по всему,
довольный осмотром, говорит, что эта пот вполне его удовлетворит. Затем он задает мне
несколько вопроси" о возрасте, профессии, которой я занимаюсь и, довольный моей так
называемой "невинностью" и моим притворным простодушием, уводит меня по лестнице
в свою комнату: у него была своя собственная комната в доме госпожи Герэн, куда не
входил никто, кроме него, и в которую невозможно было подглядывать ни с какой
стороны. Как только мы вошли, он аккуратно закрывает дверь и, еще мгновение поглядев
на меня, спрашивает меня достаточно грубым тоном и с грубым видом, которые он
сохранил на протяжении всей сцены, так вот, он спрашивает меня: правда ли то, что меня
никто никогда не брал сзади. А поскольку в мою роль входило не знать подобного
выражения, -- я заставила себя повторить его, торжественно уверяя, что ничего не
понимаю; когда жестами он растолковал мне, что он хотел этим сказать, да так, что
больше не было возможности изображать непонимание, я ответила ему с испуганным
невинным видом, что была бы очень огорчена, если бы когда-либо пришлось придаться
подобным гнусностям. Тогда он велел мне снять только юбки; как только я это исполнила,
он, оставив мою рубашку закрывающей мне перед, подоткнул ее сзади как можно выше
под корсет; когда он раздевал меня, с меня упал мой грудной платок, и грудь моя явилась
перед ним но всей своей наготе; это разозлило его. "Ко всем чертям эти сиськи! --
закричал он. -- Ну! Кто просил у вас сисек? Именно это выводит меня из себя, когда я
имею дело с этими созданиями: у всех -- бессовестная страсть показывать сиськи".
Поспешив прикрыть грудь, я приблизилась к нему, будто для того, чтобы попросить у
него прошения. Но видя, что я могу показать ему перед в том положении, которое я
собиралась принять, он опять разозлился: "Ну же! Стойте так, как вас поставили, черт
подери, -- сказал он, хватая меня за бедра и снова ставя меня так, чтобы видеть перед
собой только зад, -- стойте так, черт вас возьми! Ваша нора никому не нужна, как и ваша
грудь: здесь нужна только ваша жопа". Тем временем он встал, подвел меня к краю
кровати, на которую заставил опираться полулежа на животе; потом, присев на очень
низкий стульчик у меня между ног, он оказался в таком положении, что его голова была
на уровне моего зада. Он внимательно разглядываем меня еще мгновение; потом, считая,
что мое положение недостаточно удовлетворительно, снова встает, чтобы подложить мне
подушку под живот, что смещает мою задницу еще больше назад; снова садится,
осматривает, хладнокровно, с поспешностью хорошо продуманного распутства. Спустя
мгновение он принимается и мои ягодицы, раздвигает их. подносит открытый рот к
отверстию и плотно припадает к нему; тотчас же, следуя приказу, полученному от него, и
своей крайней нужде, я отпускаю ему в глубину глотки, вероятно, самые раскатистые
кишечные ветры, какие только ему доводилось получать за свою жизнь. Он в ярости
отстраняется. "Как это, маленькая нахалка, -- говорит он мне, -- вы имеете наглость
пердеть мне прямо в рот?" И снова, тотчас же припадает ртом к отверстию. "Да, сударь,
-- говорю я ему, выпуска" второй залп, -- именно так я обхожусь с теми, кто целует мне
попку". -- "Ну что ж, стреляй, стреляй же, плутовка! Раз ты не можешь удержаться, пали,
сколько хочешь и сколько можешь". С этой минуты я больше не сдерживаюсь;
невозможно выразить словами, какую сильную нужду испытывала я пускать ветры после
дряни, которую проглотила; наш герой, пребывая в экстазе, то принимает их ртом, то
ноздрями. Через четверть часа подобных упражнений, он ложится на канапе, притягивает
меня к себе, держа по-прежнему мои ягодицы у себя под носом, и приказывает мне
напрягать ему член, продолжая при этом упражнение, от которого испытывает
божественное наслаждение. Я пукаю, трясу его член, вялый, размером не длинней и не
толще пальца; благодаря толчкам и пукам инструмент этот, наконец, твердеет. Усилении
наслаждения нашего героя в момент оргазма я ощущаю удвоением требовательности с его
стороны. Теперь даже его язык вызывает у меня пуки; он щекочет глубины моего ануса,
словно чтобы вызнать из него ветры, он хочет, чтобы я выпустила их именно на язык, он
теряет рассудок, не владеет собой; маленькое страшное орудие жалким образом окропляет
мне пальцы семью -- восемью каплями светлой коричневатой спермы, что наконец
позволяет ему прийти в себя. Но поскольку грубость служила ему для того, чтобы вызвать
забытье, и для того, чтобы быстро восстановиться после этого, то он едва дал мне время
прибрать себя. Он ворчал, сквернословил, одним словом являл передо мной
отвратительный образ порока, удовлетворившего свою страсть, и ту непоследовательную
невежливость, которая, как только очарование утрачено, пытается отомстить за себя
презрением к идолу, который захватил чувства".
"Вот этот человек нравится мне больше всех предыдущих, -сказал Епископ. --
Встретился ли он на следующий день с этой новенькой шестнадцатилетней?" -- "Да,
святой отец, он был с ней, а день спустя еще с одной пятнадцатилетней девственницей,
по-своему не менее хорошенькой: мало, кто платил так, и мало, кого так хорошо
обслуживали".
Так как эта страсть разгорячила головы собравшимся, столь привыкшим к
распутствам такого рода, и напомнила им о пристрастии, которое пользовалось всеобщей
благосклонностью, ни у кою больше не было желания долго ждать. Каждый собрал все,
что мог, и взял понемногу отовсюду. Настало время ужина; его перемежали всеми
непристойностями, о которых только что услышали; Герцог напоил Терезу и заставил ее
блевать себе в рот; Дюрсе заставил пукать весь сераль и получил от него больше
шестидесяти пуков за вечер. Что касается Кюрваля, которому в голову приходили самые
разные экстравагантные мысли, то он сказал, что хотел бы пронести свои оргии один и
закрылся в будуаре в глубине с Фаншон, Мари, Ла Дегранж и тридцатью бутылками
шампанского. Потом пришлось выносить всех четверых: их обнаружили плавающими в
потоке собственных нечистот; Председатель заснул, прилепившись ртом ко рту Ла
Дегранж, которая блевала еще ему в рот. Трое остальных занимались тем же самым; они
также провели свои оргии в пьянстве, напоили своих "собардачниц", заставляя их блевать
и пукать, делали бог знает что, и если бы не госпожа Дюкло, которая сохранила трезвый
рассудок, привела все в порядок и уложила их спать, то скорее всего заря, простирая свои
розовые пальцы и приоткрывая двери этого дворца Аполлона, нашла бы их
погруженными в собственные нечистоты, похожих скорее на свиней, чем на людей.
Поскольку все нуждались в отдыхе, каждый заснул отдельно и в объятиях Морфея стал
понемногу восстанавливать силы для грядущего дня.
Седьмой день
Друзья больше не заботились о том, чтобы предаваться каждое утро часу уроков у
госпожи Дюкло. Устав от наслаждении ночи, а также боясь как бы эта операция не
заставила их проливать сперму с самого раннего утра, и полагая, кроме того, что эта
церемония пресыщала их слишком рано сладострастием и некоторыми вещами, которые
они имели интерес приберечь на более позднее время, -- они договорились, что каждое
утро их будет замещать по очереди один из "работяг". Состоялись визиты. Теперь
достаточно было хотя бы одной из девушек проявить оплошность, чтобы подвергнуть
наказанию всех восьмерых: ею оказалась красивая и интересная Софи, привыкшая
исполнять все обязанности, какими бы нелепыми не казались ей они. Дюрсе заранее
предупредил Луизон, ее опекуншу, и сумел так ловко заманить ее в ловушку, что она была
объявлена виноватой; по этому поводу ее вписали в роковую книгу. Нежная Алина,
подвергнутая подобному осмотру, также была объявлена виноватой, и список этого вечера
таким образом состоял из восьми девушек, двух супруг и четырех мальчиков. Исполнив
приготовления, все думали теперь только о подготовке к свадьбе, которая должна
отмстить праздник, запланированный на конец первой недели. В тот день никому не было
дано освобождение от общих нужд в часовне: святой отец предстал в полном епископском
облачении; все подошли к алтарю. Герцог, который представлял отца девушки, и
Кюрваль, который представлял отца юноши, привели: один -- Мишетту, а другой --
Житона, Оба были чрезвычайно празднично одеты, но наоборот: то есть мальчик был одет
девочкой, а девочка -- мальчиком. К несчастью, в соответствии с порядком изложения
материала, о котором мы условились, мы должны отсрочить еще на некоторое время то
наслаждение, которое несомненно доставят читателю подробности этой религиозной
церемонии; но, несомненно, наступит момент, когда мы сможем открыть их ему. Все
прошли в салон, и в ожидании часа обеда четверо распутников, закрывшись наедине с
этой очаровательной малолетней парой, заставляли их раздеться и принудили исполнить
все те брачные церемонии, которые позволял им их возраст, лишь за исключением
введения мужского члена но влагалище девочки, что могло бы быть тоже совершено,
поскольку мальчик прекрасно напрягал свой член; но это не позволили сделать, чтобы
ничто не повредило цветок, предназначенный для иного употребления. В остальном им
разрешили прикасаться друг к другу, ласкать друг друга; юная Мишетта заливала влагой
своею маленького мужа, а Житон, -- с помощью своих учителей прекрасно толкал членом
свою маленькую жену. И все же оба они начинали ощущать на себе рабство, в котором
находились, что мешало зародиться в их маленьких сердцах той страсти, которую
позволял чувствовать их возраст. Все пообедали; супруги были в центре внимания; к кофе
головы уже распалились; их раздели донага, уподобив Зеламиру, Купидону, Розетте и
Коломб, которые в тот день подавали кофе. Поскольку спускание в ляжки стало модным в
это время дня, то Кюрваль занялся мужем, Герцог -- женок Епископ, неистовствуя над
прелестным задом Зеламира, который он сосал, заставляя пукать, вскоре пронзил его в
том же духе; Дюрсе совершал свои маленькие изощренные гнусности с прелестным задом
Купидона. Два наших главных атлета ничуть не разрядились, и, добравшись вскоре один
-- до Розетты, а другой до Коломб, пронзили их между ляжек тем же способом, каким
только что действовали с Мишеттой и Житоном, приказывая очаровательным детям
напрягать своими хорошенькими маленькими ручками чудовищные концы членов,
которые высовывались у животов; одновременно развратники в свое удовольствие
копались руками в свежих и нежных отверстиях попок маленьких прелестников. Однако
никто не пролил спермы; все знали, что вечером предстоит приятная работа, и потому
берегли себя. С этого момента права молодоженов упразднялись, их свадьба, хотя и
совершенная по всей форме, становилась лишь игрой. Каждый из них вернулся в
предназначенную ему кадриль, и все стали слушать Дюкло, которая продолжила свою
историю:
"Один человек, имеющий почти такие же вкусы, как и финансист, о котором я вела
вчера свой рассказ, откроет, если вам угодно, господа, мое сегодняшнее повествование.
Это был докладчик в Государственном Совете, лет шестидесяти, который прибавлял к
своим особым причудам и такую: он желал иметь дело лишь с женщинами старше себя.
Госпожа Герэн дала ему старую сводницу из своих подруг, чьи морщинистые ягодицы
представляли собой что-то вроде старого пергамента, который идет на увлажнение табака.
И нее же именно таким был предмет, который должен был послужить для поклонения
нашего распутника. Он встает на колени перед этой дряхлой жопой, любовно целует ее;
ему пукают прямо в нос, он приходит в восторг, открывает рот, пук повторяется, его язык
с восторгом ищет эти мягкие ветры. И все же он не может устоять перед исступлением, в
которое приводит его подобная операция. Он достает из своих штанов маленький, старый,
бледный, сморщенный член, подобный тому божеству, которому он поклоняемся. "Ах,
пускай, пускай же ветры, милая моя" -- кричит он, изо всех сил сотрясая свой член, --
пускай, душа моя, лишь от одних твоих пуков я ожидаю освобождения этого
заржавленною орудия." Сводница удваивает свои усилия, и распутник, пьянея от
сладострастия, роняет между ног своей богини две -- три несчастных капли спермы,
которыми он обязан своему экстазу".
О ужасное воздействие примера! Кто бы мог подумать? В тот же самый миг, словно
сговорившись, четверо наших распутников зовут дуэний из своих кадрилей. Они
добираются до их старых некрасивых задниц, просят нукать, получают желаемое, и в этот
Момент чувствуют себя почти такими же счастливыми, как тот докладчик в
Государственном Совете, если бы только мысль о наслаждениях, которые ждут их во
время оргий, не сдерживала их. Но они напоминают друг другу об этом, останавливаются
на этом, Отпускают своих Венер, и Дюкло продолжает:
"Я не стану слишком распространяться о следующей страсти, господа, -- сказала
любезная девица. -- Я знаю, что среди вас у нее не так много приверженцев, но вы
приказали мне говорить ее, и я подчиняюсь. Один очень молодой человек с красивым
лицом имел причуду языком щекотать мне отверстие во время месячных. Я ложилась на
спину, раздвинув ляжки; он был на коленях передо мной и сосал, приподнимая меня
двумя руками за поясницу, чтобы было удобнее. Он глотал и влагу из влагалища, и кровь,
а поскольку он взялся за это так умело и был так хорош собой, то я получила разрядку.
Член его напрягался, он был на седьмом небе; было видно, что ничто в мире не могло
доставить ему такого наслаждения, и самая горячая и яростная разрядка, наступившая при
непрекращающихся его действиях, вскоре убедила меня в этом. На следующий день он
встретился с Авророй, немного спустя -- с моей сестрой, и в течение одного месяца имел
дело с каждой из нас, а по прошествии его, без сомнения, проделал то же самое во всех
других борделях Парижа.
Эта причуда, как вы сами убедитесь, господа, не является такой уж особенной по
сравнению с той, которую имел другой человек (в прошлом друг госпожи Герэн),
которого она обслуживала в течение долгого времени; вся страсть его, как она уверяла,
состояла в том, чтобы поедать выкидыши и результаты абортов. Его предупреждали
каждый раз, когда какая-нибудь девица находилась и подобном положении; он прибегал и
проглатывал эмбрион, млея от сладострастия".
"Я знал этого человека, -- сказал Кюрваль, -- его существование и его вкусы не
вызывают ни малейшего сомнения". -- "Пусть так, -- сказал Епископ, -- но, что я знаю
еще тверже, чем существование этого человека, так это то, что я последую его примеру".
"А почему бы и нет? -- сказал Кюрваль. -- Я убежден, что это сможет привести к
разрядке, и если Констанс согласится это сделать со мной, поскольку говорят, что она уже
залетела, то я обещаю ей заставить появиться на свет ее уважаемого сына до срока и
сгрызть его, как сардину". -- "О! Все прекрасно знают, в каком ужасе вы пребываете от
беременных женщин, -- ответила Констанс. -- Всем известно, что вы отделались от
матери Аделаиды лишь потому, что она забеременела во второй раз, и если Жюли не
обманывает меня, она будет остерегаться этого". -- "Совершенно очевидно, -- сказал
Председатель, -- что мне не нравится потомство; когда животное оказывается с полным
чревом, оно внушает мне яростное отвращение, но представить себе, что я мог убить свою
жену из-за этого, значило бы обмануть вас. Знайте же, вы, потаскуха, что мне не нужна
причина, чтобы убить женщину, и особенно такую корову, как вы, чтобы помешать ей
произвести своего теленка, если она мне принадлежит". Констанс и Аделаида заплакали,
и это обстоятельство стало понемногу приоткрывать тайну ненависти, которую
Председатель питал к очаровательной супруге Герцога; тот же, будучи далеким от того,
чтобы поддерживать ее в этом споре, ответил Кюрвалю, что тому, должно быть, хорошо
известно, что и он, Герцог, любит потомство не больше чем Кюрваль, и что, если
Констанс и была беременной, то потомство это пока еще не появилось на свет. Здесь
слезы Констанс потекли с удвоенной силой; она была на канапе Дюрсе, своего отца,
который в качестве утешения сказал ей, что, если она не замолчит немедленно, то,
невзирая на ее состояние, он пинком под зад выставит ее за дверь. Несчастная была
вынуждена затаить в своем разбитом сердце слезы, за которые ее упрекали, только и
сказав: "Увы, великий боже! Я так несчастна, но это -- моя участь, и я должна ее
сносить". Аделаида также обливалась слезами; Герцог, на канапе которого она
находилась, доводил ее из всех сил, чтобы она плакала пуще; наконец, она смогла тоже
унять свои слезы -- и когда эта немного трагическая и услаждающая злодейские души
наших распутников сцена завершилась, Дюкло продолжила рассказ такими словами:
"В доме госпожи Герэн была комната, устроенная достаточно любопытно и
постоянно служившая одному человеку. В ней был двойной потолок и своего рода очень
низкая антресоль, в которой можно было находиться лишь лежа; там помещался этот
распутник особого свойства, исполнению прихоти которого я и послужила. Он запирался
с девицей в этом своего рода люкс; его голова располагалась так, что совпадала с
отверстием, открывавшемся в комнату, расположенную на верхнем уровне. Девица,
закрытая с этим человеком, использовалась лишь для того, чтобы напрягать его член, а я,
разместившись вверху, должна была делать то же самое с другим мужчиной. Отверстие,
расположенное в темном месте, оказывалось открытым, споено невзначай, и я, будто бы
из любви к чистоте и чтобы не портить паркет, должна была руками возбуждать своего
мужчину, заставляя падать сперму в это отверстие: прямо на лицо, которое находилось
точно под ним. Все было устроено так мастерски, что ничего не было заметно, и операция
удавалась наилучшим образом: в тот момент, когда клиент получал прямо себе на нос
сперму того, которому возбуждали член наверху, он прибавлял к этому свою; и этим все
сказано.
Старуха, о которой я вам недавно говорила, появилась снова; ей предстояло иметь
дело с другим чемпионом. Это был человек лет сорока; он заставил ее раздеться донага и
стал лизать все отверстия и полости на старом трупе: жопу, нору, рот, ноздри, подмышки,
уши -- ничто не было забыто; при каждом всасывании этот мерзкий тип проглатывал все,
что получал. Он не остановился на этом: заставил ее разжевать ломтики пирога и
проглатывал их из ее рта; он также заставлял ее подолгу, задерживать во рту глотки вина,
которым она прополоскала себе горло, и которое он также проглатывал; в течение всего
этого времени его член находился в состоянии такой сильнейшей эрекции, что сперма,
казалось, вот-вот вырвется оттуда без каких-либо усилий с его стороны. Наконец, он
почувствовал, что сейчас она прольется, поспешил к старухе, засунул ей язык в отверстие
в заду по меньшей мере на один фут и кончил, как безумный".
"Ну вот, черт подери, -- сказал Кюрваль, значит, совершенно не обязательно быть
молодой и хорошенькой для того, чтобы заставить течь сперму? Еще одно доказательство,
что во всех наслаждениях именно грязная вещь притягивает сперму: чем грязнее она, тем
сладострастней должна изливаться сперма". -- "Это все соли, -- сказал Дюрсе, -- соли,
выделяемые предметом, который служит нам в сладострастии, возбуждают наши
животные чувства и приводят их в движение; как можно сомневаться в том, что все
старое, грязное и вонючее обладает наибольшим количеством солей, а следовательно, и
большей способностью возбуждать и доводить до конца нашу эякуляцию?". Все еще
некоторое время обсуждали этот тезис с той и с другой стороны; поскольку предстояли
много дел после ужина, было приказано подать его немного раньше; во время десерта
девочки, приговоренные к наказаниям, снова прошли в гостиную, где они должны были
подвергнуться экзекуции вместе с четырьмя мальчиками и двумя супругами, также
обреченными на наказание: их вместе составило четырнадцать жертв, то есть восемь уже
известных нам девочек, Аделаида, Алина и четверо мальчиков: Нарцисс, Купидон,
Зеламир и Житом. Наши приятели, опьяненные страстью, так отвечающей их вкусам,
окончательно разгорячили себе головы огромным количеством вин и ликеров; вышли из-
за стола и прошли в гостиную, где их поджидали пациенты; наши друзья были в таком
состоянии опьянения, ярости и похоти, что никто не захотел бы оказаться на месте
несчастных юных "преступников". В тот день на оргиях должны были присутствовать
лишь виновные и четыре старухи, чтобы прислуживать. Каждый был раздет донага,
каждый дрожал, каждым плакал, каждый ждал своей участи; когда Председатель
усевшись в кресло, спросил у Дюрсе имя и провинность каждого субъект к Дюрсе, уже
окосевший так же, как и его собрат, взял тетрадь и попытался читать; буквы прыгали у
него перед глазами, и ему не удалось совершить задуманное; его сменил Епископ, он был
так же пьян, как и его собрат, но умело сдерживал свое опьянение и стал читать
поочередно имя каждого виновного и сто провинность: Председатель определял
наказание, соответствующее силам и возрасту юного преступника, во всех случаях очень
суровое. Совершив эту церемонию, приступили к исполнению приговоров. Мы крайне
сожалеем, что план нашего повествования не позволяет нам описать здесь похотливые
наказания, но наши читатели не должны обижаться на нас за это. Как и мы, они, надеемся,
чувствуют, что мы не можем в данный момент удовлетворить их любопытство; но они
могут быть уверены, что ничего не потеряют. Церемония была очень долгой: предстояло
наказать четырнадцать жертв, к этому примешивались очень милые подробности. Все
было несомненно восхитительно; четверо наших злодеев получили разрядку и ушли
такими уставшими, такими пьяными от вин и наслаждений, что без помощи четырех
"работяг", которые забрали их, никогда бы не добрались до своих комнат, где, несмотря
на то, что они только что совершили, их ждали новые распутства. Герцог, который в ту
ночь, должен был спать с Аделаидой, не пожелал этого. Она входила в число
подвергнутых экзекуции и была хорошо наказана им; пролив сперму в ее честь, он не
хотел ее в тот вечер; уложив ее спать на полу на тюфяке, он предоставил ее место Дюкло,
восхитительной в своих милостях.
Восьмой день.
Примеры наказаний, продемонстрированные накануне, привели к тому, что на
следующий день не нашлось, да и не могло найтись человека, совершившего промах.
Уроки продолжились на "работягах"; поскольку до кофе не произошло никаких
особенных событий, мы начнем описание дня лишь с этого момента. Кофе подавали
Огюстин, Зельмир, Нарцисс и Зефир. Снова началось спускание в ляжки; Кюрваль
добрался до Зельмир, Герцог -- до Огюстин; повосхищавшись и перецеловав их
хорошенькие ягодицы, которые, не знаю почему, в тот день обладали какой-то особом
грацией, притягательностью, даже каким-то румянцем, который ранее не наблюдался, так
вот, после того, как наши распутники обцеловали и обласкали эти очаровательные
маленькие попки, они потребовали от них пуков. Епископ, который держал в руках
Нарцисса, уже получил их; были слышны пуки, которые Зефир выдавал в рот Дюрсе...
Почему бы не последовать их примеру? У Зельмир это получилось, но Огюстин напрасно
старалась, напрасно напрягалась; Герцог угрожал подвергнуть ее в субботу той же участи,
что она испытала накануне; ничего не выходило; бедная малышка расплакалась, когда
наконец, один бесшумный пук принес ему удовлетворение. Он вдохнул и, довольный
этим знаком покорности хорошенькой маленькой девочки, которая ему нравилась,
вставил ей свое огромное орудие между ляжек и, вытащим его в момент своей разрядки,
полностью оросил спермой ее ягодицы. Кюрваль сделал то же самое с Зельмир; Епископ и
Дюрсе довольствовались тем, что называется "маленькой дурочкой". После сиесты, все
прошли в гостиную, где прекрасная Дюкло, одетая в тот день так, чтобы заставить всех
окончательно забыть про ее возраст, появилась восхитительной при свете ламп; наши
распутники, распалившись на ее счет, позволили ей продолжать повествование с высоты
своего помоста лишь после того, как она продемонстрировала собранию свои ягодицы. "У
нее действительно очень красивая задница", -- сказал Кюрваль, -- "Да, мой друг, --
сказал Дюрсе, -- подтверждаю, что встречал немного таких, которые были бы лучше
этой". Приняв похвалы, наша героиня опустила юбки, присела и продолжила нить своего
рассказа таким образом, как прочтет читатель, если доставит себе труд продолжить
чтение, что мы советуем ему для его же удовольствия:
"Одна мысль и одно событие, господа, стали причиной того явления, которое не
относится к прежнему полю битвы. Мысль моя очень проста: она была порождена
прискорбным состоянием моих доходов. Вот уже девять лет минуло с тех пор, как я жила
у мадам Герэн; хотя я тратила очень мало, все же мне не удавалось отложить и ста
луидоров для себя. Эта женщина, очень ловкая и строго соблюдающая свои интересы,
постоянно находила способ оставлять за собой по меньшей мере две трети выручки, а
также удержим и, значительные суммы из оставшейся трети. Такие уловки пришлись мне
не по душе, и я, подстрекаемая настойчивыми просьбами другой сводницы, по имени
Фурнье, которая приглашала меня жить к себе, и, зная, что эта Фурнье принимала у себя
старых развратников более высокого пошиба и гораздо более богатых, чем те, которые
бывали у госпожи Герэн, я окончательно решила рассчитаться с первой и уйти к другой.
Что касается того события, которое укрепило меня в этой мысли, -- это была потеря моей
сестры; я была так сильно привязана к ней, что не могла более оставаться в доме, где все
напоминало мне о ней в ее отсутствие. Около шести месяцев дорогую сестру посещал
важный человек, худощавый, черноволосый, физиономия которого мне не нравилась. Они
закрывались вместе, и я не знаю, что делали: сестра ни разу не пожелала рассказать мне об
этом, а сами они располагались в таком месте, где я не могла их видеть. Как бы там ни
было, в одно прекрасное утро она приходит ко мне в комнату, обнимает меня и говорит,
что удача улыбнулась ей: она становится содержанкой этого важного человека; все, что
мне удалось узнать, так это то, что своей удаче она была обязана красоте своих ягодиц.
Она дала мне свой адрес, рассчиталась с госпожой Герэн, поцеловала нас и уехала. Как вы
понимаете, я не преминула спустя два дня сходить по указанному адресу; там никто не
мог понять, о чем я говорю. Мне стало совершенно ясно, что моя сестра обманута,
поскольку я не могла предположить, что она желала бы лишить меня удовольствия видеть
ее. Когда я пожаловалась госпоже Герэн на то, что произошло со мной в этой связи, та
хитро улыбнулась и отказалась объясниться: из этого я поняла, что она была в курсе этой
загадочной авантюры, но не хотела, чтобы я в нее вникала. Это задело меня и заставило
принять окончательное решение; поскольку у меня больше не будет случая рассказать вам
об этой моей дорогой сестре, кажу вам, господа: каких только розысков я ни
предпринимала, каких только усилий ни прилагала, чтобы найти ее, оказалось совершенно
невозможным узнать о том, что с ней стало".
"Это вполне понятно, -- сказала Ла Дегранж, -- поскольку она не прожила и суток
после того, как покинула тебя. Она не обманывала тебя. ее саму обвели вокруг пальца, но
госпожа Герэн знала, о чем шла речь". -- "Боже праведный! -- сказала Дюкло. -- Увы!
Хотя я и не могла видеться с ней, я все же тешила себя надеждой, что она жива". -- "Ты
была совершено неправа, -- продолжила Ла Дегранж, -- она не солгала тебе: именно
красота ее ягодиц, удивительное совершенство зада привели ее к приключению: она
надеялась найти свою удачу и встретила лишь смерть".
"А кто был длинный худой человек?" -- спросила Дюкло. -- "Он был посредником в
этой авантюре, он работал не на себя". -- "Но все же он упорно встречался с ней на
протяжении шести месяцев", -- сказала Дюкло. -- "Для того, чтобы обмануть ее", --
ответила Ла Дегранж, -- но продолжай свой рассказ, подобные уточнения могут
наскучить господам, эта история относится и ко мне; я дам еще в этом отчет". --
"Увольте от ваших сентиментальностей, Дюкло, -- сухо сказал Герцог, видя, что та с
трудом сдерживает непрошенную слезу, -- нам неведомы подобные сожаления, скорее
мир перевернется, чем мы издадим хотя бы один нздох по этому поводу. Оставьте слезы
для придурков и детей; пусть они никогда не запятнают щеки разумной женщины,
которую мы уважаем". Услышав эти слова, наша героиня взяла себя в руки и продолжила
свой рассказ:
"В силу причин, которые я только что объяснила, я и приняла свое решение, господа;
госпожа Фурнье, которая предоставляла Мне неплохое жилье, совсем по-иному
сервированный стол, гораздо более дорогие, хотя и более тяжелые партии, впрочем все
при равном разделе и без каких-либо вычетов, тотчас же склонила меня к окончательному
решению. В то время мадам Фурнье занимала целый дом, пять молоденьких и
хорошеньких девиц составляли ее сераль; я стала шестой. Позвольте мне здесь поступить
так же, как я делала с мадам Герэн, то есть описывать своих товарок по мере того, как они
будут становиться персонажами какой-либо истории. На следующий день после моего
прихода мне дали работу; клиенты валом валили к госпоже Фурнье, и каждая из нас
зачастую имела ежедневно по пять-шесть гостей. Но я буду рассказывать вам, как это
делала и раньше, лишь о тех партиях, которые могут привлечь ваше внимание своей
пикантностью или необычностью.
Первый мужчина, с которым я встретилась на новом месте, был рантье, человек лет
пятидесяти. Он заставил меня встать на колени, наклонив голову к кровати, и,
устроившись на кровати также на коленях надо мной, возбудил себе член у меня во рту,
приказан мне держать рот широко открытым. Я не потеряла ни капли, развратник сильно
позабавился, глядя на мои конвульсии и позывы к рвоте, которые вызывало у меня это
отвратительное "полоскание горла".
Если вам будет угодно, господа, -- продолжила госпожа Дюкло, -- то я расскажу еще
о четырех приключениях подобного рода, которые случились со мной в доме у мадам
Фурнье, хотя и в разное время. Я знаю, эти рассказы доставят немало удовольствия
господину Дюрсе, он будет мне признателен за то, что я буду говорить об этом остаток
вечера; это в его вкусе, который и позволил мне иметь честь познакомиться с ним м
первый раз".
"Как! -- сказал Дюрсе. -- Ты заставишь меня играть какую-то роль в твоей истории?"
-- "Если вы сочтете нужным, сударь, -- ответила госпожа Дюкло, -- следует лишь
предупредить этих господ, когда я дойду до вас в своем рассказе". -- "А мое
целомудрие?.. Как! Перед всеми этими юными девицами ты так запросто раскроешь все
мои мерзости?" -- И когда каждый от души посмеялся над забавными опасениями
финансиста, Дюкло продолжила такими словами:
"Один распутник, гораздо более старый и более отвратительный, чем тот, о котором я
только что рассказала, дал мне второе представление об этом пристрастии. Он заставил
меня лечь совершенно голой на кровать, лег в противоположном направлении подле меня,
сунул свой член мне в рот, а свой язык -- мне в нору, и в таком положении он требовал от
меня, чтобы я отвечала на его сладострастное щекотание, которое, как он считал,
доставляет мне своим языком. Я сосала изо всех сил. Для него это было лишением
невинности; он лизал, копался внутри и совершал эти маневры несомненно более для
себя, чем для меня. Как бы там ни было, у меня это ничего не вызывало, я была счастлива,
что не чувствую слишком большого отвращения; и вот распутник кончил; операция,
которая по просьбе госпожи Фурнье, предупреждавшей меня обо всем заранее, так вот,
операция, которую я его заставила совершить как можно сладострастнее, сжимая губы,
сося, изо всех сил выжимая себе в рот тот сок, который он выделял, гладя рукой его
ягодицы, чтобы пощекотать ему анус, что он велел мне делать, исполнив это со своей
стороны, как только мог, -- эта операция закончилась... Сделав дело, наш герой удалился,
заверяя госпожу Фурнье, что ему никогда еще не поставляли девицы, которая сумела бы
удовлетворить его лучше, чем я.
Немного спустя после этого приключения мне стало любопытно узнать, зачем
приходила сюда одна старая колдунья, которой было уже за семьдесят и которая, судя по
всему, поджидала своего клиента; мне сказали, что, действительно, вскоре к ней должны
прийти. Испытывая крайнее любопытство, чему может служить такая развалина, я
спросила у своих товарок, не было ли у них в доме комнаты, откуда можно было бы
подсматривать, как в доме госпожи Герэн. Одна из них мне ответила, что есть, и отвела
меня туда; поскольку там хватало места на двоих, то мы встали там и вот что увидели и
услышали; две комнаты разделяла тонкая перегородка, что позволяло не пропустить ни
слова. Старуха пришла первой и, поглядев на себя в зеркало, прибралась, несомненно
считая, что ее прелести еще будут иметь успех. Несколькими минутами позже мы увидели
приход Дафниса к новоявленной Хлое. Ему было не больше шестидесяти; это был рантье,
очень состоятельный человек, который предпочитал скорее тратить деньги на старую
развалюху, как эта, чем на хорошеньких девиц; это происходило от особенности вкуса,
который, судя по всему, господа, вам понятен и который вы хорошо объясняете. Он
подходит, оглядывает с головы до ног свою Дульсинею, она делает ему глубокий
реверанс. "Не стоит так церемониться, старая потаскуха, -- говорит ей развратник, -- да и
разденься... Но давай сначала посмотрим, есть ли у тебя зубы?" -- "Нет, сударь, у меня
остался всего один, -- говорит старуха, открывая свой беззубый рот... -- взгляните сами".
Тогда наш герой подходит и, схватив ее голову, запечатлевает ей самый страстный
поцелуй, какой только мне доводилось видеть в жизни; он не только целовал, он сосал,
пожирал, любовно щекотал языком самые глубины этой гниющей глотки, а старушонка,
которая давно уже не переживала подобного рода праздника, отвечала на поцелуй с такой
нежностью, которую мне было бы трудно описать вам. "Ну, давай, -- сказал финансист,
-- раздевайся," -- он также снимает свои штаны и вытаскивает черный сморщенный
член, который, казалось, не скоро подрастет. И вот старуха, уже голая, бесстыдно
предлагает своему любовнику старое тело с желтом сморщенной кожей, все высохшее,
обвисшее, тощее, описание которого, до чего бы вы не дошли в своих фантазиях, внушит
вам столько отвращения; наш распутник впадает в экстаз; он хватает се, тащит в кресло,
где возбуждал себя руками, ожидая, пока она разденется; он опять всовывает ей в рот
язык и, развернув се, и течение какого-то мгновения воздаст почести обратной стороне
медали. Я отчетливо вижу, как он теребит ей ягодицы, ну, да что я говорю, какие там
ягодицы! Две сморщенные тряпки, которые волнами свисали с бедер на ляжки. И все же,
какими бы они ни были, он их раздвинул, страстно припал губами к гнусной клоаке,
которую они скрывали, несколько раз он засовывал туда свой язык; тем временем старуха
пыталась придать немного твердости мертвому члену, который она трясла. "Приступим к
делу, -- сказал этот Селадон, -- без моего излюбленного момента все твои усилия будут
бесполезными. Тебя предупредили? -- "Да, сударь." -- "И тебе известно, что надо
глотать?" -- "Да, мой песик, да, мой петушок, я проглочу, я сожру все, что ты сделаешь".
Распутник тотчас кладет ее на кровать головой вниз; в этой позе он вкладывает ей в клюв
свое вялое орудие, засовывает его по самые яйца, берет свою прелестницу за обе ноги,
кладет их себе на плечи, и таким образом его рожа оказывается, что в нише, между ягодиц
дуэньи. Его язык снова помещается в глубинах этого приятного отверстия; даже пчела,
летящая собирать нектар с розы, не сосет так сладострастно. Тем временем старуха сосет,
наш герой возбуждается. "Ах, твою мать! -- кричит он спустя четверть часа после этого
чувствительного упражнения, -- соси, соси же, гадкая тварь! Соси и глотай, она течет,
черт подери! Течет, разве ты этого не чувствуешь?" И он целует в экстазе все, что
представляется ему: ляжки, влагалище, ягодицы, анус, все лижет, все сосет. Старуха
глотает, а бедный доходяга, который уходит таким же вялым, как и пришел, и который,
судя по всему, кончил без эрекции, спасается, стыдясь своего распутства, торопится как
можно скорее закрыть за собой дверь, чтобы не видеть в спокойном состоянии тот
отвратительный предмет, который только что соблазнял его."
"А старуха? -- спросил Герцог." -- "Старуха откашлялась, отплевалась,
отсморкалась, наспех оделась и ушла.
Несколько дней спустя настал черед той товарки, которая предоставила мне
удовольствие увидеть эту сцену. Это была девушка лет шестнадцати, светловолосая с
очень интересным лицом; я не преминула пойти увидеть ее в работе. Человек, с которым
ее свели, был по меньшей мере такой же старый, как рантье. Он поставил ее на колени у
себя между ног, заставил неподвижно держать голову, схватив за уши, и сунул ей в рот
член, который показался мне грязней и отвратительней тряпки, вываленной в грязи. Моя
бедная товарка, видя, как к ее свежим губам приближается этот отвратительный кусок,
хотела опрокинуться навзничь, но не случайно наш герой держал ее, как пуделя, за уши.
"Ну же, потаскуха, -- сказал он ей, -- Ты что, вздумала упрямиться?" И, пригрозив
позвать госпожу Фурнье, которая несомненно рекомендовала ей быть полюбезнее, сумел
сломить ее сопротивление. Она раскрывает губы, отступает, опять раскрывает их и,
наконец, давясь, глотает гнусную реликвию своим восхитительным ротиком. С этого
момента со стороны злодея доносилось одно лишь сквернословие. "Ну ты, подлая, --
говорит он в ярости, -- ты еще будешь кочевряжиться, когда тебе предлагают сосать
самый прекрасный член Франции! Может, ты думаешь, что следует ежедневно
подмываться специально для тебя? Ну, давай же, соси, потаскуха, соси это драже". И,
распаляясь от этого сарказма и от отвращения, которое он внушал моей товарке
(поскольку, господа, то отвращение, которое вы порой вызываете в нас, становится еще
одним возбудителем наслаждения для вас), распутник впадает в экстаз и оставляет во рту
несчастной девицы недвусмысленные доказательства своей мужественности. Будучи
менее услужливой, чем старуха, она ничего не проглотила и, пребывая в большем
отвращении, чем та, через минуту извергла из себя все, что было у нее в желудке; наш
распутник, поправляя свой костюм, не слишком обращал на нее внимание, посмеиваясь
сквозь зубы над жестокими последствиями своего распутства.
Настала моя очередь, более удачная, чем две предшествующих; я была предназначена
самому Амуру и, когда я его удовлетворила, мне оставалось лишь удивляться тому, что я
обнаружила столь странные вкусы у молодого человека, так хорошо созданного природой
для того, чтобы нравиться. Он приходит, заставляет меня раздеться, ложится на кровать,
приказывает мне присесть на корточки над его лицом и попытаться ртом заставить
разрядиться его довольно посредственный член; он просит, он умоляет меня проглотить
сперму, как только я почувствую, что она течет. "Не оставайтесь без дела, -- прибавил
молодой распутник, -- пусть ваша пещера наполнит мне рот мочой, которую я обещаю
вам проглотить так же, как вы будете глотать мою сперму; и пусть эта прекрасная попка
пукает мне в нос".
Я принимаюсь за дело и исполняю одновременно три задачи с таким мастерством, что
его маленький "анчоус" вскоре извергает весь свой восторг мне в рот; тем временем я
глотаю это, а мой Адонис делает то же самое с мочой, которой я заливаю его, вдыхая при
этом пуки, ароматом которых я непрерывно одариваю его".
"По правде говоря, мадемуазель, -- сказал Дюрсе, -- вы бы могли прекрасно
обойтись без того, чтобы разоблачать детские забавы моей юности". -- "Ах, ах, --
молвил, смеясь, Герцог. -- Как это? Ты, едва осмеливающийся теперь смотреть на перед,
заставлял их писать в те времена?" -- "Это правда, -- отвечал Дюрсе, я краснею от этого;
это ужасно, когда ты должен упрекать себя по поводу мерзостей подобного рода; именно
теперь, мой друг, я ощущаю тяжкий груз угрызений совести... Прелестные попки, -
вскричал он восторженно, целуя попку Софи, которую привлек к себе, чтобы на
мгновение пошалить с ней, -- божественные попки, как я упрекаю себя за те лестные
слова, которые украл у вас! О восхитительные попки, обещаю вам искупительную жертву,
я принесу клятву на ваших алтарях, что никогда больше в жизни не предамся
заблуждению. Когда прекрасный зад немного разгорячил его, распутник поставил
послушницу в очень неприличную позу, в которой он мог, как мы уже видели выше,
заставить ее сосать свой маленький "анчоус", сам сося при этом свежайший и
сладострастнейший анус. Дюрсе, слишком пресыщенный подобными удовольствиями,
редко обретал в них свою силу; напрасно было сосать его, и он напрасно отвечал на ласки;
ему пришлось отменить дело, будучи в состоянии упадка, чертыхаясь и кляня, отложить
на какой-то более удачный момент те наслаждения, в которых природа отказывала ему в
этот миг. Не все были столь несчастны. Герцог, который прошел в свой кабинет с Коломб,
Зеламиром, "Разорванным-Задом" и Терезой, издавал оттуда вопли, которые доказывали,
что он счастлив; Коломб, выйдя оттуда отплевывалась изо всех сил, не оставляя никаких
сомнений относительно храма, которому герой поклонялся. Что касается Епископа, тот,
естественно, возлежал на канапе, под носом у него были ягодицы Аделаиды, член его был
у нее во рту; он млел, заставляя девицу пукать; тем временем Кюрваль, стоя, проливал в
исступлении свою сперму, заставив Эбе воткнуть в рот свою огромную "трубу". Подали
ужин. Герцог решил доказать за ужином, что если счастье состоит в полном
удовлетворении всех наслаждении чувств, то трудно быть более счастливым, чем они.
"Эти слова но принадлежат распутнику, -- сказал Дюрсе. -- Как вы можете быть,
счастливым, если вы в состоянии удовлетворять себя каждый миг. Счастье состоит не в
наслаждении, а в желании; оно означает разбить все преграды на пути к исполнению
желания. Клянусь, сказал он, -- с тех пор, как я нахожусь здесь, моя сперма ни разу не
проливалась лишь из-за тех, которых здесь нет. Да и, впрочем, -- прибавил финансист, --
я считаю, что нашему счастью не до стает главного: удовольствия сравнивать,
удовольствия, которое может родиться из созерцания несчастных, а мы совершенно не
видим их здесь. Именно от вида того, кто не наслаждается тем, что имею я, и который
страдает, -- рождается прелестная возможность сказать себе: да, я счастливее, чем он!
Там, где люди будут равными, где не будет существовать различий, -- никогда не будем
существовать счастья. Это то же самое, что человек, который познает цену здоровью лишь
в том случае, когда сам переболел". "В таком случае, -- сказал Епископ, -- вы считаете,
что подлинное наслаждение состоит в созерцании слез тех, кого угнетает бедность?" --
"Именно так, -- сказал Дюрсе, -- в мире, возможно нет никакой другой более
чувствительной страсти, чем та, о которой вы только что сказали". -- "Как? Не облегчать
их страданий?" -- спросил Епископ; ему нравилось заставлять Дюрсе высказываться по
поводу проблемы, которая всем по вкусу и которую, как все знали, он мог разобрать очень
подробно.
"Что вы подразумеваете под облегчением страданий? -- спросил Дюрсе. -- То
наслаждение, которое рождается во мне от приятною сравнения их состояния с моим,
исчезнет, если я стану облегчатi. их страдания: выведя их из состояния бедности, я дам им
вкусить миг счастья, который, делая их похожими на меня, уничтожает всякое
наслаждение от сравнения". -- "Ну что ж, судя по этому. - молвил Герцог, -- надо
поступить каким-то образом так, чтобы упрочить это главное различие в счастье; надо,
скорее всего, усу губить их положение". -- "Это не вызывает сомнений, -- сказал Дюрсе,
-- это-то и объясняет те мерзости, в которых меня упрекали всю мою жизнь. Люди,
которым были неизвестны мои побуждения, называли меня грубым, жестоким, варваром;
но, смеясь над всеми этими словами, я шел своим путем; признаюсь, я совершал то, что
глупцы называют зверствами, но я утверждал наслаждения, вытекающие из приятных
сравнений, и я был счастлив." -- "Признай тот факт, -- сказал ему Герцог, -- подтверди,
что больше двадцати раз тебе случалось разорять несчастных лишь для того, чтобы
удовлетворить таким образом извращенные вкусы, в которых ты признаешься?" -- "Более
двадцати раз? -- переспросил Дюрсе. -- Да нет! Более двухсот раз, друг мой; и я без
преувеличения мог бы назвать более четырехсот семей, обреченных теперь просить
милостыню, которые оказались в подобном состоянии из-за меня". -- "Но ты хотя бы
воспользовался этим?" -- спросил Кюрваль. -- "Почти всегда; но часто я делал это из-за
какой-то злости, которую почти всегда возбуждают во мне органы разврата. Я
возбуждаюсь, творя зло; я нахожу во зле достаточно острую притягательность; это
пробуждает во мне все ощущения наслаждения, и я всецело отдаюсь -- из интереса к
нему". -- "Для меня нет ничего нового в подобном вкусе, -- сказал Кюрваль. -- Я сотню
раз отдавал свой голос, когда был в Парламенте, за то, чтобы вешать несчастных, о
которых знал, что они невиновны; я всегда предавался этой мелкой несправедливости,
испытывая внутри себя сладострастное щекотание, от которого органы наслаждения в
области яичек очень быстро воспламенялись. Судите сами, что я ощущал, когда я
совершал гадости". -- "Совершенно очевидно, -- добавил Герцог, мозг которого начинал
распаляться от того, что он теребил руками Зефира, -- что преступление таит в себе
достаточно очарования, чтобы само по себе воспламенять все чувства, не требуя тою,
чтобы мы прибегали к какой-либо другой уловке, -- никто не может понять лучше меня,
что злодеяния, даже самые далеки от разврата, могут возбуждать, как и те, которые
связаны с ним. Лично я возбуждался от воровства, от убийства, от поджога; я абсолютно
уверен, что не объект распутства движет нами, а идея зла; и, следовательно, возбуждаются
единственно из-за зла, а не из-за предмета возбуждения, причем до такой степени, что
если этот объект не способен заставить нас сотворить зло, мы никогда не возбудимся от
него." -- "Совершенно верно, -- сказал Епископ, -- отсюда рождается уверенность в
самом большом наслаждении от самой гнусной вещи; это система, от которой нисколько
нельзя отклоняться и которая состоит в том, что, чем больше желают породить
наслаждения в преступлении, тем ужаснее должно быть это преступление. Что касается
меня, господа, -- прибавил он, -- то если вы позволите мне пояснить на собственном
примере, то, признаюсь вам, я уже почти не испытываю того ощущения, о котором вы
говорите, то есть я больше не испытываю его от мелких преступлений; если злодейство,
которое я совершаю, не включает в себя, насколько это возможно, мерзости, жестокости,
коварства, предательства, -- это ощущение больше не рождается во мне." "Ну что же, --
сказал Дюрсе, -- возможно ли совершать преступления именно так, как они задуманы, и
так, как вы только что сказали? Что касается меня, признаюсь, что мое воображение н
этом вопросе всегда превосходило имеющиеся у меня средства; я всегда замышлял в
тысячу раз больше, чем делал; я всегда жаловался на природу, которая, дав мне желание
оскорблять ее, постоянно отнимала у меня средства к этому". -- "Существует всего два-
три преступления, которые надо совершить в этом мире, -- молвил Кюрваль, -- а когда
они совершены, этим все сказано; остальное не в счет. Сколько раз, черт подери, мне
хотелось иметь возможность напасть на солнце, чтобы лишить его Вселенную или
воспользоваться им, чтобы устроить всемирный пожар! Вот это были бы преступления, не
то, что эти небольшие отклонения, которым мы предаемся и которые ограничиваются
превращением в конце года дюжины тварей Божьих в комья земли".
Головы уже распалились (что ощутили на себе две-три девушки), члены стали
подниматься; все вышли из-за стола, чтобы пойти залить в хорошенькие ротики потоки
той жидкости, слишком острое покалывание которой заставляло высказывать столько ужа
сов. В тот вечер все сосредоточились на наслаждениях рта; были придуманы тысячи
способов, чтобы разнообразить их; а когда все достаточно пресытились этим, то
попытались найти в нескольких часах отдыха, необходимые силы для того, чтобы с утра
все начать сначала.
Девятый день.
В то утро Дюкло предупредила, что считает благоразумным либо дать девочкам
другие тренировочные модели для упражнений по мастурбации, заменив мужланов,
которых использовали здесь, либо прекратить уроки: дети были, по ее мнению, уже
достаточно хорошо обучены. Она говорила с большой рассудительностью: если будут
продолжать использовать молодых людей, известных пол именем "работяг", результатом
могут стать интриги, которых было бы благоразумнее избежать; эти молодые люди
совершенно не родились для этого упражнения, поскольку они тотчас же получали
разрядку и, кроме того, были бы слишком заняты наслаждениями, которых ожидали от
них задницы господ. Таким образом, было решено, что уроки будут прекращены, тем
более, что среди девочек было уже несколько таких, которые прекрасно умели напрягать
члены. Огюстин, Софи и Коломб могли бы поспорить в ловкости и легкости кисти руки с
самыми знаменитыми "трясуньями" столицы. Из всех них наименее ловкой была
Зельмир: не то, чтобы она не была слишком легкой и умелой во всем что делала, просто ее
нежный и меланхолический характер не позволял ей забыть о своих печалях; поэтому она
постоянно была грустной и задумчивой. Перед завтраком в то утро старуха обвинила ее в
том, что застала накануне вечером за молитвой перед сном. Девочку вызвали, допросили,
требуя сказать, о чем она молилась. Сначала она отказывалась говорить, потом под
угрозами призналась, что просила Бога освободить ее от опасностей, которым
подвергалась, до того, пока не совершено покушение на ее девственность. Герцог
объявил, что она заслуживает смерти, и специально заставил ее прочесть статью из
предписаний, касающуюся этого случая. "Ну что ж, -- сказала она, -- убейте меня. Бог, к
которому я взываю, по меньшей мере, пожелал бы меня. Убейте меня до того, как вы
обесчестите меня; душа, которую я ему посвящаю, улетит чистой в его объятия. Я буду
освобождена от муки видеть и слышать столько ужасов каждый день". Подобный ответ, в
котором царило столько добродетели, душевной чистоты, вежливости, сильно напряг
члены наших распутников. Некоторые предлагали незамедлительно лишить ее
девственности, но Герцог, напомнив им о нерушимых обязательствах, которые они взяли
на себя, довольствовался тем, что единодушно со своими собратьями приговорил ее к
жестокому наказанию в следующую субботу, а пока что приказал подползти на коленях и
сосать ртом по четверть часа члены каждого из друзей, предупредив ее, что, если
подобное повторится, она уж точно расстанется с жизнью и будет осуждена по всей
строгости законов. Бедная девочка подошла, чтобы исполнить первую часть своего
наказания, но Герцог, которого разгорячила эта церемония и который после
произнесенного приговора усиленно ласкал ей попку, гнусно излил все свое семя в
хорошенький маленький ротик, грозя придушить ее, если она отвергнет хотя бы каплю;
несчастная кроха проглотила все, не без ужасного отвращения. Она сосала по очереди и
трех других, но они не пролили ничего, И после обычного визита к мальчикам и в
часовню, который в то утро мало что дал (поскольку они отвергли почти всех), все
пообедали и приступили к кофе. Кофе подавали Фанни, Софи, Гиацинт и Зеламир.
Кюрвалю вздумалось отодрать Гиацинта в ляжки, заставив при этом Софи устроиться
между ляжек Гиацинта, чтобы сосать кончик его, Кюрваля, члена, который выступал
наружу. Эта сцена была забавной и сладострастной; он напряг себе член и заставил
мальчугана направить струю спермы на нос девочки; Герцог, который, благодаря длине
своего члена, был единственным, кто мог бы повторить эту сцену, устроил то же самое с
Зеламиром и Фанни. Мальчик пока еще не получал разрядки; таким образом Герцог был
лишен очень приятного эпизода, которым наслаждался Кюрваль. Дюрсе и Епископ
пристроили также около себя четырех детей и заставляли их сосать себя; никто не кончил,
и после короткой сиесты все прошли в гостиную для рассказов, где, когда все устроились
поудобнее, Дюкло продолжила нить своего повествования.
"С кем-либо другим, кроме вас, господа, -- сказала эта любезная девица, -- я не
отважилась бы затронуть тот сюжет повествования, который займет у нас всю эту неделю;
но каким бы распутным он не был, ваши вкусы мне прекрасно известны; вместо того,
чтобы бояться вам не понравиться, я, напротив, убеждена в том, что доставлю вам
приятное. Вы услышите, предупреждаю вас за ранее, ужасные мерзости, но ваши уши
созданы для подобного, вашим сердцам они нравятся, и они желают их; я
непосредственно приступаю к рассказу. В доме госпожи Фурнье у нас был один старый
клиент, которого называли, я не знаю, за что и почему, "кавалером", он имел обычай
являться каждый вечер в дом для одной простой, но в то же время странной церемонии:
расстегивал штаны и требовал, чтобы одна из нас, по очереди, испражнялась ему внутрь
штанов; тотчас же застегивал их и очень быстро выходил, унося этот груз. В то время, как
ему "это" поставляли, он напрягал себе член, но никто никогда не видел, чтобы он
кончил; никто также не знал, куда он уходил со своей "поклажей", упрятанной в штаны".
"О! Черт подери, -- сказал Кюрваль, который не мог ничего слышать без того, чтобы
не сделать то же самое. -- Я хочу, чтобы мне насрали в штаны и чтобы я сидел так весь
вечер". Приказан Луизон оказать ему эту услугу, старый распутник дал собранию
действенное представление о вкусе, о котором собрание только что выслушало рассказ.
"Ну, давай, продолжай, -- сказал он мадам Дюкло, усаживаясь на канапе, -- я вижу, что
прекрасная Алина, моя очаровательная подруга этого вечера испытывает неудобства от
этого дела; что касается меня самого, то я чувствую себя прекрасно". Дюкло продолжила
следующими словами:
"Предупрежденная обо все том, что должно было происходить у распутника, к
которому меня послали, я делалась мальчиком; а поскольку мне было всего двадцать лет и
у меня были красивые волосы и хорошенькая фигура, эта одежда была мне очень к лицу Я
предусмотрительно, перед тем, как выходить, сделала в штаны то, что господин
председатель только что приказал сделать в свои. Мой мужчина ждал меня в постели: я
подхожу, он два-три раза сладострастно целует меня в губы, говоря мне, что я самый
красивый мальчик, которого ему доводилось до сих пор видеть; продолжая хватать меня,
ом пытается расстегнуть мне штаны. Я делаю вид, что защищаюсь, с единственным
намерением посильнее разжечь его желание; он торопит меня, ему это удастся; но как мне
описать вам тот восторг, который охватывает его, как только он замечает "поклажу",
которую я несу, и тот пестрый рисунок, который все это вывело на моих ягодицах. "Как,
маленький негодник, -- говорит он мне, -- вы наделали себе в штанишки!... Разве можно
допускать такое свинство?" - И спустя мгновение, держа меня по-прежнему повернутой к
себе спиной со спущенными штанами, он возбуждает рукой себе член, делает толчки,
приклеивается к моей спине и выбрасывает струю спермы на эту "поклажу", засовывая
язык мне в рот".
"Как? -- сказал Герцог, -- он ничего не касался, не теребил руками ничего из того,
что вы знаете?" -- "Нет, сударь, -- отвечала госпожа Дюкло, -- я не скрываю от вас
никаких подробностей. Но немного терпения, мы постепенно придем к тому, что ни
имеете в виду".
"Пойдем посмотрим на одного забавного типа, -- сказала мне одна из моих товарок,
-- этому человеку не нужна девушка, он забавляется в одиночку". Мы идем к дырке, зная,
что в соседней комнате, куда он должен был прийти, стоял горшок под стулом с дыркой,
который нам четыре дня назад приказали наполнить и где должно было быть, по меньшей
мере, не менее дюжины какашек. Приходит наш герой; это был старый помощник
откупщика налогов лет семидесяти. Он запирается в комнате, идет прямо к горшку, в
котором кроются ароматы, коих он просил для своего наслаждения, берет его и, сев в
кресло, в течение часа любовно разглядывает богатства, обладателем которых его
сделали. Он вдыхает, трогает, берет в руки, вытаскивает одну за другой, чтобы получить
удовольствие и получше разглядеть. Наконец, придя и восторг, он вытаскивает из своих
штанов старую черную "тряпку", которую трясет изо всех сил; одной рукой он напрягает
себе член, другую засовывает в горшок, подносит к этому орудию ту пищу, которая
способна разжечь его желания; но оно не поднимается сильнее. Бывают моменты, когда
природа показывает себя такой норовистой, что восторги, которые вызывают у нас
наибольшее наслаждение, не могут ничего вырвать у нес. Напрасно старался наш гость,
ничего не напрягалось; благодаря толчкам, совершенным той самой рукой, которая была
вымазана испражнениями, происходит эякуляция: он напрягается, опрокидывается на
спину, дышит, вдыхает, трет свой член и кончает на кучу говна, которая доставила ему
такое наслаждение.
Еще один человек ужинал наедине со мной и пожелал, чтобы на стол поставили
двенадцать тарелок, наполненных тем же самым, вперемешку с тарелками с ужином. Он
обнюхивал их, вдыхал по очереди запах; мне же приказал возбуждать ему член после еды
на том блюде, которое показалось ему самым прекрасным.
Один молодой докладчик в Государственном Совете так мною платил за клизмы, что
все хотели принять его. Когда я оказывалась с ним, я получала их от него по семь, причем
все он ставил мне своей рукой. После каждой проходило несколько минут; мне надо было
подниматься на стремянку, он становился внизу, и я обрушивала на его член, который он
напрягал, весь поток, коим он только что поил мои кишки".
Легко можно себе представить, как весь вечер проходил в мерзостях подобного рода,
о которых вы услышали; в это легче поверить, если принять во внимание, что наших
четырех друзей объединил подобный вкус; лишь Кюрваля он завел дальше всех; трое
остальных были увлечены этим, впрочем, не меньше его. Восемь кучек дерьма маленьких
девочек были размещены среди блюд, поданных за ужином, а во время оргий все еще
более превзошли друг друга в деле с мальчиками; так закончился девятый день, окончание
которого было встречено с удовольствием, поскольку все тешили себя надеждой
услышать на следующий день более подробные рассказы о том предмете, который нежно
любили.
Десятый день.
Вспомните о том, что тщательно скрывалось вначале. Чем больше мы продвигаемся
вперед, тем лучше мы можем прояснить нашему читателю некоторые факты, которые
были вынуждены от него скрывать.
Теперь, например, мы можем сказать ему, какова была и утренних визитов в комнаты
к детям, по какой причине их показывали, когда обнаруживался какой-нибудь юный
"преступник" и ходе этих визитов, и какие наслаждения все вкушали в часовне':
участникам, к какому бы полу они не принадлежали, было строго-настрого запрещено
ходить в уборную без специального разрешения; эти нужды, сдерживаемые таким
образом, должны были удовлетворять нужду тех, кто их желал. Визит служил тому, чтобы
узнать, не нарушил ли кто-нибудь приказ: ответственный за месяц тщательно осматривал
все ночные горшки и, если находил хотя бы один из них полным, его хозяин тотчас же
записывался в книгу наказаний. Однако послабление существовало для тех мальчиков или
девочек, которые не могли больше сдерживать себя: это означало пойти незадолго до
обеда в часовню, из которой сделали уборную, огороженную так, что наши распутники
могли получать удовольствие, которое доставляло им созерцание удовлетворения этой
нужды; те же, кто могли сохранять "поклажу", теряли ее на протяжении дня таким
способом, который больше всего нравился друзьям. Был еще и другой мотив для
наказания. То, что называется "церемонией биде", совершенно не нравилось нашим
четырем друзьям: Кюрваль, к примеру, не мог вынести, чтобы те, с кем ему предстояло
иметь дело, мылись; Дюрсе -- то же самое; об этом и тот, и другой предупреждали
старуху, блюдущую пациентов, с которыми они предполагали позабавиться на
следующий день; этим субъектам не разрешалось ни при каких условиях мыться водой
или очищать себя любым другим способом; двое других относились к этому спокойно,
поскольку для них это было не принципиально; впрочем, если после предупреждения
быть грязным какой-нибудь субъект являлся чистым, он записывался в список для
наказаний. Так произошло с Коломб и Эбе в описываемое утро. Накануне они накакали во
время оргий; зная, что на следующий день они должны подавать кофе, Кюрваль, который
рассчитывал поразвлечься с обеими и даже предупредил, что заставит их пукать, --
потребовал, чтобы многие вещи остались в том состоянии, в каком были. Когда девочки
легли спать, они ничего этого не сделали. Во время визита Дюрсе был очень удивлен,
увидев их в образцовой чистоте; они извинились, сказав, что забыли о предупреждении;
тем не менее их имена были вписаны в книгу наказаний. В то утро не было выдано ни
одного разрешения на часовню. (Читателю угодно будет припомнить о том, что мы будем
подразумевать под этим в будущем). Все слишком хорошо предвидели необходимость в
этом для грядущего вечера.
В тот же день закончились уроки мастурбации для мальчиков; они стали
бесполезными, все мастурбировали, как самые ловкие парижские проститутки. Зефир и
Адонис в ловкости и легкости превосходили всех, и редко какой член не эякулировал до
крови, Напряженный такими проворными и нежными маленькими ручками. До кофе не
произошло ничего нового; кофе подавали Житон, Адонис, Коломб и Эбе. Эти четверо,
предупрежденные заранее, были напичканы всевозможной дрянью, которая лучше всего
может вызвать кишечные ветры, и Кюрваль, который намерился заставить их пукать,
получил огромное количество пуков. Герцог заставил Житона сосать себя, но маленькому
ротику никак не удавалось заглотить огромный член, который ему подсовывали. Дюрсе
сотворил мелкие изощренные гадости с Эбе, а Епископ отодрал Коломб в ляжки. Пробило
шесть часов, все прошли в гостиную, и госпожа Дюкло принялась рассказывать то, что вы
сейчас прочтете:
"В дом к мадам Фурнье прибыла новая товарка: в силу роли, которую она будет
играть в той страсти, что последует сейчас, она заслуживает того, чтобы я вам описала ее
хотя бы в общих чертах. Это была юная модистка, развращенная тем соблазнителем, о
котором я вам говорила ранее, рассказывая про дом госпожи Герои; он работал также и на
госпожу Фурнье. Девушке было четырнадцать лет, шатенка, с карими глазами, полными
огня, с маленьким личиком, самым сладострастным, какое только можно себе
представить, с кожей белой, как лилия, и нежной, как атлас, достаточно хорошо
сложенная, но все-таки немного полноватая; от этого легкого недостатка происходила
самая аппетитная, самая привлекательная, самая округлая, самая белая попка, которую
можно было найти в Париже. Мужчина, с которым она имела дело, как я наблюдала
сквозь дырку, был у нее первым; она была девственницей, совершенно точно -- со всех
сторон! Следует сказать, подобный лакомый кусочек предоставлялся лишь большому
другу дома: это был старый аббат де Фьервиль, известный как своим богатством, так и
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000