- Я и сама толком не знаю, но все мы сейчас тревожимся за друзей. Дядя
часто говорит, что сейчас время неспокойное, что фабрикантов здесь не любят.
- И я один из самых нелюбимых, не так ли? Вы не хотите говорить
открыто, а в глубине души опасаетесь, что я разделю участь Пирсона! Но ведь
он погиб у себя в доме - пуля влетела в окно в ту минуту, когда он
поднимался по лестнице в спальню.
- Энн Пирсон показывала мне пулю, застрявшую в двери, - печально
сказала Каролина, складывая на столике у стены свою накидку и муфту. - Не
забывайте, что вдоль всей дороги до Уинбери тянется живая изгородь, а возле
Филдхеда вам придется ехать через рощу. Возвращайтесь к шести часам или еще
раньше.
- Он вернется раньше, - заявила Гортензия. - Ну-с, девочка, теперь
повторяй свои уроки, а я тем временем замочу горох для супа.
И она вышла из комнаты.
- Так вы считаете, что я нажил себе много врагов, - заметил Мур, - и
уверены, что друзей у меня нет?
- Это неверно; у вас есть друзья, Роберт: ваша сестра, ваш брат Луи, -
еще не знакомый мне, - мистер Йорк, мой дядя, да и многие другие.
- Вам, наверное, трудно было бы назвать этих "многих других", - с
улыбкой возразил Мур. - Покажите-ка мне лучше свою тетрадь. Ого, да вы
старательны в чистописании! Вероятно, сестра моя требовательна и строга; она
старается сделать из вас примерную фламандскую школьницу. Что-то ждет вас в
жизни, Каролина? Пригодится ли вам французский язык, рисование, да и все,
чему вы еще обучитесь!
- Вы правильно сказали - чему я обучусь; что скрывать - пока Гортензия
со мной не занималась, мои знания были весьма скудными; а что ждет меня - не
знаю, наверное, буду хозяйничать в доме дяди до тех пор, пока...
Она замялась и умолкла.
- Пока что? Пока он не умрет?
- Ах, что вы! Нехорошо так говорить! У меня этого и в мыслях не было,
ведь ему всего пятьдесят пять лет. Нет, до тех пор, пока... пока у меня не
появятся другие обязанности.
- Весьма неопределенное будущее! И оно вас удовлетворяет?
- Прежде удовлетворяло. Дети, как известно, ни над чем не задумываются,
а живут только в своем особом фантастическом мирке. Но теперь мне этого уже
недостаточно.
- Почему?
- У меня нет денег, я ничего не зарабатываю.
- Ах вот оно что, Лина, и вам тоже хочется зарабатывать деньги?
- Да, мне хотелось бы работать; будь я мальчиком, все было бы проще, я
могла бы с легкостью научиться настоящему делу и проложить себе дорогу в
жизни.
- Любопытно - что же это за дорога?
- Я могла бы научиться вашему ремеслу, ведь вы все-таки мой родственник
и не отказались бы обучить меня кое-чему. Я бы вела конторские книги и
переписку во время ваших отлучек. Я знаю, вы стремитесь разбогатеть и
выплатить долги вашего отца, вот я и помогла бы вам нажить состояние.
- Помогли бы мне? Вам следовало бы думать о самой себе.
- Я так и делаю. Но неужели люди должны думать только о себе?
- О ком же еще думать? О ком я смею думать? Бедные не должны быть щедры
на чувства, им следует их ограничивать.
- Нет, Роберт...
- Да, Каролина. В бедности поневоле становишься эгоистичным, мелочным,
вечно недовольным. Бывает, правда, что сердце бедняка, согретое лучами
любви, готово пустить свежие побеги, подобно вешней зелени в саду; оно
чувствует, что для него настала пора одеться молодой листвой, может быть,
расцвести, но бедняк не смеет поддаваться обольщению, он обязан воззвать к
благоразумию, которое своим холодным, как северный ветер, дыханием заморозит
это цветение.
- Что же, в хижинах счастье невозможно?
- Видите ли, я имею в виду не привычную бедность рабочего, но
стесненное положение человека в долгах. Образ промышленника, живущего в
неослабной борьбе и напряжении, изнемогающего от забот, всегда стоит перед
моим взором.
- Забудьте о своих тревогах, надейтесь на удачу; вас слишком неотвязно
терзают одни и те же мысли. Не сердитесь на мою смелость, но мне кажется,
что ваше представление о счастье не совсем правильно, так же как не совсем
правильно, не совсем справедливо...
Она замялась.
- Я слушаю вас внимательно.
- Ваше обращение (смелее! Надо же сказать правду!), не отношение, а
именно обращение со здешними рабочими...
- Вам давно хочется поговорить со мной об этом, Каролина?
- Давно.
- Я, может быть, несколько суров с ними, но это оттого, что сам я
человек молчаливый, замкнутый, мрачный, а вовсе не от гордости. Да и мне ли
гордиться в моем положении?
- Но ваши рабочие - это живые люди, а не бездушные предметы, как ваши
станки и стригальные машины. Со своими вы ведь совсем другой.
- Для своих я не чужеземец, каким меня считают йоркширские мужланы. Я
мог бы, конечно, разыгрывать из себя доброжелателя, но притворство не мое
forte*. Я считаю их неразумными и тупыми; они чинят всевозможные препятствия
на моем пути к успеху. Я обращаюсь с ними по справедливости - как они того
заслуживают.
--------------
* Сильная сторона (итал.).
- Тогда трудно рассчитывать, что вы завоюете их расположение!
- Я к этому и не стремлюсь.
- Увы!
Юная наставница тяжело вздохнула и покачала головой; видно было, что ей
очень хочется в чем-то убедить своего кузена, но она бессильна это сделать.
Склонив голову над грамматикой, она принялась искать урок, заданный ей на
сегодня.
- Боюсь, что я не особенно добрый и привязчивый человек, Каролина. Мне
достаточно привязанности немногих.
- Роберт, не будете ли вы так любезны очинить мне два-три перышка?
- Пожалуйста, и вдобавок разлиную вам тетрадку, а то у вас строчки
всегда ложатся косо... Вот так... теперь давайте перья. Вам очинить их
тонко?
- Как вы всегда чините для меня и Гортензии; не с широкими концами, как
для себя.
- Будь я учителем, как Луи, я остался бы дома и посвятил бы все утро
вам и вашим занятиям. А мне придется провести весь день на складе шерсти
Сайкса.
- Но вы заработаете много денег.
- Скорее потеряю их.
Когда он кончил чинить перья,ккалитке подвели оседланную и
взнузданную лошадь.
- Вот и Фред уже меня ждет, пора идти; посмотрю только, как в нашем
садике хозяйничает весна.
Он вышел в сад. Там, у фабричной стены, на солнце расцветала ласкающая
взгляд полоса свежей зелени и цветов - подснежники, крокусы, даже примулы.
Мур нарвал букетик, вернулся в гостиную, достал из рабочей шкатулки сестры
шелковинку, перевязал его и положил на письменный стол перед Каролиной.
- Всего хорошего!
- Спасибо, Роберт, какая прелесть! На цветах словно сверкают еще
отблески солнца и лазурного неба! Всего хорошего!
Мур направился к выходу. Внезапно он остановился в дверях, как бы
собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказал; потом вышел за калитку
и уже сел было на лошадь и вдруг соскочил с седла, бросил поводья
Мергатройду и вернулся в комнату.
- Я забыл взять перчатки, - заметил он, подойдя к столику у двери. -
Кстати, вас ждут сегодня вечером какие-нибудь неотложные дела, Каролина? -
добавил он как бы между прочим.
- У меня их не бывает; я обещала, правда, связать детские носочки для
благотворительной корзинки попросьбе миссис Рэмсден,но это может
подождать.
- Ох уж эта корзинка!.. Название, правда, ей дано подходящее, нельзя и
представить себе ничего более благотворительного, чем ее вещицы и цены; по
вашей лукавой улыбке я вижу, что вы и сами это понимаете. Итак, забудьте о
вашей корзинке и оставайтесь на весь день у нас. Это немного развлечет вас,
а дядюшка, надеюсь, не заплачет в одиночестве?
Каролина улыбнулась.
- Разумеется, нет.
- Что ему сделается, старому вояке! - пробормотал Мур. - Словом,
оставайтесь у нас; пообедаете с Гортензией, ей это будет приятно, а я
вернусь сегодня пораньше, и вечером мы почитаем вслух. Луна восходит в
половине девятого, и в девять я провожу вас домой. Согласны?
Она кивнула головой, и глаза ее вспыхнули радостью.
Мур помедлил еще немного. Он наклонился над письменным столом и
заглянул в грамматику Каролины, повертел в руках перо, затем букет; у ворот
лошадь от нетерпения била копытом; Мергатройд покашливал и крякал у калитки,
недоумевая, что могло задержать его хозяина.
- Всего хорошего, - повторил Мур и наконец ушел.
Минут десять спустя вошла Гортензия и очень удивилась, увидев, что
Каролина даже не раскрыла учебника.
ГЛАВА VI
Кориолан
Ученица Гортензии была в то утро на редкость рассеянной. Она поминутно
забывала объяснения своей наставницы и со смиренным видом выслушивала вполне
заслуженные выговоры. Она сидела у окна, залитая лучами солнца, которое,
казалось, дарило ей вместе с теплом и частицу светлой радости, - оттого-то
она и выглядела такой счастливой и кроткой. В эту минуту нельзя было не
залюбоваться ею.
Природа не обидела эту девушку красотой. Чтобы полюбить ее, не
требовалось долгое знакомство, она с первого взгляда располагала к себе.
Девически стройная,гибкаяилегкая фигурка поражала изяществом и
соразмерностью линий; лицо было нежное и выразительное, тонко очерченный
рот, бархатистая кожа; прекрасные большие глаза излучали сияние, проникавшее
в душу человека и будившее теплое чувство. Она красиво причесывала свои
густые шелковистые каштановые волосы, - локоны рассыпались по плечам в
живописном беспорядке, что очень шло ей, - и одевалась со вкусом. Каролина
не гналась за модой, но ее непритязательные, сшитые из недорогих тканей
платья хорошо сидели на ее тонкой фигурке и по тонам гармонировали с нежным
цветом лица. Сейчас на ней было зимнее шерстяное платье того же оттенка, что
и каштановые волосы; его украшала только розовая лента, подложенная под
небольшой круглый воротничок и спереди завязанная бантом.
Вот вам портрет Каролины Хелстоун. Что касается свойств ее ума и
характера, то они проявятся в свое время.
Историю ее жизни можно рассказать в двух словах. Родители Каролины
вскоре после рождения дочери расстались из-за несходства характеров. Мать ее
приходилась сводной сестрой отцу Мура,такчтоКаролина считалась
родственницей Роберта, Луи и Гортензии, хотя кровного родства между ними не
было. Отец ее, брат Хелстоуна, был из тех людей, о которых их близкие
предпочитают не вспоминать, после того как смерть разрешит все земные споры.
Жена была несчастлива с ним. Слухи о его семейной жизни, вполне правдивые,
придали вид достоверности ложным слухам, ходившим о его брате, - человеке
куда более добропорядочном. Каролина совсем не знала своей матери, она была
увезена от нее в младенчестве и с тех пор ни разу ее не видала. Отец ее умер
сравнительно молодым, и вот уже несколько лет ее единственным опекуном был
дядя, мистер Хелстоун. Однако ни по складу характера, ни по привычкам он не
годился в воспитатели юной девушке; он мало заботился об ее образовании, да,
пожалуй, и вовсе не позаботился бы, если бы она сама, видя, что никто ею не
занимается, не встревожилась и не попросила дядю дать ей возможность
приобрести хоть какие-нибудь знания... Каролине было грустно сознавать, что
она невежественна, менее образованна, чем девушки ее круга, и когда приехала
ее родственница Гортензия Мур, она с радостью воспользовалась любезным
предложением научить ее французскому языку и рукоделию. Мадемуазель Мур тоже
была довольна - эти занятия придавали ей вес; кроме того, ей нравилось
командовать послушной и понятливой ученицей. Мнение Каролины о себе самой
как о неразвитой и даже невежественной девушке она полностью разделяла и
потому, видя, что ученица ее делает большие успехи, приписала это отнюдь не
ее способностям и усердию, а только своему умению преподавать; даже
обнаружив, что Каролина, не получившая систематического образования, все же
обладает довольно разнообразными, хотя и случайными познаниями, она не
удивилась, ибо решила, что девушка, сама того не замечая, почерпнула эти
ценные крупицы знания от нее же - из бесед; она продолжала так думать даже
после того, как обнаружилось, что ученице известно о некоторых предметах
много больше, чем самой наставнице; это было уже совсем не логично, но
разуверить Гортензию никому бы не удалось.
Мадемуазель гордилась своим esprit positif* и питала пристрастие к
сухому методу обучения, который она неукоснительно применяла, занимаясь со
своей юной кузиной. Она заставляла ее усердно зубрить французскую грамматику
и заниматься бесконечными analyses logiques**, самым полезным, по ее мнению,
упражнением в языке. Все эти "analyses" основательно докучали Каролине; ей
казалось, что отлично можно было бы изучить французский язык, не тратя
столько времени на propositions principales, et incidentes*** и прочие
тонкостифранцузского синтаксиса.Иногда,совсемзапутавшись,она
отправлялась за советом к Роберту (без ведома Гортензии, которая нередко
чуть не полдня просиживала у себя наверху, неизвестно зачем роясь в комодах,
раскладывая, укладывая и перекладывая свои вещи), и все непонятное сразу
становилось ясным. Мур обладал ясным логическим умом; стоило ему заглянуть в
книгу - и маленьких трудностей как не бывало; в одну минуту он все объяснял,
в двух словах разрешал все загадки. "Вот если бы Гортензия так преподавала,
- думала Каролина,-насколько быстрее можно было бы все узнать!"
Поблагодарив кузена улыбкой, полной восхищения и благодарности, и, как
всегда, не поднимая глаз, Каролина неохотно возвращалась в белый домик и,
заканчивая упражнение или решая задачу (мадемуазель Мур преподавала ей и
арифметику), досадовала, что не родилась мальчиком, - Роберт взял бы ее
тогда в помощники и сидела бы она около него в конторе, вместо того чтобы
сидеть с Гортензией в гостиной.
--------------
* Положительный ум (франц.).
** Логический разбор (франц.).
*** Предложения главные и придаточные (франц.).
Иногда, правда, очень редко, она проводила в домике целый вечер. Однако
Мур не всегда бывал с ними: он уезжал на базар или к мистеру Йорку или сидел
в соседней комнате, занятый деловым разговором с посетителем; но когда он
бывал свободен, то посвящал свой досуг Каролине. Тогда вечерние часы
пролетали быстро, словно на светлых крыльях, увы, слишком быстро.
Во всей Англии не найти было уголка приятнее этой гостиной, когда в ней
собирались Каролина, Гортензия и ее брат. Гортензию в те минуты, когда она
не преподавала, не сердилась, не стряпала, нельзя было назвать женщиной
неприятной. К вечеру она обычно становилась добрее и обращалась ласковее со
своей молоденькой родственницей-англичанкой; если же ее просили спеть
что-нибудь под аккомпанемент гитары, она и совсем смягчалась и приходила в
прекрасное расположение духа; к тому же играла она неплохо и обладала
приятным голосом, так что слушать ее можно было с некоторым удовольствием, -
именно некоторым, ибо присущий ей церемонный и натянутый вид и тут не
оставлял ее и портил впечатление.
Мур, отдыхая от обычных забот, хотя и не казался особенно оживленным,
но с удовольствием смотрел на Каролину, слушал ее болтовню, охотно отвечал
на ее вопросы. Каролине доставляло удовольствие быть около него, сидеть
рядом с ним, говорить и даже просто смотреть на него; а если ему случалось
развеселиться, то он становился почти приветливым, внимательным и любезным.
К сожалению,на следующее же утро он снова замыкался в себе.
По-видимому, эти тихие семейные вечера были ему по душе, но он почти никогда
не высказывал желания повторить их. Это очень озадачивало его неискушенную
кузину. "Если бы у меня была возможность доставлять себе радость, я бы
делала это как можно чаще, пользуясь любым случаем", - говорила она себе.
Однако сама она не решалась следовать этому правилу; как ни радовали ее
вечера, проведенные в белом домике, она никогда не ходила туда без
приглашения. И даже если ее приглашала Гортензия, а Роберт не поддерживал
сестру или поддерживал, но не очень настойчиво, девушка отказывалась.
Сегодня же утром он впервые сам предложил ей остаться; вдобавок он так
ласково говорил с ней, что Каролина почувствовала себя счастливой, и это
счастливое настроение не покидало ее весь день.
Утро прошло как обычно: Гортензия хлопотливо бегала из кухни в столовую
и обратно, то отчитывая Сару, то проверяя упражнения, заданные Каролине. Но
даже если девушка безупречно знала урок, она никогда ее не хвалила,
придерживаясь правила, что уважающей себя учительнице не подобает хвалить
ученицу и что необходимо всегда бранить ее; мадемуазель Мур полагала, что
бесконечные замечания только укрепляют авторитет преподавателя; и если в
ответе ученицы нельзя было обнаружить ни одной ошибки, она находила изъяны в
ее манере держаться, наружности, одежде или выражении лица.
Обычная сцена разразилась по поводу обеда, когда Сара, внеся наконец
суповую миску, в сердцах чуть не бросила ее на стол, всем своим видом как бы
говоря: "В жизни не подавала такой гадости! Собаки и те есть не станут!"
Однако обед, столь презираемый Сарой, был довольно вкусен; на первое
суп-пюре из сушеного гороха, который мадемуазель готовила, непрерывно сетуя
на то, что в этой разнесчастной Англии не найти белых бобов. На второе мясо,
неизвестно какое -вероятно, смесь, перемешанное с кусочками хлеба,
запеченное в тесте и своеобразно, но вкусно и остро приправленное; это
замысловатое блюдо, поданное с гарниром мелко нарубленной зелени, отнюдь не
было несъедобным. Обед завершал пирог с вареньем, приготовленный на патоке
вместо сахара по особому рецепту, унаследованному госпожой Жерар Мур от ее
бабушки.
Каролина охотно ела эту бельгийскую стряпню, столь непохожую на ее
обычный стол; и хорошо, что это было так, - выкажи она неодобрение, она
навсегда лишилась бы благосклонности Гортензии, которая простила бы что
угодно, только не отвращение к своему национальному блюду.
После обеда Каролине удалось уговорить свою наставницу подняться наверх
и переодеться, однако это потребовало умелого подхода. Намекнуть, что
папильотки, юбка и блуза отнюдь не украшают женщину и что их нужно снять,
было бы непростительной ошибкой и только привело бы к обратному: Гортензия
из упрямства не снимала бы их весь день. Осторожно обходя все подводные
камни и водовороты, Каролина под благовидным предлогом увела свою наставницу
наверх, в спальню, и убедила ее переодеться, чтобы не подниматься вторично;
и пока мадемуазель произносила торжественную проповедь в осуждение женских
прихотей по части нарядов, ставя себе в заслугу свое пренебрежение к
капризам моды, Каролина сняла с нее блузу, облачила ее в приличное платье,
прикрепилаворотничок,пригладила волосыипревратила вдовольно
благообразную женщину.ОднакоГортензия настойчиво пожелаласделать
завершающие штрихи сама, а эти завершающие штрихи в виде плотной косынки,
завязанной под самым горлом, и большого черного, как у служанки, фартука
сразу все испортили.Мадемуазель ни под каким видом не соглашалась
показываться в своем собственном доме без этой плотной косынки и широченного
фартука: первая была атрибутом строгой нравственности, - она считала
неприличным ходить с открытой шеей; второй - отличительным признаком хорошей
хозяйки, - она как будто и вправду верила, что, нося фартук, экономит деньги
своего брата. Гортензия преподнесла Каролине косынку и фартук, сшитые своими
руками;иединственная серьезная ссорамежду кузинами,оставившая
неизгладимую обиду в душе старшей, возникла из-за того, что младшая отвергла
эти изысканные подарки.
- Я ношу закрытые платья с воротничками и совсем задохнусь, если надену
еще и косынку; а мои короткие фартучки ничуть не хуже, чем этот длинный, и
мне не хочется их менять.
Упрямая мадемуазель Мур безусловно настояла бы на своем, заставив
Каролину одеваться по своему вкусу, если бы ее брат, случайно услыхав их
разговор, не вмешался, заявив, что, по его мнению, Каролине вполне подходят
ее короткие фартуки и что ей, совсем еще девочке, незачем носить косынку,
тем более что ее длинные локоны закрывают плечи.
Мнение Роберта было законом, и сестра уступила скрепя сердце; но втайне
она не одобряла кокетливые, опрятные платья Каролины, так же как и
женственное изящество ее облика; побольше простоты, побольше степенности -
вот что было, по ее мнению, beaucoup plus convenable*.
--------------
* Гораздо приличнее (франц.).
После обеда дамы занялись шитьем. Мадемуазель, как и большинство
бельгийских дам, была искусной рукодельницей. Бесчисленные часы, посвященные
тонким вышивкам, утомительному для глаз плетению кружев, затейливой вязке
или больше всего искусной штопке чулок, не представлялись ей потерей
времени. Она могла просидеть целый день за штопкой двух-трех дырочек и,
заштопав их, чувствовать, что ее миссия достойно выполнена. Для Каролины же
было сущей мукой обучаться этой сложной манере штопания и аккуратно класть
стежок за стежком, подражая ткани чулка; это утомительнейшее занятие
считалось как самой Гортензией, так и всеми ее предками по женской линии
одной из первых обязанностей женщины. Ей и самой еще в ту пору, когда она
носила детскую coif* на темной головке, дали в руки изорванный чулок,
штопальную иглу и нитки; когда ей было всего лишь шесть лет, ее мать с
гордостью показывала дамам hauts faits** дочери по части штопки, и,
естественно, что, обнаружив полное невежество Каролины в столь важном
искусстве, она готова была заплакать от жалости к несчастной девушке,
воспитанием которой столь преступно пренебрегали.
--------------
* Шапочку (франц.).
** Искусство (франц.).
Не теряя времени, она извлекла никуда не годную пару чулок с начисто
сношенными пятками и засадила свою родственницу за починку; но хотя с того
знаменательного дня прошло уже целых два года, эта пара чулок все еще не
покинула рабочей сумочки Каролины. Делая по нескольку рядов каждый день, она
видела в этом занятии наказание за свои грехи и не раз уже готова была
бросить чулки в огонь; однажды Мур увидел, как она томится и вздыхает над
ними, и предложил тайно предать их сожжению у себя в конторе, но Каролина
понимала, что это не поможет, - Гортензия тотчас же найдет новую, быть может
еще более сношенную пару, а потому лучше из двух зол выбрать меньшее.
Обе женщины просидели за шитьем немало часов; наконец у младшей устали
глаза и пальцы и она вся поникла. Небо во второй половине дня заметно
потемнело; пошел проливной дождь. Каролину втайне терзала тревога, что Сайкс
или Йорк уговорят Мура подождать в Уинбери, пока не пройдет дождь, а он лил
все сильнее. Вот уже пробило пять часов, стрелка двинулась дальше, а дождь
все не переставал; в ветвях деревьев, осенявших крышу дома, шелестел ветер.
Сгущались сумерки, огонь в камине горел багровым пламенем.
- Теперь не прояснится, пока не взойдет луна, - заметила мадемуазель
Мур, - значит, брат до тех пор не вернется, да и незачем ему возвращаться.
Давай-ка пить кофе, ждать его бесполезно.
- Я устала, можно мне теперь отложить работу?
- Конечно, уже стемнело, и ты все равно не сможешь делать ее как
следует. Положи шитье аккуратно в сумочку да пойди на кухню и попроси Сару
принести gouter.
- Но ведь шести часов еще нет. Роберт может и приехать.
- Не приедет он, говорю тебе. Я всегда предвижу, как он поступит, уж я
знаю своего брата.
Всемизвестно,кактягостнанеопределенностьикакгорько
разочарование. Каролина послушно направилась на кухню. Сара, сидя у стола,
шила платье.
- Вас просят принести кофе, - безучастно сказала молодая девушка; она
подсела к кухонному столу, склонила голову и замерла.
- Что это вы такая грустная, мисс? Ваша кузина совсем замучила вас
работой. Как ей только не стыдно!
- Вовсе нет, Сара! - коротко ответила Каролина.
- Как бы не так. Вот вы готовы заплакать, и все потому, что просидели
не сходя с места целый день. И котенок бы затосковал, если бы его держали
взаперти.
- Сара, в непогоду ваш хозяин, наверное, задерживается в городе?
- Да, почти всегда. Но только не сегодня.
- Что вы хотите сказать?
- А то, что он уже вернулся. Сама видела минут пять тому назад, когда
ходила за водой, как Мергатройд вел его лошадь во двор. Сейчас он, кажется,
в конторе с Джо Скоттом...
- Да вы ошиблись...
- С чего это мне ошибаться? Разве я не знаю его лошадь?
- Но вы не видели его самого?
- Нет, зато слышала его голос. Он говорил Джо Скотту, что уже насчет
всего распорядился и не пройдет и недели, как на фабрику прибудут новые
машины, и что на этот раз он потребует для их охраны четырех солдат из
гарнизона Стилбро.
- Сара, это вы платье шьете?
- Да, хорошо получается?
- Превосходно! Вот что: вы готовьте кофе, а я скрою вам этот рукав. У
меня найдется и отделка, - узенькая атласная ленточка подходящего цвета, - я
ее вам подарю.
- Вы очень добры, мисс.
- Поторопитесь, милая; но сперва поставьте к огню его туфли, он,
конечно, захочет снять сапоги. Вот и он, я слышу его шаги.
- Мисс, да вы не так кроите!
- Верно, верно, но я только еще надрезала, ничего страшного.
Дверь в кухню отворилась, и вошел Мур, промокший и озябший. Каролина
оторвалась было от материи, но сейчас же опять склонилась над работой,
словно хотела скрыть лицо и придать ему спокойное выражение; однако это ей
не удалось, и когда глаза их встретились, она вся сияла радостью.
- А мы вас уже не ждали, меня уверили, что вы задержитесь.
- Но я обещал вам вернуться пораньше, и уж вы-то, надеюсь, меня ждали?
- Нет, Роберт, и я уже отчаялась, ведь шел такой дождь. Но вы промокли,
озябли, скорей переоденьтесь; если вы простудитесь, я... мы все будем
виноваты.
- Я не промок, ведь я был в плаще. Все, что мне нужно, - это сухие
туфли... До чего же приятен огонь после того, как проедешь несколько миль
под дождем и ветром.
Мур стоял рядом с Каролиной у плиты, грелся, наслаждаясь благодатным
теплом, и смотрел на медную посуду, блестевшую на полке. Случайно опустив
взгляд, он увидел раскрасневшееся личико, обрамленное шелковистыми прядями
волос, сияющие от счастья лучистые глаза. Сары в эту минуту в кухне не было
- она понесла поднос в гостиную и теперь выслушивала там очередной выговор
хозяйки.
Мур положил руку на плечо кузины, наклонился к ней и поцеловал в лоб.
- Ах, - вырвалось у нее, словно этот поцелуй придал ей смелости, - я
чувствовала себя такой несчастной, когда думала, что вы не приедете. Зато
теперь я счастлива! А вы счастливы, Роберт? Вам приятно возвращаться домой?
- Да, - во всяком случае сегодня.
- Вы в самом деле не думаете больше о машинах, о делах, о войне?
- Сейчас нет.
- Значит, вам уже не кажется, что ваш домик слишком тесен и беден для
вас?
- В эту минуту нет.
- И вас уже не печалит мысль, что богатые и влиятельные люди забыли о
вас?
- Хватит, Лина. Вы напрасно думаете, что я добиваюсь милостей сильных
мира сего. Мне нужны только деньги, прочное положение, успех в делах.
- Вы всего добьетесь своими достоинствами и талантом. Вам суждено стать
большим человеком - и вы им станете!
- Если вы говорите от чистого сердца, то укажите мне способ достичь
такого благополучия. Впрочем, я и сам знаю этот способ не хуже вас, но
выйдет ли что из моих усилий? Боюсь, что нет!.. Мой удел - бедность,
невзгоды, банкротство. Жизнь совсем не такая, какой она представляется вам,
Лина.
- Но вы такой, каким мне кажетесь.
- Нет, не такой.
- Значит, лучше?
- Гораздо хуже.
- Нет, лучше, я знаю: вы хороший.
- Откуда вам это известно?
- Я вижу это по вашему лицу; и я чувствую, что вы на самом деле такой.
- Вы это чувствуете?
- Да, всем сердцем.
- Вот как! Ваше суждение обо мне, Лина, идет от сердца, а должно бы
идти от головы.
- И от головы тоже; и тогда я горжусь вами, Роберт. Вы и не
представляете себе, что я о вас думаю!
Смуглое лицо Мура покраснело; легкая улыбка скользнула по его сжатым
губам, глаза весело заискрились, но он решительно сдвинул брови.
- Не преувеличивайте моих достоинств, Лина. Мужчины в большинстве
случаев порядочные негодяи и весьма далеки от вашего представления о них; я
не считаю себя ни выше, ни лучше других.
- А иначе я бы вас на уважала, именно ваша скромность и внушает мне
уверенность в ваших достоинствах.
- Уж не льстите ли вы мне?
Он порывисто повернулся к ней и стал внимательно вглядываться в ее
лицо, словно стремясь прочесть ее мысли.
Она засмеялась и только мягко уронила "нет", как бы не считая
необходимым оправдываться.
- Вам все равно, что я об этом думаю?
- Да...
- Вам так ясны ваши намерения?
- Мне кажется, да.
- А каковы же они, Каролина?
- Высказать то, что у меня на душе, и заставить вас лучше думать о
самом себе.
- Убедив меня в том, что моя кузина - мой искренний друг?
- Вот именно; я - ваш искренний друг, Роберт.
- А я... впрочем, время и обстоятельства покажут, кем я смогу стать для
вас.
- Надеюсь, не врагом, Роберт?
Мур не успел ответить - в эту минуту Сара и ее хозяйка распахнули дверь
в кухню, обе в сильном волнении. Пока мистер Мур беседовал с мисс Хелстоун,
у них возник спор относительно cafe au lait*. Сара утверждала, что в жизни
еще не видела такой бурды и что варить кофе в молоке - это расточать
понапрасну дары божьи; что кофе должно прокипеть в воде, - так уж ему
положено. Мадемуазель же утверждала, что это - un breuvage royl** и что Сара
по серости своей не способна оценить его.
--------------
* Кофе, сваренное на молоке (франц.).
** Королевский напиток (франц.).
Мур и Каролина перешли в гостиную; Гортензия еще с минуту задержалась
на кухне, дав Каролине возможность повторить свой вопрос: "Надеюсь, не
врагом, Роберт?", и Муру серьезно ответить ей тоже вопросом: "Возможно ли
это?" Затем он сел за стол, усадив Каролину рядом с собой.
Каролина едва слышала полные негодования речи Гортензии; пространные
тирады относительно conduite ingigne de cette mechante creature* почти не
достигали ее ушей, сливаясь со звоном посуды. Роберт вначале посмеивался,
затем очень мягко и ласково принялся успокаивать сестру, предлагая ей взять
в служанки любую девушку из фабричных работниц; правда, они вряд ли ей
подойдут, так как большинство из них не имеет никакого понятия о ведении
домашнего хозяйства; дерзкая, своевольная Сара, по всей вероятности, не хуже
большинства женщин ее сословия.
--------------
* Гнусного поведения этой злой девчонки (франц.).
Мадемуазель с этим согласилась: по ее мнению, ces paysannes Anglaises
etait toutes insupportables*, и она многое отдала бы, чтобы иметь в
услужении bonne cuisiniere Anversoise** в высоком чепце, короткой юбочке и
подобающих служанке скромных сабо, - девушку куда более приятную, чем эта
наглая кокетка в пышном платье с сборками и даже без чепца на голове! Сара,
не разделяя мнения св. Павла, что "женщине непристойно ходить с непокрытой
головой", решительно отказывалась прятать под полотняным или муслиновым
чепцом свои пышные золотистые волосы и любила укладывать их в высокую
прическу, скрепляя сзади изящным гребнем, а по воскресеньям еще и завивала
спереди.
--------------
* Все английские крестьянки невыносимы (франц.).
** Хорошую кухарку из Антверпена (франц.).
- А и в самом деле, не выписать ли тебе служанку из Антверпена? -
предложил Мур; суровый на людях, он был, в сущности, очень добрым человеком.
- Merci du cadeau!* - был ответ. - Антверпенская девушка не выдержит
здесь и десяти дней, ее спугнут насмешки фабричных coquines**. - Затем,
смягчившись, она добавила: - Ты очень добр, дорогой брат, прости, что я
погорячилась, но уж очень мне тяжко приходится; что ж, видно, так мне
суждено; помнится, и незабвенная наша матушка немало с ними мучилась, хотя к
ее услугам были лучшие служанки Антверпена. Служанки всегда и везде народ
испорченный и грубый.
--------------
* Спасибо за подарок! (франц.)
** Негодяек (франц.).
Мур тоже помнил кое-что о страданиях незабвенной матушки; она была ему
хорошей матерью, и он чтил ее память, но не мог забыть и о том, сколько жару
задавала она у себя на кухне в Антверпене так же вот, как и преданная ему
сестрица здесь, в Англии. Поэтому он промолчал, и разговор оборвался, а как
только посуда была убрана, Мур принес Гортензии ноты и гитару, чтобы немного
утешить ее, - он знал, что это было лучшим средством ее успокоить, когда она
выходила из себя, - заботливо расправил у нее на шее ленту и попросил спеть
любимые песни их матери.
Ничто не действует на человека столь благотворно, как участие; раздоры
в семье ожесточают, а согласие смягчает. Гортензия, довольная и благодарная
брату, выглядела в ту минуту даже изящной и почти красивой: кислое выражение
лица исчезло, его сменила sourire plein de bonte*. Она с большим чувством
спела несколько песен. Они напомнили ей о матери, к которой она питала
искреннюю привязанность, напомнили о днях ее юности. Она заметила, что
Каролина слушает ее с простодушным удовольствием, и еще больше повеселела. А
восклицание: "Если бы я могла петь и играть, как Гортензия!", вырвавшееся у
Каролины, окончательно довершило метаморфозу и сделало мадемуазель Мур
очаровательной до конца вечера.
--------------
* Улыбка, полная доброты (франц.).
Правда, Каролине пришлось выслушать небольшое поучение о том, что
только хотеть недостаточно, что необходимо добиваться желаемого. Было
сказано, что подобно тому как Рим был построен не в один день, так же и
музыкальное образование мадемуазель Мур было приобретено не за одну неделю и
не только благодаря желанию, - для этого потребовалось немало усилий; она
всегда славилась усердием, прилежанием, и учителя отмечали в ней редчайшее и
приятнейшее сочетание таланта и трудолюбия. Мадемуазель всегда становилась
словоохотливой, как только речь заходила о ее достоинствах.
Наконец,исполнившисьблаженногосамодовольства,умиротворенная
Гортензия взялась за вязание. Вечером, при спущенных шторах, озаренная ярко
пылавшим камином и мягким светом лампы, маленькая гостиная выглядела веселой
и уютной. Это, видимо, чувствовали все трое, и все они казались счастливыми.
- Чем же нам теперь заняться, Каролина? - спросил Мур, снова садясь
возле своей кузины.
- Чем же нам заняться, Роберт? - шутливо повторила она. - Решайте сами.
- Не сыграть ли в шахматы?
- Нет.
- В триктрак или в шашки?
- Нет, нет, оба мы не любим таких игр, когда приходится молчать.
- Пожалуй, вы правы; так посплетничаем?
- О ком? Мы никем не интересуемся настолько, чтобы разбирать его по
косточкам.
- Что верно, то верно. Может быть, это звучит нелюбезно, но должен
признаться, меня никто не интересует.
- И меня тоже. Но вот что странно: хотя нам не нужен сейчас третий, то
есть я хочу сказать четвертый, - она поспешно бросила смущенный взгляд на
Гортензию, - как все счастливые люди, мы эгоистичны и нам нет дела до
остального мира, все же нам приятно было бы кинуть взгляд в прошлое, вызвать
к жизни тех, кто проспал не один век в могилах, - хотя и от их могил,
наверное, давно уже не осталось и следа, - услышать их голос, узнать их
мысли, их чувства.
- Кого же мы выберем в собеседники? И на каком языке будет он говорить?
На французском?
- Нет, ваши французские предки не умеют говорить таким возвышенным,
торжественным и в то же время волнующим сердце языком, как ваши английские
праотцы. На сегодняшний вечер вы станете чистокровным англичанином. Вы
будете читать английскую книгу.
- Старинную книгу?
- Да, старинную книгу, любимую вами, а я выберу в ней то, что созвучно
вашей натуре. Книга эта разбудит вашу душу и наполнит ее музыкой, подобно
искусной руке, коснется струн вашего сердца, и струны эти зазвучат; ваше
сердце, Роберт, - это лира, но жребий ваш не исторгает из него сладостных
звуков, подобно менестрелю; оно часто молчит; пусть же великий Вильям
коснется его, и струны зазвучат прекрасными английскими мелодиями.
- Вы хотите, чтобы я читал Шекспира?
- Вы должны приобщиться к его мыслям и услышать его голос своим
сердцем; вы должны принять в свою душу частицу его души.
- Словом, это чтение должно сделать меня чище и возвышеннее? Должно
повлиять на меня так, как влияют проповеди?
- Оно должно взволновать вас, вызвать в вас новые чувства; вы должны
увидеть себя во всей полноте: не только свои хорошие, но и дурные, темные
стороны...
- Dieu! Que dit-elle!* - воскликнула Гортензия. Она считала петли, не
прислушиваясь к разговору, но эти два слова неожиданно резанули ей слух.
--------------
* Что такое она говорит! (франц.)
- Оставь ее, сестра, пусть говорит свободно все, что ей хочется, - она
любит пожурить твоего брата, но меня это очень забавляет, так что не мешай
ей.
Каролина тем временем взобралась на стул, порылась в книжном шкафу и,
найдя нужную книгу, снова подошла к Роберту.
- Вот вам Шекспир, - сказала она, - и вот "Кориолан". Читайте, и пусть
чувства, которые он пробудит в вас, откроют вам, как велики вы и как
ничтожны.
- А вы садитесь рядом со мной и поправляйте меня, если я буду
неправильно произносить слова.
- Я буду вашей учительницей, а вы моим учеником?
- Ainsi, soit-il!*
--------------
* Пусть будет так! (франц.)
- А Шекспир - предмет, который нам предстоит изучить?
- По-видимому, так.
- И вы откажетесь от своего французского скептицизма и насмешливости? И
не будете думать, что ничем не восхищаться - признак высокой мудрости?
- Ну, не знаю...
- Если я это замечу, я отниму у вас Шекспира и, оскорбленная в своих
лучших чувствах, надену шляпу и тут же отправлюсь домой.
- Садитесь, я начинаю.
- Подожди минутку, брат, - вмешалась Гортензия. - Когда глава семьи
читает, дамам следует заниматься рукоделием. Каролина, дитя мое, бери свое
вышивание; ты успеешь вышить за вечер две-три веточки.
Лицо Каролины вытянулось.
- Я плохо вижу при свете лампы, глаза у меня устали, да я и не способна
делать два дела сразу. Если я вышиваю, я не слышу чтения; если слушаю
внимательно, я не могу вышивать.
- Fi, donc! Quel enfantillage!* - начала было Гортензия, но тут Мур, по
своему обыкновению, мягко вступился за Каролину:
--------------
* Фу! Говоришь как маленькая!! (франц.)
- Позволь ей сегодня не заниматься рукоделием; мне хочется, чтобы она
как можно внимательнее следила за моим произношением, а для этого ей
придется смотреть в книгу.
Мур положил книгу между собой и Каролиной, облокотился на спинку ее
стула и начал читать.
Первая же сцена "Кориолана" захватила его, и, читая, он все больше
воодушевлялся. Высокомерную речь Кая Марция перед голодающими горожанами он
продекламировал с большим подъемом. Хоть он и не высказал своего мнения, но
видно было, что непомерная гордость римского патриция находит отклик в его
душе. Каролина подняла на него глаза с улыбкой.
- Вот сразу и нашли темную сторону, - сказала она. - Вам по душе
гордец, который не сочувствует своим голодающим согражданам и оскорбляет их.
Читайте дальше.
Мур продолжал читать. Военные эпизоды не взволновали его; он заметил,
что все это было слишком давно и к тому же проникнуто духом варварства;
однако поединок между Марцием и Туллом Авфидием доставил ему наслаждение.
Постепенно чтение совершенно захватило его; сцены трагедии, исполненные силы
и правды, находили отклик в его душе. Он забыл о собственных горестях и
обидах и любовался картиной человеческих страстей, видел, как живых, людей,
говоривших с ним со страниц книги.
Комические сцены он читал плохо, и Каролина, взяв у него книгу, сама
прочла их. Теперь они, видимо, ему понравились, да она и в самом деле читала
с тонким пониманием, вдохновенно и выразительно, словно природа внезапно
наделила ее этим даром. Да и вообще, о чем бы она ни говорила в этот вечер:
о вещах незначительных или серьезных, веселых или грустных, - в ней
светилось что-то своеобразное, непосредственное, самобытное, порывистое,
что-то неуловимое и неповторимое, как неповторимы огнистая черта падающей
звезды, переливный блеск росинки, очертание и окраска облачка в лучах
закатного солнца или струящаяся серебристая рябь ручейка.
Кориолан в блеске славы; Кориолан в несчастье; Кориолан в изгнании, -
образы сменяли друг друга подобно исполинским теням; образ изгнанника,
казалось, потряс воображение Мура. Он мысленно перенесся к очагу в доме
Авфидия и видел униженного полководца, - еще более великого в своем
унижении, чем прежде в своем величии; видел "грозный облик", угрюмое лицо,
на котором "читается привычка к власти", "могучий корабль с изодранными
снастями". Месть Кая Марция вызвала у Мура сочувствие, а не возмущение, и
Каролина, заметив это, снова прошептала: "Опять сочувствие родственной
души".
Поход на Рим,мольбы матери, длительное сопротивление, наконец,
торжество добрых чувств над злыми, - они всегда берут верх в душе человека,
достойного называться благородным, - гнев Авфидия на Кориолана за его, как
он считал, слабость, смерть Кориолана и печаль его великого противника -
сцены, исполненные правды и силы, увлекали в своем стремительном, могучем
движении сердце и помыслы чтеца и слушательницы.
Когда Мур закрыл книгу, наступило долгое молчание.
- Теперь вы почувствовали Шекспира? - спросила наконец Каролина.
- Мне кажется, да.
- И почувствовали в Кориолане что-то близкое себе?
- Пожалуй.
- Вы не находите, что наряду с величием в нем были и недостатки?
Мур утвердительно кивнул головой.
- А в чем его ошибка? Что возбудило к нему ненависть горожан? Почему
его изгнали из родного города?
- А как вы сами думаете?
- Я вновь спрошу:
То гордость ли была, что при удачах
Бессменных развращает человека;
Иль пылкость, неспособная вести
Весь ряд удач к одной разумной цели;
Иль, может быть, сама его природа
Упорная, не склонная к уступкам,
Из-за которой на скамьях совета
Он шлема не снимал и в мирном деле
Был грозен, словно муж на поле брани?*
--------------
* Перевод под редакцией A.A.Смирнова. Остальные стихи даны в переводе
Ф.Л.Мендельсона.
- Может быть, вы сами ответите, Сфинкс?
- Все вместе взятое; вот и вам не следует высокомерно обращаться с
рабочими; старайтесь пользоваться любым случаем, чтобы их успокоить, не
будьте для них только неумолимым хозяином, даже просьба которого звучит как
приказание.
- Так вот как вы понимаете эту пьесу! Откуда у вас такие мысли?
- Я желаю вам добра, тревожусь за вас, дорогой Роберт, а многое, что
мне рассказывают в последнее время, заставляет меня опасаться, как бы с вами
не случилось беды.
- Кто же вам обо мне рассказывает?
- Дядя; он хвалит вашу твердость и решительность, ваше презрение к
подлым врагам, ваше нежелание "подчиниться черни", как он говорит.
- А вы считаете, что я должен был бы подчиниться?
- Вовсе нет!Я не хочу,чтобы вы унижались;но мне кажется
несправедливым объединять всех бедных тружеников под общим и оскорбительным
названием "черни" и смотреть на них свысока.
- Да вы демократка, Лина; если бы вас услышал дядюшка, что бы он
сказал?
- Вы же знаете, я редко разговариваю с дядей, тем более о таких вещах;
по его мнению, для женщины существуют только стряпня и шитье, а все
остальное выше ее понимания, и незачем ей вмешиваться не в свое дело.
- А вы думаете, что разбираетесь в этих сложных вопросах достаточно
хорошо, чтобы давать мне советы?
- В том, что касается вас, я разбираюсь; я знаю, для вас лучше, если
рабочие будут любить вас, а не возненавидят, уверена и в том, что добротой
вы скорее завоюете их уважение, чем гордостью. Будь вы холодны или надменны
со мной или с Гортензией, разве мы любили бы вас? Когда вы бываете холодны
со мной, как это подчас случается, я и сама не отваживаюсь быть приветливой
с вами.
- Что ж, Лина, вы уже преподали мне урок языка и морали, слегка
коснувшись и политики. Теперь моя очередь: Гортензия говорила мне, что вам
пришлось по вкусу одно стихотворение несчастного Андре Шенье, "La Jeune
Captive", и вы его выучили наизусть; вы все еще его помните?
- Мне кажется, да.
- Ну так прочитайте, не торопясь, тщательно следя за произношением.
Каролина начала декламировать пленительные стихи Шенье, и ее дрожащий
голос постепенно становился все более уверенным; особенно выразительно
прочитала она последние строфы:
Я только вышла в путь, - он весь передо мной,
Зовет и манит вдаль тенистых вязов строй,
Я первые лишь миновала.
Пир жизни закипел, роскошен и широк;
Но я пока смогла всего один глоток
Отпить из полного бокала.
Покамест для меня еще цветет весна,
А мне хотелось бы все года времена
Познать и увидать воочью;
Цветок, сверкающий росой в родном саду,
Я утро встретила, теперь полудня жду.
Чтоб опочить лишь с солнцем, ночью.
Мур слушал, опустив глаза, затем украдкой поднял их на девушку;
откинувшись в кресле, он незаметно для нее принялся ее разглядывать.
Разрумянившаяся, с сияющими глазами, она была полна того оживления, которое
скрасило бы и невзрачную внешность; но здесь такое слово неуместно. Солнце
проливало свой свет не на бесплодную сухую почву, а на нежное цветение
юности. Все черты ее лица были изящны, весь ее облик дышал очарованием. В
эту минуту - взволнованная, увлеченная, полная воодушевления - она казалась
красавицей. Такое лицо способно было пробудить не только спокойные чувства,
уважение или почтительное восхищение, но и более нежные, теплые, глубокие:
симпатию, увлечение, быть может, любовь.
Окончив читать, она повернулась к Муру, и глаза их встретились.
- Ну, как я читала - хорошо? - спросила она, и на губах ее заиграла
беззаботная улыбка счастливого ребенка.
- Право, не знаю...
- Как не знаете? Вы не слушали?
- Слушал и смотрел. Вы очень любите стихи, Лина?
- Прекрасные стихи не дают мне покоя, пока я не выучу их наизусть и не
сроднюсь с ними навсегда.
Мур ничего не ответил, и несколько минут прошло в молчании. Пробило
девять часов; вошла Сара и сказала, что за мисс Каролиной пришли.
- Вот и окончен наш вечер, - заметила Каролина. - Не скоро еще удастся
мне провести здесь другой такой же.
Гортензия давно уже клевала носом над вязаньем; в полудремоте она,
очевидно, не расслышала слов Каролины.
- А почему бы вам не оставаться у нас почаще? - заметил Роберт. Взяв со
столика ее зимнюю накидку, он заботливо укутал кузину.
- Я люблю приходить сюда, но навязывать свое общество, добиваться
приглашений мне не хочется, - вы и сами это понимаете.
- О, я все понимаю, девочка. Подчас, Лина, вы журите меня за желание
разбогатеть; но ведь если бы я стал богатым, вы всегда жили бы здесь;
вернее, вы были бы со мной, где бы я ни жил.
- Это было бы хорошо, но даже если бы вы остались бедным, очень бедным,
мне было бы хорошо с вами! Спокойной ночи, Роберт!
- Я обещал проводить вас.
- Да, но мне показалось, что вы об этом забыли, и я не решалась
напомнить вам, хоть мне и очень хотелось. Стоит ли вам идти? На дворе
холодно, и раз за мной пришла Фанни, право, нет никакой необходимости...
- Вот ваша муфта. Не станем будить Гортензию, идемте.
Быстрым шагом прошли они короткий путь и расстались в саду, даже не
поцеловав друг друга, а только обменявшись коротким рукопожатием. И все же,
когда Роберт ушел, Каролина продолжала ощущать радостное возбуждение. Он был
необычно внимателен к ней весь этот день, но проявилось это не в громких
словах, комплиментах или признаниях, а в ласковом обращении, взгляде и
теплых нотках голоса.
Сам же Роберт вернулся домой сумрачный, даже угрюмый; прислонясь к
калитке,он постоял некоторое время в саду, погруженный в глубокую
задумчивость, глядя на залитую бледным лунным светом лощину, на обступившие
ее холмы, на безмолвную темную фабрику, и вдруг громко воскликнул: "Нет, с
этим надо покончить! Все это может оказаться губительным. - Затем добавил
уже спокойнее: - Ничего, это мимолетное наваждение, оно пройдет, как
проходило и раньше, я знаю, завтра от него не останется и следа".
ГЛАВА VII
Священники в гостях
Каролине Хелстоун только что исполнилось восемнадцать лет; в таком
возрасте настоящая повесть жизни едва начинается. До этой поры мы только
внимаем сказке, чудесному вымыслу, иногда веселому, иногда печальному, но
почти всегда фантастическому. До этой поры мы живем в мире возвышенном; его
населяют полубоги или полудемоны; его пейзажи - как бы видения сна; просторы
этой зачарованной страны украшают более темные леса и причудливые холмы,
более лучезарное небо и опасные воды, более нежные цветы и соблазнительные
плоды, более обширные равнины, более унылые пустыни, более веселые поля, чем
те, какие мы видим в действительности. Какой дивной луной мы любуемся в
ранней юности! Сердце наше замирает при виде ее несказанной красоты, а наше
солнце - это пылающее небо, обиталище богов.
Но когда нам минет восемнадцать лет, мы приближаемся к пределу этого
призрачного, обманчивого мира, - страна Мечты, край эльфов остается позади,
а впереди уже виднеются берега Действительности. Берега эти, еще далекие от
нас,окутаны голубой дымкой,сквозь которую проступают пленительные
очертания, - и мы жаждем поскорее подойти к ним. Под ясным лазурным небом
нам мерещится свежая зелень - зелень вешних лугов; наши глаза ловят
серебристый, переливный блеск, и нам кажется, что это струятся живые воды.
Только бы добраться до этой страны - там мы будем избавлены от голода и
жажды! Но ведь нам предстоит еще пересечь дикие пустыни, быть может, и поток
смерти или пучину горестей, часто такую же холодную и мрачную, как сама
смерть, прежде чем дано будет вкусить истинное блаженство. Малейшую радость
жизни приходится завоевывать. И завоевывать, не щадя сил; это хорошо знает
тот, кто бился за высокие награды. Чело воина всегда покрывается алыми
рубинами крови, прежде чем над ним зашелестит победный венец.
Но в восемнадцать лет эти истины нам еще неведомы. Мы слепо верим
надежде, когда она улыбается нам и обещает счастье назавтра; когда любовь
постучится в наши двери, словно заблудившийся ангел, мы тотчас впускаем ее,
приветствуем и лелеем, не замечая ее колчана; пронзенные ее стрелой, мы
ощущаем живительный трепет. Мы не страшимся яда этих зазубренных стрел,
извлечь которые бессильна рука врача; эта пагубная страсть, всегда в чем-то
мучительная, а для многих мучительная от начала до конца, считается, однако,
неслыханным благом. Короче говоря, в восемнадцать лет мы еще не вступили в
школу Опыта, где наш дух будет усмирен и переплавлен, но также закален и
очищен.
Увы, Опыт! Ты - наставник с самым суровым и бесстрастным лицом,
облаченный в самое мрачное одеяние, с грозной лозой в руках. Непреклонный,
ты неумолимо заставляешь новичка творить твою волю, ты властно приказываешь
ему не отступать ни перед чем. Только благодаря твоим наставлениям люди
способны находить безопасный путь в дебрях жизни; без твоих уроков они
сбиваются с пути, спотыкаются и падают, вторгаются в запретные чащи,
срываются в ужасные пропасти!
У Каролины по возвращении домой не было ни малейшей охоты провести
конец вечера в обществе дяди; его комната была для нее заповедным местом, и
она редко туда заходила. Вот и сегодня она просидела у себя наверху до тех
пор,пока колокол невозвестил час молитвы;вечернее богослужение
благочестиво соблюдалось в доме мистера Хелстоуна. Он монотонно читал
молитвы гнусавым, но внятным и громким голосом. Когда он кончил, племянница,
как всегда, подошла к нему проститься:
- Спокойной ночи, дядя.
- Хм! Ты где-то пропадала весь день! У кого-то была в гостях, даже
обедала?
- Только у Муров.
- Занималась?
- Да.
- И сшила рубашку?
- Не до конца.
- Ну что ж, довольно и этого; тебе нужно думать только об одном, -
учись обращаться с иглой, шить рубашки и платья, печь пироги, и со временем
выйдет из тебя толковая хозяйка.
Ну, ложись спать; я занят тут одной брошюрой. И вот Каролина одна в
своей маленькой спальне;дверь заперта, надет белый капотик, волосы
распущены и длинными пышными волнами падают до талии; устав расчесывать их,
она оперлась на локоть, устремила глаза вниз, и перед ней возникли,
замелькали те видения, какие являются нам в восемнадцать лет.
Каролина мысленно беседует сама с собой, и, по-видимому, беседа эта
приятна - она улыбается. Она очень мила сейчас, погруженная в раздумье; но в
этой комнате незримо присутствует еще более прекрасное создание - Юная
Надежда. Эта добрая предсказательница шепчет Каролине, что ей нечего больше
опасаться огорчений или разочарований:для нее уже наступил рассвет
лучезарного дня, ей светит не обманчивое сияние, но лучи весеннего утра, и
солнце ее восходит. Мысль о том, что она жертва самообольщения, не приходила
ей в голову; казалось, мечты ее - не пустые грезы, она вправе надеяться, что
они сбудутся.
"Полюбив друг друга, люди женятся, - рассуждала она сама с собой. - Я
люблю Роберта, и он любит меня, я в этом теперь уверена. Мне и прежде так
казалось, но сегодня я это почувствовала. Когда я прочитала стихи Шенье и
взглянула на него, глаза его (как они красивы!) открыли мне правду. Иногда я
боюсь говорить с ним, боюсь быть слишком откровенной, слишком нескромной,
ибо я уже не раз горько упрекала себя за несдержанность, и мне казалось, что
он порицает меня за слова, которые, быть может, мне не следовало ему
говорить. Но сегодня вечером я могла бы смело говорить о чем угодно, он был
таким снисходительным. Как ласков был он со мной, пока мы шли по тропинке!
Правда, он не льстил мне, не говорил глупостей; он ухаживает за мной
(вернее, дружески относится, я еще не считаю его своим возлюбленным, но
надеюсь, со временем он меня полюбит) не так, как описывают в книгах, а
гораздо лучше, как-то по-своему, более мужественно, более искренне. Мне он
очень нравится, и я буду ему преданной женой, если только он на мне женится;
конечно, я укажу ему его недостатки (кое-какие недостатки у него есть), но
стану печься о нем и лелеять его, - словом, сделаю все, чтобы он был
счастлив. Надеюсь, он не будет холоден со мной завтра; я уверена, что завтра
вечером он либо придет сюда, либо пригласит меня к ним".
Каролина снова принялась расчесывать свои длинные, как у русалки,
волосы и, повернув голову, чтобы заплести их на ночь, увидела свое отражение
в зеркале. Некрасивые не любят смотреться в зеркало - они понимают, что
глаза других не видят в них прелести; зато красивые думают совсем другое:
лицо в зеркале очаровательно и должно очаровывать. Каролина увидела в
зеркале отражение прелестной головки и фигуры, которое словно просилось на
портрет, и это вселило в нее еще больше веры в свое счастье; в безмятежно
радостном настроении она легла спать.
И в таком же безмятежно радостном настроении встала Каролина на
следующее утро; когда же, войдя в столовую к завтраку, она ласково - и
приветливо поздоровалась с дядей, то даже этот маленький бесстрастный
человек не мог не заметить, что племянница его становится "премилой
девушкой".
Обычно она была тиха и робка, послушна, отнюдь не словоохотлива, но
сегодня она разговорилась. Их беседы ограничивались повседневными мелочами:
с женщиной, тем более с девушкой, мистер Хелстоун не считал нужным говорить
на более серьезные темы. Каролина уже побывала в саду и теперь сообщила ему,
какие цветы начинают показываться на клумбах, спросила, когда садовник
придет привести в порядок лужайки, и заметила, что скворцы уже поселились на
колокольне (церковь Брайерфилда была расположена рядом с домом священника),
- удивительно, однако, что их не отпугивает звон колоколов!
Мистер Хелстоун на это ответил, что "птицы, как и все другие глупцы,
которые только что соединились, заняты друг другом и бесчувственны ко всяким
неудобствам". Но Каролина, счастливая и потому осмелевшая, отважилась на
этот раз возразить дядюшке:
- Дядя, вы всегда говорите о супружеской жизни с оттенком презрения. Вы
считаете, что люди не должны вступать в брак?
- Разумеется! Самое умное - жить в одиночестве, в особенности женщинам.
- Разве все браки неудачны?
- Почти все, а если бы люди не скрывали правды, то выяснилось бы, что
счастливых браков вообще не бывает.
- Вы всегда недовольны, когда вам приходится венчать, - почему?
- Не особенно приятно быть посредником в явных глупостях.
Мистер Хелстоун разговаривал очень охотно, казалось, он был рад поучить
племянницу уму-разуму. Она же, видя, что ее дерзость сходит ей с рук,
отважилась спросить:
- Но почему брак - это глупость? Если двое любят друг друга, почему им
не соединить свои жизни?
- Они наскучат друг другу, наскучат не позже, чем через месяц, - двое в
одном хомуте не могут быть друзьями: они товарищи по несчастью.
- Можно подумать, дядя, что вы сами никогда не были женаты и прожили
всю свою жизнь холостяком!
Замечание Каролины было продиктовано отнюдь не простодушной наивностью,
но чувством протеста, досадой на дядю за его нелепые взгляды.
- Да так оно и есть.
- Но ведь вы были женаты! Почему же вы изменили своим взглядам?
- Нет человека, который бы хоть раз в жизни не наглупил!
- И что же, вы с тетей наскучили друг другу и страдали, живя вместе?
Мистер Хелстоун только презрительно выпятил нижнюю губу, наморщил свой
смуглый лоб и буркнул что-то невразумительное.
- Разве она не была для вас подходящей женой? Доброй и послушной? Разве
вы не были к ней привязаны? Не горевали, когда она скончалась?
- Каролина, пойми раз и навсегда, - проговорил мистер Хелстоун, ударив
рукой по столу, - смешивать общее с частным - смешно и глупо: для всего в
жизни есть правила и есть исключения; ты задаешь ребяческие вопросы;
позвони, если ты уже позавтракала.
Посуда была убрана со стола; обычно после завтрака дядя с племянницей
расставались до обеда. Но сегодня Каролина, вместо того чтобы покинуть
комнату, направилась к окну и уселась в его широкой нише. Хелстоун раза два
недовольно оглянулся на нее, как бы намекая, что предпочитает остаться в
одиночестве, но она смотрела в окно, забыв о его присутствии, и он продолжал
читать утреннюю газету, на сей раз особенно интересную, ибо на Пиренейском
полуострове разыгрались важные события и целые столбцы были посвящены
официальным сообщениям генерала Веллингтона. Занятый чтением, он и не
подозревал, какие мысли роятся в голове его племянницы, - мысли, которые их
беседа оживила, но отнюдь не породила; сейчас эти мысли метались, как
потревоженные в улье пчелы, но уже давно таились они в ее головке.
Каролина пыталась разобраться в характере и взглядах дяди, понять его
странное отношение к браку. Не впервые раздумывала она об этом, пытаясь
разгадать, почему они с дядей так далеки друг от друга, и всегда по ту
сторону разделявшей их пропасти возникала, как возникла и сейчас, еще одна
фигура, призрачная, туманная, зловещая - полузабытый образ ее родного отца,
Джеймса Хелстоуна, брата Мэттьюсона Хелстоуна.
Кое-что ей было известно о нем из разговоров: старым служанкам
случалось обронить намек; она знала, что он не был хорошим человеком и
неласково обращался с ней. У нее сохранились воспоминания, хотя и очень
смутные, о каком-то времени, проведенном с отцом в большом незнакомом
городе, где у нее не было даже няни, которая бы заботилась о ней; ее держали
взаперти в высокой мансарде, почти без мебели, без ковра на полу, без полога
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000