наконец принять великолепный подарок Фортуны. О своем приезде я известил ее
запиской, в которой просил о свидании наедине. Шерли была дома и совсем
одна.
Она встретила меня без всякого смущения, ибо думала, что я пришел по
делу. Смущен был я, однако полон решимости. Уж не знаю сам, как я все это ей
изложил, - знаю только, что принялся за дело рьяно и круто, - пожалуй, даже
слишком круто. Я сухо предложил ей самого себя - свою прелестную персону, -
разумеется, со всеми моими долгами в придачу. Но я был оскорблен, я пришел
просто в ярость, когда, не дрогнув, не вспыхнув и даже не потупив взор, она
мне ответила:
"Боюсь, что я вас не поняла, мистер Мур!"
И мне пришлось все начинать сначала, все повторять во второй раз, все
растолковывать ей по слову, по букве, от А до Я, пока она не уразумела. И
как вы думаете, что она мне ответила? Вместо того чтобы пролепетать
сладостное "да" или хранить не менее красноречивое смущенное молчание, она
встала, несколько раз быстро прошлась по комнате, как умеет пройтись только
она одна, и наконец воскликнула:
"Господи Боже мой!"
Йорк, я стоял у камина, опершись на каминную доску. Я стоял так и был
готов к чему угодно - к самому худшему. Я уже знал свою участь, но я знал
также себя.Ее вид,ее голос не оставляли никаких сомнений.Она
остановилась, подняла на меня глаза.
"Боже мой, - жалобно повторила она, и в голосе ее было все: возмущение,
удивление и печаль. - Вы сделали такое странное предложение, - от вас я его
не ожидала. Если бы вы только знали, как странно вы говорили и как странно
смотрели при этом, вы бы сами поразились! Вы говорили не как влюбленный,
предлагающий мне свое сердце, а как разбойник, требующий у меня кошелек".
Странная тирада, не правда ли, Йорк? Но едва она это проговорила, я
понял, что, при всей странности ее слов, она сказала святую истину. В ее
словах я увидел себя, как в зеркале.
Я взглянул на нее волком, но промолчал; ее слова привели меня в ярость
и в то же время пристыдили.
"Жерар Мур, - продолжала она, - вы знаете, что не любите Шерли Килдар!"
Я мог бы пуститься в лживые уверения, начать клясться, что люблю ее, но
мне было стыдно лгать, глядя в ее чистые глаза, я не мог опуститься до
клятвопреступления перед этим правдивым существом. Кроме того, все эти
пустые клятвы были бы все равно бесцельны и тщетны: она поверила бы мне не
более, чем духу Иуды, если бы он вдруг появился из темноты и встал перед
ней. Ее женское сердце слишком чутко, чтобы принять мое полунасмешливое,
полуравнодушное восхищение за истинную пылкую любовь.
"Что было дальше?" - спросите вы, мистер Йорк. Дальше она села в кресло
у окна и заплакала. Она плакала горько и гневно. Слезы лились по ее щекам,
но когда она поднимала на меня свои огромные, широко раскрытые темные глаза,
в них сверкали молнии обиды и гнева. Они словно говорили мне: "Вы причинили
мне боль! Вы меня оскорбили! Вы меня обманули!"
Вскоре она заговорила не только взглядами.
"Я в самом деле уважала вас, я восхищалась вами, вы мне действительно
нравились, - говорила она. - Да, да, я любила вас раньше, как брата! А вы,
вы хотели совершить со мной торговую сделку! Вы хотели принести меня в
жертву вашему Молоху, вашей фабрике!"
У меня хватило ума промолчать и не пускаться в объяснения. Любая
попытка извиниться, смягчить ее ни к чему бы не привела. Я стояли терпел это
унижение.
Видно, в тот вечер дьявол вселился в меня или я попросту рехнулся.
Знаете, что я сказал, когда наконец решился заговорить?
"Неважно, что чувствую я сам, но я был уверен, что вы, мисс Килдар,
меня любите".
Прелестно, не правда ли? Она совершенно смешалась. Я слышал, как она
пробормотала:
"Неужели это говорит Роберт Мур? Да полно, человек ли он в самом-то
деле?"
"Вы хотите сказать, - проговорила она громче, - вы полагаете, что я
любила вас как человека, за которого хотела бы выйти замуж?"
Да, я так полагал, и я сказал ей это.
"Подобная мысль оскорбляет чувства женщины, - ответила она. - А способ,
каким вы ее выразили, возмущает женскую душу. Вы намекаете на то, что моя
сердечная доброта к вам была на деле нескромной, хитрой, бесстыдной игрой,
что я просто завлекала жениха. Вы уверяете, что пришли сюда из жалости, что
предложили мне свою руку потому, что я за вами увивалась. Разрешите сказать
вам: зрение вас обмануло, - вы увидели не то; ваш ум в заблуждении - вы
рассудили неверно; и ваш язык выдал вас, - вы говорите не то, что следует.
Успокойтесь: я вас никогда не любила. В моем сердце не больше страсти к вам,
чем в вашем - любви ко мне".
Как полагаете, Йорк, это был достойный ответ?
"Значит, я был слепым и глухим дураком", - проговорил я тогда.
"Любить вас! - вскрикнула она. - И все это потому, что я была с вами
откровенна, как с братом, никогда вас не избегала, никогда не боялась. Нет!
- продолжала она с торжеством в голосе. - Ваше появление никогда не могло
заставить меня вздрогнуть, ваша близость не заставляла мое сердце биться
чаще".
Я возразил, что, разговаривая со мной, она часто краснела и что одно
мое имя приводило ее в волнение.
"Вы здесь ни при чем!" - отрезала она.
Я потребовал объяснения, но ничего не добился. Вместо этого она
засыпала меня вопросами:
"Неужели вы думали, что я была влюблена в вас, когда сидела с вами
рядом на школьном празднике? Или когда остановила вас на Мейторнлейн? Или
когда заходила в вашу контору? Или когда гуляла с вами перед Филдхедом?
Неужели вы думали, что я вас любила тогда?"
Я ответил утвердительно. О Господи! Йорк, она вскочила, сразу стала
высокой, вспыхнула и словно превратилась в пламя; она вся дрожала, и
казалось, по ней пробегают искры, как по раскаленному углю.
"Это значит, что вы думаете обо мне хуже, чем я есть на самом деле, и
отказываете мне в том, что для меня всего дороже. Это значит, что я изменила
всем моим сестрам-женщинам и вела себя так, как женщина не должна себя вести
из боязни уронить свое достоинство и честь нашего пола. Это значит, что я
искала то, чего никогда не станет искать честная женщина..."
Несколько минут мы оба молчали. Потом она снова заговорила:
"Люцифер, Утренняя Звезда, ты низвергнут. Я ценила вас так высоко, и вы
пали. Я считала вас своим другом и обманулась. Уходите!"
Но я не ушел. Я слышал, как дрожит ее голос, видел, как кривятся ее
губы, и знал, что сейчас прольется новый поток слез. После этой грозы, я
надеялся, наступит затишье, может быть даже выглянет солнце, и я решил
подождать.
И вот хлынул теплый ливень, такой же обильный, как первый, но более
спокойный. В рыданиях ее послышались иные нотки - более нежные, полные
сожалений. Она подняла на меня глаза, и в них были уже не гордость, а упрек,
не гнев, а скорее глубокая грусть.
"О Мур!" - проговорила она, и это прозвучало страшнее, чем цезаревское:
"И ты, Брут!"
Чтобы избавиться от тяжести на сердце, я хотел вздохнуть, но из груди
моей вырвался стон. Все во мне горело, словно я был отмечен проклятием
Каина.
"Должно быть, я в чем-то ошибся, - сказал я. - И теперь горько каюсь.
Но каяться я буду вдали от той, перед которой виноват".
Я взял шляпу. Все это время меня мучила мысль, что мне так и придется
уйти. Я надеялся, что она меня не отпустит. И она бы не отпустила, но я
нанес ее самолюбию такую смертельную рану, после которой ей оставалось
только скрыть свое сострадание и молчать.
Мне пришлось самому остановиться у двери, вернуться к ней и сказать:
"Простите меня!"
"Я бы простила, если бы мне не нужно было прощать самое себя, -
ответила она.-Но, видно, я сама виновата, если обманула такого
проницательного человека, как вы".
И вдруг меня прорвало, я начал говорить торжественно и горячо, о чем,
уже сам не помню; помню только, что говорил я искренне, стараясь всеми
силами оправдать и обелить ее в ее же глазах. Да и на самом деле все ее
самообвинения были чистой фантазией.
Наконец она протянула мне руку. Впервые захотелось мне обнять ее и
поцеловать. И я поцеловал ее руку много раз.
"Когда-нибудь, - проговорила она, - когда вы научитесь правильно
понимать мои слова и поступки и не истолковывать их столь превратно, мы
снова будем друзьями. Может быть, время даст вам ключ ко всему; тогда вы
меня поймете, и тогда мы помиримся".
Последние слезинки скатились по ее щекам, и она их вытерла.
"Мне так горько, что все это произошло, так горько!" - всхлипнула она.
Но видит Бог, мне было еще горше! На этом мы расстались.
- Странная история! - заметил мистер Йорк.
- Я никогда больше не сделаю ничего подобного! - поклялся его попутчик.
- Никогда в жизни не заговорю о женитьбе с женщиной, которую не люблю.
Отныне пусть кредит и торговля сами заботятся о себе - мне до них нет дела!
К банкротству я тоже готов: рабский страх перед разорением более надо мной
не властен. Я намерен упорно работать, терпеливо выжидать, переносить все с
твердостью. Если же случится самое худшее, мы с Луи займем на корабле койки
эмигрантов и отправимся в Америку, - мы уже так решили. Ни одна женщина
отныне не взглянет на меня так, как смотрела мисс Килдар; ни одна не
почувствует ко мне такого презрения, как мисс Килдар, и никогда ни перед
какой женщиной не придется мне больше стоять таким дураком и скотиной, таким
бесчувственным, низким чурбанам!
- Ба, невелика важность, - проговорил невозмутимый Йорк. - Стоит ли так
терзаться? И все же, признаюсь, я поражен. Во-первых, тем, что она тебя не
любит. Во-вторых, тем, что ты не любишь ее. Вы оба молоды, оба красивы,
обоих Бог не обделил ни умом, ни характером. Рассуди-ка здраво: что помешало
вам договориться?
- Мы никогда не могли и никогда не смогли бы до конца понять друг
друга, Йорк. Мы могли восхищаться друг другом на расстоянии, но стоило нам
сблизиться, как мы начинали раздражаться. Однажды я сидел в углу гостиной и
наблюдал за ней: она устроилась у противоположной стены в компании своих
поклонников, - там были и вы с Хелстоуном, а ведь с вами она всегда шутит,
смеется, рассыпает блестки красноречия. Я видел ее в одну из тех минут
подъема, когда она была сама собой, - естественная, живая, прелестная. В то
мгновение она казалась мне красивой, - она и на самом деле хороша, когда ее
настроение соответствует великолепию наряда. Я приблизился, полагая, что
наше знакомство дает мне на это право, присоединился к беседе и вскоре
завладел ее вниманием. Мы разговорились. Остальные, - очевидно, полагая, что
я пользуюсь ее особой благосклонностью, - постепенно отошли и оставили нас
одних. Думаете, это нас обрадовало, осчастливило? Если вы спросите меня, то
я вам отвечу: нет! Я чувствовал какое-то стеснение, мрачнел и дичился. Мы
говорили о делах, о политике, и ни разу сердца наши не раскрылись в
дружеской беседе, ни разу языки не развязались в откровенном, свободном
разговоре. Если мы и пускались в откровенности, то они касались наших
торговых дел, а не сердечных. Ничто не возбуждало во мне тех нежных чувств,
какие делают человека благороднее и лучше: Шерли только подстегивала мою
мысль, обостряла мою проницательность, но никогда не задевала сердца и не
волновала кровь. Причина ясна: я не обладаю тайной притягательностью,
которая заставила бы ее полюбить меня.
- Все это престранно, друг мой, - заметил Йорк. - Я бы посмеялся над
тобой и над твоей дурацкой утонченностью, да ночь больно темна и мы на
дороге совсем одни. Поэтому лучше я поведаю тебе одну историю из своей
жизни, - ты мне ее напомнил своим рассказом. Двадцать пять лет назад я
добивался любви одной прекрасной женщины, но она меня не полюбила. Я не смог
подобрать ключ к ее характеру: для меня она осталась каменной стеной без
окон, без дверей.
- Но ведь вы-то ее любили, вы просто боготворили Мэри Кейв! Кроме того,
Йорк, вы вели себя как мужчина, а не как охотник за приданым.
- Да, я действительно ее любил. В ту пору она была хороша, как луна,
которой сегодня мы не видим; в наше время подобных красавиц уже не сыщешь.
Мисс Хелстоун еще чем-то на нее похожа, а больше никто.
- Кто на нее похож?
- Племянница этого святоши в черном, тихая, нежная Каролина Хелстоун. Я
не раз в церкви надевал очки, чтобы получше разглядеть эту девочку. У нее
такие милые синие глазки с такими длинными ресницами! Сидит себе тихонько в
тени, бледная-бледная, а когда задремлет к концу длинной проповеди от жары и
духоты, - ну прямо изваяние Кановы{480}!
- Разве Мэри Кейв была на нее похожа?
- Да, только она была куда величественнее. Ничего грубого, ничего
земного. Даже странно было видеть ее без крыльев и без венца. Величавый,
кроткий ангел, вот кто была моя Мэри!
- И вы не могли добиться ее любви?
- Никакими силами, хоть я и молился, стоя на коленях, и взывал к
небесам о помощи.
- Мэри Кейв была вовсе не такой, какой вы ее представляете, Йорк. Я
видел в доме Хелстоуна ее портрет. Она совсем не ангел, а просто красивая
женщина с правильными и довольно суровыми чертами. На мой вкус, она слишком
бела и безжизненна. Впрочем, даже если предположить, что в жизни она была
лучше, чем на портрете...
- Роберт! - прервал его Йорк. - Вот сейчас я могу вышибить тебя из
седла! Однако я не дам воли рукам. Разум говорит мне, что ты прав, а я не
прав. Я знаю, что эта страсть, которая до сих пор не угасла, - остаток
заблуждения. Если бы мисс Кейв обладала умом или сердцем, ода бы не была ко
мне столь равнодушна и не предпочла бы мне этого краснокожего деспота.
- Представьте, Йорк, что она образованная женщина, хотя в те дни таких
еще не встречалось; представьте, что у нее самобытный глубокий ум, любовь к
знаниям, жажда нового, которую она утоляет в беседах с вами; представьте,
что ее речь полна живости, блеска, разнообразия, оригинальных образов и
свежих мыслей, выраженных чистым и богатым языком, представьте, что, когда
намеренно или случайно вы оказываетесь с ней рядом или садитесь подле нее,
на вас тотчас нисходит мир и покои; представьте, что одного ее кроткого
вида, одной мысли о ней достаточно, чтобы вы забыли тревоги и заботы,
ощутили чистоту любви, прелесть семейной жизни и готовы променять все
низменные, жесткие расчеты торгаша на ласковое слово, на бескорыстную жажду
любить и оберегать ее; представьте ко всему этому в придачу, что каждый раз,
когда вам выпадает счастье держать нежную ручку Мэри в своей руке, она
трепещет, словно маленькая теплая птичка, вынутая из гнезда; представьте,
что вы заметили, как она убегает, едва вы входите в комнату, но если вы ее
уже увидели, - встречает вас самой лучезарной улыбкой, какая только может
озарить прекрасное невинное лицо, и отводит глаза лишь потому, что взгляд их
слишком красноречив; одним словом, представьте, что ваша Мэри не холодна, а
робка, не суетна, а впечатлительна, не вздорна, а чувствительна, не пуста, а
невинна, не жеманна, а чиста; представьте все это и скажите: отказались бы
вы от нее ради богатого приданого другой женщины?
Мистер Йорк приподнял шляпу и отер платком лоб.
- Вот и луна, - заметил он не очень впопад, указывая хлыстом через
болото. - Видишь, выходит из тумана и глядит на нас, словно кровавое вражье
око. Если эта луна серебряная, ну тогда, значит, брови Хелстоуна черны, как
уголь. И чего это она так повисла над Рашеджем и смотрит на нас так хмуро и
грозно?
- Йорк, ответьте: если бы Мэри любила вас молчаливо и преданно, пылко и
целомудренно, - как вы хотели бы, чтобы вас любила жена, - вы бы покинули
Мэри?
- Роберт! - вскричал Йорк. Он поднял руку, но удержался и, помолчав,
проговорил: - Слушай, Роберт, мир странно устроен, а люди состоят из еще
более странных элементов, чем первородный хаос. Я могу поклясться во весь
голос, - так громко, что все браконьеры вообразят, будто на Билберрийском
болоте раскричалась выпь, - я готов поклясться, что в таком случае только
смерть разлучила бы меня с Мэри. Но я прожил на свете пятьдесят пять лет, я
хорошо изучил людей и должен открыть тебе горькую правду: думаю, что, если
бы Мэри любила, а не оскорбляла меня, если бы я был уверен в ее чувствах, в
ее постоянстве, если бы сомнения не терзали меня, если бы я не терпел от нее
унижений, - тогда... - Он тяжело уронил руку опять на седло. - Думаю, что
тогда я бы, наверное, покинул Мэри!
Некоторое время они молча ехали рядом. Рашедж остался позади, над
пурпурным краем пустоши замелькали уже огоньки Брайерфилда. Роберт, у
которого по молодости лет было меньше воспоминаний, чем у его спутника,
заговорил первым:
- Я думаю, - и с каждым днем убеждаюсь все больше, - что в этом мире
нет ничего стоящего - ни принципов, ни убеждений, если только они не
испытаны очистительным пламенем или не родились в укрепляющей борьбе с
опасностями. Мы заблуждаемся, падаем, нас унижают, - зато после этого мы
становимся осторожнее. Мы жадно вкушаем яд из позолоченной чаши порока или
из нищенской сумы скупости, мы ослабеваем, опускаемся; все доброе в нас
восстает против нас самих; душа горько сетует на слабость тела; бывают
периоды настоящей внутренней войны, и если душа сильна, она побеждает и
становится в человеке главным.
- Что ты теперь намерен делать? Какие у тебя планы, Роберт?
- О моих личных планах я не стану говорить, тем более что это нетрудно:
сейчас у меня их нет. Человеку, когда он по уши в долгах, нечего и думать о
личной жизни. Что касается деловой, общественной стороны, то здесь мои планы
кое в чем изменились. В Бирмингеме я познакомился поближе с действительным
положениемвещей,присмотрелся,разобралсявпричинахтеперешних
беспорядков. Тем же самым я был занят и в Лондоне. Меня никто не знал, и я
мог ходить куда хотел, заводить знакомства с кем пожелаю. Я бывал там, где
нет ни одежды, ни топлива, ни пропитания, я видел тех, кто живет без работы
и без надежд на будущее. Я видел людей от природы возвышенных и добрых среди
ужасных лишений, в тисках отчаяния. Я видел других, более низменных -
лишенных воспитания; у них нет ничего, кроме животных инстинктов, и, не в
силах удовлетворить их, они походят на измученных жаждой, изголодавшихся
зверей. Все это послужило уроком моему разуму и моей душе. Я не собираюсь
проповедовать снисходительность и сентиментальность, - в этом я не изменился
и смотрю на тщеславие и строптивость по-прежнему. Если придется, я снова
буду сражаться с толпами бунтовщиков и снова преследовать их беглых главарей
с тем же упорством, пока они не понесут заслуженного наказания. Но теперь я
буду это делать не столько ради себя, сколько ради спасения тех, кого они
обманывают. Надо смотреть на вещи шире, Йорк. Есть кое-что поважнее личной
выгоды, поважнее осуществления своих планов, поважнее даже позорных долгов.
Для того чтобы уважать самого себя, человек должен знать, что он приносит
пользу ближним. Если отныне я не стану снисходительнее к невежеству и бедам
людей, я буду презирать самого себя за жестокую несправедливость. Ну что ты?
- спросил он, обращаясь к коню, который услышал журчание воды и свернул с
дороги к ручью, сверкающему при лунном свете, как хрусталь.
- Поезжайте, Йорк! - крикнул Мур. - Я должен напоить коня.
Йорк медленно поехал вперед, пытаясь различить среди уже близких
огоньков окна Брайермейнса. Стилброская пустошь осталась позади, по сторонам
дороги теперь шли ряды насаждений,сбегавших с холмов.Внизу была
густонаселенная долина; они уже почти добрались до дома.
Пустошь кончилась, поэтому мистер Йорк без всякого удивления заметил за
стеной чью-то шляпу и услышал голос. Однако слова, которые произнес
незнакомец, могли бы удивить хоть кого.
- Когда злодей погибнет, раздастся вопль, - проговорил он. - Когда
вихрь промчится, грешника не станет. - И глухо добавил: - Да примут его
адские воды, да предстанет перед ним сам сатана. Пусть умрет в неведении!
Яркая вспышкам и сухой треск разорвали тишину ночи. Еще не успев
обернуться, Йорк понял, что четверо осужденных в Бирмингеме отомщены.
ГЛАВА XXXI
Дядюшка и племянница
Жребий был брошен. Это понял сэр Филипп Наннли, это знала Шерли, это
узнал мистер Симпсон. Дело решилось в тот вечер, когда все обитатели
Филдхеда были приглашены к обеду в Наннли.
Несколько обстоятельств побудили баронета сделать решительный шаг. Он
заметил, что мисс Килдар в тот вечер была задумчива и грустна. Эти новые
черты в ее поведении польстили его слабой или, если угодно, поэтической
натуре; в голове его сам собой начал складываться новый сонет, но пока он
над ним размышлял, сестра сэра Филиппа упросила даму его сердца сесть за
фортепьяно и пропеть балладу его собственного сочинения. Шерли выбрала самую
простую и самую искреннюю, - несомненно, лучшую из всех его многочисленных
баллад.
Случилось так, что всего за минуту до этого, может быть, как раз в тот
момент, когда "professeur Louis" смотрел из окошка дубовой гостиной, Шерли
тоже взглянула в окно. Она увидела бурную лунную ночь, увидела, как
сражаются с ветром одинокие старые деревья в парке - развесистые, кряжистые
дубы и смело устремленные ввысь могучие буки. До ее слуха доносился
отдаленный шум леса, перед ее глазами мчались облака, луна то ярко сияла, то
скрывалась за ними, и все эти видения и звуки так на нее подействовали, что
она отошла от окна взволнованная ирастроганная,чтобы не сказать
потрясенная и вдохновленная.
Ее попросили спеть, и она запела. В балладе шла речь о любви, о любви
вечной, непоколебимой в беде, незыблемой в несчастье, неустрашимой в нищете.
Слова, сами по себе простые и нежные, были положены на красивый старинный
мотив. При чтении эта баллада показалась бы слабоватой, но в хорошем
исполнении она прозвучала прекрасно. Шерли спела ее хорошо. Она вдохнула в
чувствительные строки нежность, в страстные - силу; голос ее в тот вечер был
звучен, лицо - выразительно. Она всех поразила, а одного из присутствующих
очаровала.
Встав из-за фортепьяно, Шерли подошла к камину и присела на козетку.
Дамы стояли вокруг нее и молчали. Девицы Симпсон и девицы Наннли смотрели на
мисс Килдар, как трусливые курицы на ибиса, или белую цаплю, или еще
какую-нибудь диковинную птицу. С чего это она так пела? Они так никогда не
певали! Пристойно ли петь с таким чувством, с таким своеобразием? В
пансионах так не поют! Решительно все это слишком странно и необычно. А то,
что странно, должно быть дурно, то, что необычно, должно быть непристойно.
Шерли была осуждена.
Даже старая леди Наннли смотрела на Шерли из своего большого кресла у
камина ледяными глазами, и взгляд ее говорил:
"Эта женщина - иной породы, нежели я и мои дочери. Она не годится в
жены моему сыну".
Сын ее увидел этот взгляд и понял его значение. Он встревожился. То, к
чему он так стремился, может от него ускользнуть, надо спешить!
Зала, в которой они сидели, была некогда картинной галереей. Отец сэра
Филиппа, сэр Монктон Наннли, превратил галерею в гостиную, но она так и
осталась сумрачной и необжитой. Глубокая ниша с окном, в которой помещался
диван, стол и затейливый секретер, образовала в ней как бы комнату в
комнате. Два человека вполне могли там укрыться, и никто бы их не услышал,
если бы они не стали разговаривать слишком долго или слишком громко.
Сэр Филипп попросил своих сестер спеть дуэт; для девиц Симпсон тоже
приискал какое-то занятие, а что касается старших дам, то они сами увлеклись
беседой. К его удовольствию, Шерли поднялась, чтобы взглянуть на картины.
Сэр Филипп тотчас вспомнил об одной из своих прабабушек, темноволосой
красавице, похожей на южный цветок, и стал рассказывать о ней своей гостье.
Кое-какие вещи этой красавицы хранились в уже упомянутой нише. Когда
Шерли зашла туда, чтобы разглядеть ее молитвенник и четки, лежавшие в
инкрустированном шкафчике, сэр Филипп последовал за ней и, пока девицы
Наннли визгливыми голосами выводили пребанальнейший дуэт, начисто лишенный
чувства и смысла, торопливо шепнул мисс Килдар несколько фраз.
Сначала Шерли была настолько поражена, что можно было подумать, будто
его шепот, как по волшебству, превратил ее в статую. Но уже в следующее
мгновение она оправилась и что-то ответила ему. Они разошлись. Мисс Килдар
вернулась к камину и уселась на свое место; баронет посмотрел ей вслед,
потом тоже подошел и встал рядом со своими сестрами. Лишь мистер Симпсон,
вездесущий мистер Симпсон заметил эту сцену.
Сей джентльмен тотчас жесделал свои выводы.Будь он так же
проницателен, как любопытен, и так же умен, как пронырлив, лицо сэра Филиппа
открыло бы ему, что он ошибается. Однако с его ограниченным, поверхностным и
легковесным характером он ничего не желал замечать и отправился домой
гордый, как петух.
Мистер Симпсон был не из тех, кто умеет хранить тайны: что-нибудь
узнав, он уже не мог удержаться от болтовни. На следующее утро он под
каким-то предлогом призвал воспитателя своего сына и весьма напыщенно, с
торжественной миной объявил ему, чтобы тот на всякий случай приготовился к
отъезду, ибо, возможно, в ближайшие дни они вернутся к себе на юг. Важные
дела, которые до сих пор удерживали его, то бишь мистера Симпсона, в
Йоркшире, подходят к счастливому концу; его усилия, стоившие ему стольких
трудов и волнений, наконец должны увенчаться успехом, и вскоре их семья
обзаведется новым - и чрезвычайно высоким - родством.
- По-видимому, речь идет о сэре Филиппе Наннли? - спросил Луи Мур.
Вместо ответа мистер Симпсон взялпонюшку табаку иразразился
кудахтающим хихиканьем. Потом, вдруг вспомнив о своем достоинстве, умолк и
предложил воспитателю заняться делом.
В продолжение следующих двух дней мистер Симпсон был кроток, как
голубица, но беспокойство снедало его, и когда он ходил, то поступью
напоминал скорее курицу, прыгающую по горячим углям. Он то и дело выглядывал
в окно, прислушиваясь, не раздастся ли стук колес. Жена Синей Бороды не была
и вполовину так любопытна, как мистер Симпсон. Он ждал, когда последует
формальное предложение, когда его призовут для совета, когда пошлют за
адвокатами и когда, наконец, приступят к обсуждению контракта и начнутся
прочие восхитительные светские хлопоты обставленные с должной пышностью.
И вот письмо пришло. Мистер Симпсон собственноручно передал его мисс
Килдар: он знал почерк и узнал печать баронета по гербу. Он не видел, как
Шерли вскрыла письмо, потому что она сразу ушла с ним в свою комнату, и не
видел ответа, потому что она писала его у себя взаперти, и писала долго -
почти полдня! На его вопрос, дала ли она ответ, Шерли коротко сказала: "Да".
И снова ему пришлось ждать, ждать молча, не осмеливаясь ни о чем
заговорить. Что-то в лице Шерли удерживало его от расспросов, что-то очень
опасное, страшное и непонятное для мистера Симпсона, как надпись на стене на
пиру Валтасара{487}. Несколько раз он порывался послать за своим пророком
Даниилом, то бишь за Луи Муром, и попросить у него истолкования сей надписи,
но его достоинство восставало против подобной фамильярности.
Кстати, сам пророк Даниил, видимо, был в затруднении и ломал себе
голову над значением той же загадочной надписи. Он походил в те дни на
студента, для которого грамматика - звук пустой, а словари - темный лес.
x x x
Мистер Симпсон отправился к своему приятелю в Уолден Холл скоротать
тоскливые часы ожидания. Вернулся он намного раньше, чем его ожидали, когда
вся его семья и мисс Килдар еще сидели в дубовой гостиной. Мистер Симпсон
обратился к племяннице и попросил ее пройти с ним в другую комнату для
сугубо частного разговора.
Шерли поднялась, ни о чем не спрашивая и ничему не удивляясь.
- Хорошо, сэр! - сказала она тем решительным тоном, каким отвечают на
сообщение о приезде зубного врача, который вырвет наконец коренной зуб,
целый месяц причинявший вам адские муки. Положив шитье и наперсток на
скамеечку в нише окна, она последовала за своим дядюшкой.
Когда мистер Симпсон закрыл двери, оба сели в кресла, стоявшие друг
против друга на расстоянии нескольких шагов.
- Я был в Уолден Холле, - проговорил мистер Симпсон и многозначительно
замолк.
Мисс Килдар с интересом рассматривала красивый ковер с бело-зеленым
узором. Это сообщение не требовало никакого ответа, и она молчала.
- Я узнал, - медленно продолжал мистер Симпсон, - я узнал о некоторых
обстоятельствах, которые меня поразили.
Подперев щеку указательным пальцем, Шерли ждала, пока он объяснит, что
это за обстоятельства.
- Говорят, наннлийское поместье заколочено и вся семья уехала. Еще
говорят, что баронет... что баронет тоже уехал со своей матерью и сестрами.
- Вот как? - проговорила Шерли.
- Осмелюсь спросить, для вас эта новость так же неожиданна, как для
меня?
- Нет, сэр.
- Но для вас это новость?
- Да сэр.
- Я хочу сказать... хочу вам сказать, - продолжал мистер Симпсон, ерзая
в кресле и переходя от коротких и до сих пор довольно ясных фраз к своему
обычному многословному, путаному и желчному стилю. - Я хочу, я желаю полного
объяснения. Вы от меня так не отделаетесь, нет! Я, я требую, чтобы вы меня
выслушали и... и чтобы все было по-моему. Вы должны ответить на мои вопросы.
Я хочу ответов ясных и полных. Я с собой шутить не позволю!
Шерли молчала.
- Странно,поразительно,простоневероятно!Нет,этопросто
непостижимо! Я думал: все в порядке, - как же могло быть иначе? - и вдруг -
вся семья уехала!
- Я полагаю, сэр, они имели право уехать.
- Но сэр Филипп тоже уехал! - воскликнул мистер Симпсон, подчеркивая
каждое слово.
Шерли подняла брови.
- Счастливого ему пути! - сказала она по-французски.
- Нет, так оставить дело нельзя, это надо тотчас исправить.
Мистер Симпсон придвинул свое кресло поближе, потом снова отодвинулся;
вид у него был крайне обозленный и совершенно беспомощный.
- Полно, дядюшка, полно, успокойтесь, - с упреком сказала Шерли. - Если
вы начнете сердиться и раздражаться, мы с вами ни о чем толком не
договоримся. Спрашивайте меня: я так же хочу объясниться, как и вы, и обещаю
отвечать только правду.
- Я хочу... я желаю знать, мисс Килдар, сделал вам сэр Филипп
предложение или нет?
- Сделал.
- И вы признаетесь?..
- Признаюсь. Но прошу вас продолжать. Считайте, что этот вопрос мы
выяснили.
- Когда он вам сделал предложение? В тот вечер, когда мы у них обедали?
- Достаточно, что он его сделал. Продолжайте.
- Это было в нише? В той зале, где была картинная галерея, которую сэр
Монктон переделал в гостиную?
Ответа не последовало.
- Вы были там вдвоем,разглядывали шкафчик;я все видел, моя
догадливость меня не обманула, она меня никогда не обманывает. Потом вы
получили от него письмо. Что это за письмо? О чем?
- Это неважно.
- Так-то вы разговариваете со мной?
Шерли молчала, постукивая ногой по ковру.
- Вы сидите, молчите и дуетесь. Кто обещал мне говорить только правду?
- Сэр, до сих пор я говорила только правду. Спрашивайте еще.
- Я бы хотел взглянуть на это письмо.
- Вы его не увидите.
- Я должен его прочесть, и я его прочту. Я ваш опекун, сударыня!
- С тех пор как я достигла совершеннолетия, у меня нет опекуна.
- Неблагодарная! Я воспитывал вас, как родную дочь...
- Еще раз прошу вас, дядюшка, не отвлекайтесь. Будем хладнокровны. Я,
со своей стороны, не собираюсь сердиться, но вы-то знаете, когда меня
выведут из себя, я сама не помню, что говорю, и меня тогда трудно
остановить. Послушайте! Вы спросили, сделал ли мне сэр Филипп предложение? Я
вам ответила. Что еще вы хотите узнать?
- Я желаю знать, приняли вы его или отказали, - и я это узнаю.
- Разумеется, это вы должны знать. Я ему отказала.
- Отказала! Вы, вы, Шерли Килдар, отказали сэру Филиппу Наннли?
- Да, отказала.
Несчастный мистер Симпсон вскочил с кресла и сначала заметался, потом
просто забегал по комнате.
- Вот оно! Вот как! Так и есть!
- Откровенно говоря, дядюшка, мне жаль, что это вас так огорчает.
Есть люди, с которыми ничего нельзя сделать уступками и уговорами.
Вместо того чтобы смягчиться и примириться, они становятся назойливее и
нахальнее. Мистер Симпсон был из их числа.
- Меня огорчает?! Что мне до этого? Какая мне от этого польза? Может
быть, вы еще скажете, что я думаю о своей выгоде!
- Большинство людей всегда думает о той или иной выгоде.
- И это она говорит мне в глаза! Мне! Я... я был ей почти отцом, а она
обвиняет меня в корысти!
- Я ничего не говорила о корысти.
- А теперь еще отговаривается! У вас нет никаких устоев.
- Дядя, вы меня утомляете! Позвольте мне уйти.
- Нет, вы не уйдете! Вы должны мне ответить. Каковы ваши намерения,
мисс Килдар?
- В каком отношении?
- Я говорю о замужестве.
- Я намерена спокойно жить и делать только то, что мне хочется.
- "Только то, что хочется"! Такие слова в высшей степени неприличны!
- Мистер Симпсон, советую меня не оскорблять! Вы знаете, я этого
терпеть не стану!
- Вы читаете по-французски. Ваш разум отравлен французскими романами.
Вы вся пропитались французским легкомыслием.
- Вы вступаете на скользкий путь, берегитесь!
- Рано или поздно это кончится бесчестием, я это давно предвидел.
- Вы хотите сказать, сэр, что нечто, связанное со мной, может кончиться
бесчестием?
- И кончится, непременно этим кончится! Вы сами сейчас говорили, что
будете поступать, как вам вздумается. Вы не признаете ни правил поведения,
ни границ.
- Полнейшая ерунда! И столь же грубая, сколь глупая.
- Вамнетделадоприличий! Скоровывосстанетепротив
благопристойности.
- Вы наскучили мне, дядюшка.
- Отвечайте, сударыня, отвечайте: почему вы отказали сэру Филиппу?
- Наконец-то хоть один разумный вопрос. Охотно отвечу. Сэр Филипп для
меня слишком юн: я всегда смотрела на него как на мальчика. Все его
родственники - особенно мать - были бы недовольны нашим браком. Эта женитьба
поссорила бы его с родней. С точки зрения света я ему не ровня.
- И это все?
- У нас с ним разные взгляды.
- Полно! Такого любезного, уступчивого джентльмена не сыскать!
- Он весьма любезен, весьма достоин, он само совершенство, но он не
может быть моим наставником ни в чем. Я не смогу дать ему счастья и не
возьмусь за это ни за какие блага. Я никогда не приму руки, которая не в
силах меня укрощать и сдерживать.
- А я думал, вам нравится делать что захочется. Вы противоречите самой
себе.
- Если я дам обещание повиноваться, то лишь тогда, когда буду уверена,
что смогу сдержать это обещание, а такому юнцу, как сэр Филипп, я не стану
повиноваться. Да он и не сможет мне приказывать: мне придется самой
направлять его и вести, а это занятие не в моем вкусе.
- Покорять, приказывать, управлять, - это вам не по вкусу?!
- С дядей - еще пожалуй, но не с мужем.
- В чем же разница?
- Кое-какая разница все-таки есть, это я знаю точно. Мужчина, который,
став моим мужем, захочет жить со мной в мире и согласии, должен держать меня
в руках, - это я тоже знаю достаточно хорошо.
- Желаю вам выйти замуж за настоящего тирана!
- С тираном я не останусь ни дня, ни часа: я взбунтуюсь, сбегу или его
прогоню с позором!
- Просто голова идет кругом, так вы противоречивы!
- Я это заметила.
- Вы говорите, что сэр Филипп молод. Но ведь ему двадцать два года!
- Моему мужу должно быть тридцать, а по уму - сорок.
- Может быть, вы пойдете за какую-нибудь развалину? Тогда выбирайте
седого или лысого старика!
- Нет, благодарю вас.
- Можете еще выбрать какого-нибудь влюбленного дурачка и пришпилить его
к своей юбке.
- Я могла бы так поступить с мальчишкой, но это не по мне. Я же
сказала, что мне нужен наставник, который внушал бы мне добрые чувства,
делал бы меня лучше. Мне нужен человек, власти которого охотно подчинится
мой строптивый нрав; муж, чья похвала вознаграждала бы меня, а порицание -
карало, повелитель, которого я не могла бы не любить, хотя, возможно, могла
бы бояться.
- Что же мешало вам вести себя точно так же с сэром Филиппом? Он
баронет: его знатность, богатство и связи не чета вашим. Если говорить о
душе, то он - поэт; он пишет стихи, на что вы, позволю себе заметить, не
способны при всем вашем уме.
- Но у него нет той силы, той власти, о которой я говорю, и ее не может
заменить ни богатство, ни знатность, ни титул, ни стихотворство. Все это
легковеснее пуха инуждается впрочной основе.Будь он солиднее,
рассудительнее, практичнее, я бы относилась к нему лучше.
- Вы с Генри всегда бредили поэзией; еще девочкой вы загорались от
каждой строки.
- Ах, дядюшка, в этом мире нет и не будет ничего прекраснее и
драгоценнее поэзии!
- Так, Бога ради, выходите замуж за поэта!
- Укажите мне его.
- Сэр Филипп.
- Какой же он поэт? Он такой же поэт, как и вы.
- Сударыня, вы уклоняетесь от ответа.
- Вы правы, я бы хотела изменить тему разговора и буду рада, если вы
мне поможете. Нам незачем ссориться и выходить из себя.
- Выходить из себя, мисс Килдар? Интересно, кто же из нас выходит из
себя?
- Я пока креплюсь.
- Вы хотите сказать, что я уже вышел из себя? Если так, то вы просто
дерзкая девчонка!
- Видите, вы уже бранитесь.
- Вот именно! С вашим длинным языком вы даже Иова{492} выведете из
терпения!
- Да, пожалуй.
- Прошу вас, без легкомысленных замечаний, мисс! Здесь нет ничего
смешного. Я намерен разобраться в этом деле до конца, потому что здесь
что-то не чисто, для меня это несомненно. Сейчас с неприличной для вашего
пола и возраста откровенностью вы описывали человека, который, по-вашему,
был бы вам подходящим мужем. Вы что, списали этот образец с натуры?
Шерли открыла было рот, но, вместо того чтобы ответить, вдруг густо
покраснела. Эти признаки смущения вернули мистеру Симпсону всю его смелость
и самоуверенность.
- Я требую ответа на мой вопрос! - проговорил он решительно.
- Это исторический образ, дядюшка, списанный со многих оригиналов.
- Со многих оригиналов? Боже правый!
- Я много раз влюблялась...
- Какой цинизм!
- ...в героев разных народов.
- Еще что скажете?
- В философов...
- Вы сошли с ума!
- Не трогайте колокольчик, дядюшка, вы испугаете тетю.
- Бедная ваша тетка - иметь такую племянницу!
- Однажды я влюбилась в Сократа.
- Уф! Хватит шуток, сударыня!
- Я восхищалась Фемистоклом{493}, Леонидом{493}, Эпаминондом{493}...
- Мисс Килдар!..
- Пропустим несколько веков.Вашингтон был некрасив, но мне он
нравился. А теперь!..
- Ага! Что же теперь?
- Если забыть фантазии школьницы и обратиться к действительности...
- Вот-вот, к действительности! Сейчас вы откроете, что у вас на уме,
сударыня.
- ...и признаться, перед каким алтарем я сейчас молюсь, какому идолу
поклоняюсь в душе...
- Признавайтесь, только, пожалуйста, поскорее: время идти к столу, а
исповедаться вам все равно придется!
- Да, я должна исповедаться: в моем сердце слишком много тайн, я должна
их высказать. Жаль только, что вы мистер Симпсон, а не мистер Хелстоун: он
бы отнесся ко мне с большим сочувствием.
- Сударыня, здесь важен здравый смысл и здравая осмотрительность, а не
сочувствие, сантименты, чувствительность и тому подобное. Вы сказали, что
любите мистера Хелстоуна?
- Это не совсем так, но довольно близко к истине. Они очень похожи.
- Я желаю знать имя! И все подробности!
- Они действительно очень похожи, и не только лицами: это пара соколов
- оба суровы, прямы, решительны. Но мой герой сильнее, ум его глубок, как
океанская пучина, терпение неистощимо, мощь непреоборима.
- Напыщенный вздор!
- Еще скажу, что временами он бывает безжалостен, как зубцы пилы, и
угрюм, как голодный ворон.
- Мисс Килдар, этот человек живет в Брайерфилде? Отвечайте!
- Дядюшка, я как раз хотела сказать, - его имя уже трепетало у меня на
кончике языка.
- Говори же, дитя мое!..
- Хорошо сказано, дядюшка: "Говори же, дитя мое!" Как в театре. Ну так
вот: в Англии безбожно поносили этого человека, но когда-нибудь его встретят
криками восторга. Однако он не возгордится от похвал, так же как не пугался
яростных угроз.
- Я же говорил, что она сошла с ума! Так оно и есть.
- Мнение о нем будет меняться в нашей стране без конца, но он никогда
не изменит своему долгу перед родиной.Полно,дядюшка, перестаньте
горячиться, я сейчас скажу вам его имя.
- Говорите, а не то я...
- Слушайте! Его зовут Артур Уэллслей, лорд Веллингтон.
Мистер Симпсон в бешенстве вскочил, вылетел из комнаты, но тотчас
вернулся и снова шлепнулся в свое кресло.
- Сударыня, вы должны мне сказать одно: можете ли вы с вашими
убеждениями выйти за человека беднее вас и ниже вас?
- Ниже меня? Никогда!
- Значит, вы собираетесь выйти за бедняка? - взвизгнул мистер Симпсон.
- Кто вам дал право спрашивать меня об этом?
- Но я должен знать!
- Таким способом вы ничего не узнаете.
- Я не желаю, чтобы моя семья была опозорена.
- Желание здравое, не отступайте от него.
- Но, сударыня, это зависит от вас!
- Нет, сэр, потому что я не из вашей семьи.
- Вы от нас отрекаетесь?
- Просто я не терплю деспотизма.
- За кого вы собираетесь выйти замуж? Отвечайте, мисс Килдар!
- Уж конечно, не за Сэма Уинна, потому что его я презираю, и не за сэра
Филиппа, потому что его я могу только уважать.
- Кто же у вас на примете?
- Четыре отвергнутых жениха.
- Нет, такое упрямство поистине невозможно! На вас кто-то дурно влияет.
- Что вы хотите этим сказать? Есть слова, от которых у меня закипает
кровь. "Дурно влияет"! Что это еще за старушечьи сплетни?
- Вы молодая, знатная леди...
- Я в тысячу раз лучше: я честная женщина и требую, чтобы со мной так и
обращались.
- А знаете ли вы, - зашипел мистер Симпсон, весь побелев и с
таинственным видом придвигаясь к Шерли, - известно ли вам, что все соседи в
округе судачат о вас и вашем обанкротившемся арендаторе, об этом иностранце
Муре?
- В самом деле?
- Да, ваше имя у всех на устах.
- Что ж, оно делает честь устам, которые его произносят, и я буду рада,
если оно их облагородит.
- Неужели это он на вас влияет?
- Во всяком случае, скорее он, чем все, кого вы расхваливали.
- И это за него вы собираетесь замуж?
- А что? Он хорош собой, мужественен, властен.
- И вы говорите это мне в глаза? О каком-то фламандском проходимце, о
низком торгаше?
- Он талантлив, предприимчив решителен. У него государственный ум и
осанка повелителя.
- И она открыто его восхваляет! Без страха и без стыда!
- Имя Мура только так и можно произносить - без стыда и без страха,
потому что Муры честны и мужественны.
- Она сумасшедшая, я же говорил.
- Вы мне досаждали, пока я не вспылила, терзали меня, пока не вывели из
себя.
- Этот Мур - братец воспитателя моего сына. Неужели вы позволите
какому-то репетитору называть вас сестрой?
Глаза Шерли, обращенные на мистера Симпсона, сверкнули и засияли.
- О нет, ни за что! - воскликнула она. - Даже если мне предложат
королевство или еще сто лет жизни, - этому не бывать.
- Но вы не сможете отделить мужа от его семьи!
- Что ж из этого?
- Значит, мистер Луи Мур будет вашим братом!
- Мистер Симпсон!.. Мне до смерти надоел весь этот вздор, я больше не
хочу его слышать. Мы с вами по-разному мыслим, у нас разные цели, и мы
поклоняемся разным богам. Одно и то же мы видим с неодинаковых точек зрения
и мерим неодинаковыми мерками. Похоже, что мы вообще говорим на разных
языках. Давайте лучше расстанемся. Я говорю это не потому, что вы мне
ненавистны, - продолжала она со все возрастающим волнением. - По-своему вы
человек неплохой и, может быть, искренно желаете мне добра. Но мы никогда не
поймем друг друга, мы всегда будем говорить о разных вещах. Вы досаждаете
мне всякими пустяками,выводите изсебя мелочной тиранией,бесите
придирками. Что же до ваших ничтожных принципов, ограниченных правил, жалких
предрассудков, предубеждений и догматов, - оставьте их при себе, мистер
Симпсон! Ступайте и принесите их божеству, которому поклоняетесь. Мне они не
нужны, и я не хочу о них даже знать. Мне сияет иной свет, у меня иная вера,
иная надежда, иная религия.
- Иная религия? Значит, она еще и не христианка!
- Да, у меня иная религия, я не верю в вашего Бога.
- Не верить в Бога?!
- Ваш Бог, сэр, - это светское общество, так называемый свет. Для меня
вы тоже не христианин, а идолопоклонник. Я полагаю, вы поклоняетесь идолам
по своему невежеству; во всяком случае вы слишком суеверны. Ваш Бог, сэр,
ваш великий Ваал, ваш Дагон с рыбьим хвостом предстает передо мной, как злой
демон. Вы и вам подобные возвели его на трон, увенчали короной, вручили ему
скипетр. Но смотрите, как отвратительно он управляет миром! Его любимое
занятие - устраивать браки! Он связывает юность с дряхлостью, силу с
ничтожеством. Он воскрешает вновь все извращенные жестокости Мезенция{496} и
соединяет мертвецов с живыми. В его царстве властвует ненависть - затаенная
ненависть; отвращение - скрытое отвращение; измены - семейные измены; порок
- глубокий, смертельный, домашний порок. В его владениях у родителей,
которые никогда не любили, растут никого не любящие дети: со дня рождения
они пьют желчь разочарования и дышат воздухом, душным от лжи. Ваш Бог
устраивает браки королей, - взгляните же на ваши королевские династии! Ваше
божество - это божество заморских аристократов; но попробуйте разобраться в
голубой крови испанских монархов! Ваш Бог - это французский Гименей; но что
такое семейная жизнь французов? Все, что окружает вашего идола, обречено на
гибель, все вырождается и мельчает под его властью. Ваш Бог - это
замаскированная Смерть!
- Какие ужасные слова! Вы не должны больше общаться с моими дочерьми,
мисс Килдар: подобная близость для них опасна... Знай я раньше... Но я
думал, вы просто сумасбродны... Никогда бы не поверил...
- Зато теперь, сэр, надеюсь, вы уяснили, что вам заботиться о моей
судьбе бесполезно? Чем больше вы стараетесь, тем хуже: вы сеете ветер, но
пожнете бурю. Я смету паутину ваших замыслов, чтобы она мне не мешала.
Решение мое твердо, и вы не сможете его поколебать. Свою руку я отдам лишь
тогда, когда мне прикажет сердце и совесть, - и только они. Поймите это
наконец!
Мистер Симпсон был озадачен.
- В жизни ничего подобного не слыхивал! - бормотал он. - Со мной никто
не осмеливался так говорить. Никто и никогда... В жизни...
- Вы совсем запутались, сэр. Лучше вам уйти. Или мне.
Он поспешно встал.
- Надо немедленно уезжать. Прочь из этого дома! Мы сегодня же уедем.
- Не торопите тетю и кузин, дайте им немного времени.
- Нет, довольно разговоров. Она просто не в себе!
Он дошел до двери, вернулся за своим платком, уронил табакерку, высыпав
все ее содержимое на ковер, споткнулся и чуть не упал на Варвара, который
лежал поперек дорожки. Доведенный до предела, мистер Симпсон в отчаянии
послал к черту доброго пса, наградил нелестным эпитетом его хозяйку и
выскочил из комнаты.
- Бедный мистер Симпсон! - проговорила Шерли про себя. - Оказывается,
он не только слаб, но и груб... Ах, как я устала! - прибавила она. - Голова
болит...
Она приклонила голову на подушку и незаметно для себя задремала.
Человек, который вошел в комнату четверть часа спустя, увидел, что она
спит глубоким сном. После всяких тревог и неприятностей Шерли всегда
прибегала к этому природному лекарству, и сон тотчас приходил на ее зов.
Вошедший постоял над нею, потом позвал:
- Мисс Килдар!
Возможно, голос его совпал с каким-то сновидением, потому что Шерли не
испугалась и даже не совсем проснулась; не открывая глаз, она лишь слегка
повернула голову, так что теперь стала видна ее щека, прежде закрытая рукой.
Лицо у нее было розовое, счастливое и на губах бродила легкая улыбка, но
длинные ресницы были влажны: то ли она поплакала во сне, то ли еще до того,
как заснула, уронила несколько слезинок, вызванных обидными словами мистера
Симпсона. Ни один мужчина, а тем более женщина, как бы сильны они ни были,
не в состоянии спокойно выносить несправедливость. Клевета или унизительные
слова иной раз больно ранят беззащитную душу, даже если их слышишь из уст
глупца. Шерли походила на ребенка, которого наказали за шалости, но теперь
простили и уложили спать.
- Мисс Килдар! - снова послышался голос.
На этот раз он разбудил Шерли. Она открыла глаза и увидела возле себя
Луи Мура. Впрочем, не совсем возле - он стоял в двух-трех шагах от нее.
- О мистер Мур, - проговорила она. - Я уж испугалась, что это снова мой
дядюшка: мы с ним поссорились.
- Мистер Симпсон мог бы оставить вас в покое, - последовал ответ. -
Разве он не видит, что вы еще не совсем окрепли?
- Слабенькой я ему не показалась, уверяю вас. Во всяком случае, при нем
я не плакала.
- Он говорит,что собирается покинуть Филдхед.Сейчас он дает
распоряжения своим домашним. Он заходил в классную комнату и разговаривал
тем же тоном, которым, видимо, говорил и с вами. Наверное, он вас замучил...
- Вы с Генри тоже уезжаете?
- Его едва можно понять, но я полагаю, что это относится и к Генри.
Впрочем, завтра все может измениться: сейчас он в таком состоянии, что его
решимости вряд ли хватит более чем на два жала. Он еще может прожить здесь
не одну неделю. Мне он тоже сказал что-то непонятное, - об этом надо будет
еще подумать на досуге. Когда он вошел, я как раз читал записку, полученную
от мистера Йорка, и у меня не было времени разговаривать, - пришлось его
оборвать. Он в бешенстве, но мне не до него. Вот записка, взгляните. Она
касается моего брата Роберта.
Луи Мур внимательно посмотрел на Шерли.
- Рада слышать, что от него есть вести. Он скоро вернется?
- Он вернулся, он уже в Йоркшире. Мистер Йорк ездил вчера в Стилбро его
встречать.
- Мистер Мур... что-нибудь случилось?
- Разве мой голос дрожит? Сейчас он в Брайермейнсе, и я еду к нему.
- Что произошло?
- Вы бледнеете, - я уже сожалею, что заговорил об этом. Не бойтесь,
могло быть и хуже. Роберт жив, но опасно ранен.
- О Боже! Вы сами побледнели! Сядьте рядом со мной.
- Прочтите записку. Позвольте, я разверну...
Мисс Килдар прочитала записку; в ней Йорк коротко извещал о том, что
прошлой ночью Роберт Мур был ранен выстрелом в спину из-за стены Милденского
сада у подножья холма Броу. Рана тяжелая, но есть надежда, что не
смертельная. Что касается убийцы или убийц, о них ничего не известно - они
скрылись.
"Несомненно, это была месть, - писал мистер Йорк. - Жаль, что он
возбудил такую ненависть, но теперь жалеть поздно".
- Он мой единственный брат, - сказал Луи, когда Шерли вернула ему
записку. - Я не могу спокойно слышать, что какие-то мерзавцы подстерегли его
в засаде, как дикого зверя, и выстрелили ему в спину из-за угла.
- Успокойтесь,не теряйте надежды.Он поправится,я знаю, он
выздоровеет.
Стараясь утешить его, Шерли легким, почти неощутимым жестом коснулась
руки Луи Мура, лежавшей на подлокотнике кресла.
- Дайте мне вашу руку, - сказал он. - Это будет в первый раз, в минуту
тяжкого горя.
И, не дожидаясь ни согласия, ни отказа, он взял руку Шерли.
- Я сейчас отправляюсь в Брайермейнс, - продолжал он. - А вас я попрошу
сходить к Хелстоунам и известить обо всем Каролину. Будет лучше, если она
узнает это от вас. Вы пойдете?
- Сейчас же! - с готовностью ответила Шерли. - Сказать ей, что
опасности нет?
- Да, скажите.
- Надеюсь, вы скоро вернетесь с новостями.
- Я либо вернусь, либо напишу.
- Доверьте мне Каролину. С вашей сестрой я тоже поговорю. Впрочем, она,
наверное, уже возле Роберта?
- Наверное. Или скоро там будет. А теперь прощайте.
- Что бы ни случилось, вы выдержите, я верю.
- Будущее покажет.
Настал миг, когда Шерли пришлось высвободить свои пальчики из руки
воспитателя, а тому выпустить эту маленькую ручку, которая целиком умещалась
и пряталась в его ладони.
"Я-то думал, что мне придется ее утешать, - размышлял Луи Мур по дороге
в Брайермейнс. - А она сама ободряет меня. Этот сочувственный взгляд, это
нежное прикосновение!Легче самого легкого пуха,целительнее любого
бальзама. Оно было свежее снежинки и пронизывало дрожью, как удар молнии.
Тысячу раз мечтал я сжать эту руку, подержать ее в своей и вот завладел ею
на пять минут. Но теперь наши пальцы уже знакомы, - встретившись однажды,
они обязательно встретятся вновь".
ГЛАВА XXXII
Школьник и лесная нимфа
Брайермейнс был гораздо ближе, чем лощина, поэтому мистер Йорк доставил
Роберта Мура к себе. Он уложил своего юного друга на лучшую в доме кровать,
хлопоча над ним,как над родным сыном.Вид крови, струившейся из
предательской раны,пробудил в сердце йоркширского джентльмена самые
настоящие отцовские чувства; это страшное происшествие, когда Роберт вдруг
очутился перед ним в пыли поперек дороги, беспомощный, мертвенно-бледный -
вызвало самое искреннее участие Йорка.
Вокруг никого не было, никто не помогал Йорку поднимать раненого, никто
его не утешал, никто не подавал советов, - ему пришлось все делать самому.
Полная беспомощность истекающего кровью юноши, - для него Роберт Мур был все
еще юношей, - полная зависимость раненого от его доброты пробудили все
лучшее в душе Йорка. Он любил власть, умел ею пользоваться, и вот теперь,
когда в его власти оказалась человеческая жизнь, Йорк был в своей стихии.
Не подвела и его мрачная подруга жизни: такого рода происшествия вполне
соответствовали ее способностям и вкусам. Иная женщина была бы вне себя от
ужаса, если бы к ней в дом среди ночи принесли и уложили окровавленного
человека. Тут было более чем достаточно причин для истерики. Однако миссис
Йорк скорей устроила бы истерику по поводу того, что Джесси не идет из сада
и не садится за вязанье, или, скажем, из-за того, что Мартин собирается
бежать в Австралию, чтобы там обрести свободу и избавиться от тирании своего
братца Мэттью. Но покушение на убийство у ее порога, полумертвый человек в
ее лучшей постели, - это лишь придало ей силы, укрепило душу и превратило ее
чепец в шлем, а ее самое - в воительницу.
Миссис Йорк принадлежала к числу тех дам, которые способны отравить
придирками жизнь какой-нибудь служанке и в то же время могут героически
ухаживать за целым лазаретом зачумленных. Сейчас она почти любила Мура: ее
черствое сердце почти смягчилось, когда его доверили ее заботам, отдали ей в
руки беспомощного, словно ее собственный новорожденный в колыбельке. Если бы
кто-нибудь из служанок или даже ее дочерей осмелился подать ему воды или
поправить подушку, миссис Йорк отхлестала бы непрошеную помощницу по щекам.
Для начала же она изгнала Розу и Джесси с верхнего этажа, а служанкам
запретила показывать туда нос.
Если бы все это произошло у ворот дома Хелстоуна и тот поместил
раненого у себя, ни мистер Йорк, ни его жена даже не посочувствовали бы Муру
и сказали бы, что он получил по заслугам за свою жестокость и нетерпимость.
Но сейчас оба хлопотали над ним и оберегали его как зеницу ока.
Просто удивительно, как еще миссис Йорк пустила к раненому Луи Мура!
Ему позволили присесть на край постели, склониться над изголовьем, пожать
руку брата и даже запечатлеть на его бледном лбу братский поцелуй! Миссис
Йорк все это перенесла и с тех пор позволяла Луи Муру оставаться в ее доме
большую часть дня, а однажды разрешила ему провести с братом целую ночь.
В то сырое ноябрьское утро она поднялась в пять часов, своими руками
развела огонь в плите, приготовила братьям завтрак и сама его подала.
Величественно закутавшись в широченный фланелевый капот, в шали и в ночном
чепчике, она сидела и благосклонно смотрела на братьев, словно наседка на
своих клюющих цыплят. И, однако, в тот же день миссис Йорк пригрозила
выгнать кухарку, когда та осмелилась сварить и подать мистеру Муру тарелку
саговой каши, и разбранила служанку за то, что, когда Луи Мур собирался
домой, та вынесла ему из кухни его сюртук и дерзко помогла его надеть,
получив в благодарность улыбку, ласковое "спасибо, милая" и шиллинг.
На другой день появились две бледные, встревоженные дамы, униженно и
настойчиво упрашивая впустить их на минутку к мистеру Муру. Миссис Йорк
осталась глуха к их мольбам и отослала обеих прочь, не упустив случая
высказать им все, что она о них думает.
Как же она встретила Гортензию Мур? Не так уж плохо, - можно было
ожидать и худшего. Похоже было, что все семейство Муров пришлось миссис Йорк
по душе, как никакое другое. У нее с Гортензией нашлась неистощимая тема для
разговоров - о порочных наклонностях прислуги. У обеих оказались на этот
предмет сходные взгляды: и та и другая смотрели на слуг с одинаковой
подозрительностью и судили их одинаково строго. Кроме того, Гортензия с
самого начала не выказывала никакой ревности к миссис Йорк и ее заботам о
Роберте. Она уступила ей обязанности сиделки и почти не вмешивалась, а себе
нашла занятие в бесконечной беготне по дому, в надзоре за кухней, в ябедах
на служанок, - короче, без работы она не сидела. Что касается посетителей,
то обе с одинаковой решительностью не пускали их к больному. Они держали
молодого фабриканта буквально взаперти, едва дозволяя, чтобы в его темницу
проникал свежий воздух и солнечный свет.
Мистер Мак-Терк, хирург, которому доверили Мура, нашел его рану
опасной, но не безнадежной. Сначала он хотел приставить к нему сиделку по
своему выбору, однако ни Гортензия, ни миссис Йорк об этом и слышать не
желали. Они обещали неукоснительно выполнять все распоряжения врача, и тому
пришлось временно покориться.
Разумеется,обестарались какмогли,однако этогооказалось
недостаточно: однажды повязки сползли и раненый потерял много крови. Срочно
вызванный Мак-Терк примчался, едва не загнав коня. Он был из тех хирургов,
раздражать которых опасно: он и в хорошем настроении бывал резок, а в дурном
просто груб. Увидев, в каком состоянии находится Мур, он выразил свои
чувства в короткой цветистой речи, привести которую мы не имеем возможности.
Два-три отборнейших цветочка из этого букета достались невозмутимому мистеру
Грейвсу, стойкому юному помощнику, обычно сопровождавшему Мак-Терка в его
поездках; следующий венок украсил голову другого оказавшегося под рукой
юного джентльмена, - забавной копии самого хирурга, - это был его сын;
однако настоящий дождь цветов посыпался на лезущих не всвои дела
представительниц слабого пола вообще и в частности.
Хирург и его помощники провозились с Муром большую часть долгой зимней
ночи. Запершись в комнате раненого, они хлопотали, волновались и спорили над
его измученным телом. Они втроем стояли по одну сторону кровати, а по другую
ждала Смерть. Схватка была жаркой; она длилась до рассвета, но и тогда ни
одна из сторон еще не могла торжествовать победу: силы оказались равными.
На заре, оставив пациента под наблюдением Грейвса и Мак-Терка-младшего,
старший Мак-Терк отправился за подкреплением и вскоре обрел его в лице
миссис Хорсфолл, лучшей своей сиделки. Ее заботам он поручил Мура, строжайше
предупредив почтенную даму об ответственности, которая возлагается на ее
плечи.Эту ответственность миссис Хорсфолл взяла насебя ступой
невозмутимостью, так же просто, как кресло, в котором и расположилась у
изголовья раненого.
С этой минуты началось ее царствование.
У миссис Хорсфолл было одно достоинство: указаниям Мак-Терка она
следовала неукоснительно, они для нее были священнее Десяти заповедей. Во
всех других отношениях это была не женщина, а дракон. Гортензия Мур при ней
совершенно стушевалась; миссис Йорк, подавленная, отступила, - и это
несмотря на высокое мнение обеих дам о самих себе и на известный вес, какой
они имели в глазах окружающих! Вконец перепуганные толщиной, массивностью,
ростом и силой миссис Хорсфолл, они покинули поле боя и укрылись в малой
гостиной. Сиделка же, со своей стороны, когда хотела, располагалась наверху,
а когда не хотела - внизу, выпивала в день по три рюмки и выкуривала по
четыре трубки.
О Муре теперь никто не смел даже осведомляться. Миссис Хорсфолл была
его сиделкой, ее приставили, чтобы она за ним ухаживала, но кое-кто
опасался, что она его действительно уходит.
Мак-Терк приезжал к раненому каждое утро и каждый вечер. Этот случай, в
связи с возникшими осложнениями, приобрел в глазах хирурга профессиональный
интерес. Он смотрел на Мура, как на испорченный часовой механизм, который
необходимо исправить и снова пустить в ход, - прекрасный повод показать свое
искусство!Что касается Грейвса и Мак-Терка-младшего -единственных
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000