- У него вдвое больше денег и вдвое больше здравого смысла при такой же
родовитости и при таких же связях!
- Пусть будет хоть в десять раз богаче - ему не дождаться моей любви!
- Но почему? Какие у вас возражения?
- Хотя бы потому, что до сих пор он был пошлым распутником. Вот вам
первая причина для отказа.
- Мисс Килдар! Вы меня изумляете!
- Одно это ставит его много ниже меня. Разум его столь скуден, что я не
могу даже говорить о нем всерьез, - вот вам второй камень преткновения;
взгляды его узки, чувства низки, вкусы грубы, манеры вульгарны!
- Это всеми уважаемый богатый человек. Отказывать ему - слишком большая
самонадеянность с вашей стороны!
- И все же я ему решительно отказываю. И прошу вас больше не говорить
об этом, - я не желаю о нем слышать!
- Вы что, вообще не собираетесь замуж? Хотите остаться старой девой?
- Кто вам дал право задавать мне такие вопросы?
- Простите, но, может быть, вы ждете принца или еще какого-нибудь
знатного вельможу?
- Вряд ли найдется принц, которому я отдала бы свою руку.
- И того не легче! Если бы это было у вас в роду, я бы подумал, что вы
просто не в себе. Ваши причуды и спесь граничат с безумием!
- Возможно. Если бы вы мне позволили договорить, вы бы, наверное,
убедились в этом окончательно.
- Я ничего другого и не ждал! Невозможная, сумасбродная девчонка!
Подумайте, о чем вы говорите! Надеюсь, вы не опозорите наше имя неравным
браком?
- Наше имя? Разве мое имя Симпсон?
- И слава Богу, что нет. Но берегитесь! Со мной шутки плохи!
- А что вы мне сделаете, даже если мой выбор вам не понравится? Разве
закон и здравый смысл на вашей стороне?
- Одумайтесь!Поостерегитесь! - заклинал мистер Симпсон дрожащим
голосом, грозя Шерли пальцем.
- Чего мне остерегаться? Ведь у вас нет надо мной никакой власти! Чего
я должна бояться?
- Будьте осторожны, говорю вам!
- О, я буду очень осторожна, мистер Симпсон. Я выйду замуж только за
того, кто достоин уважения, восхищения и - любви.
- Совершеннейшая чепуха! Женщине не пристало так говорить.
- Да, любви! Сначала я должна полюбить всем сердцем. Знаю, для вас я
говорю на неведомом языке, но мне безразлично, поймете вы меня или не
поймете.
- А если вы влюбитесь в какого-нибудь бродягу-побирушку?
- Я никогда не полюблю побирушку. Попрошайничество не заслуживает
уважения.
- А если это будет какой-нибудь писаришка, актеришка, театральный
сочинитель или - не дай Бог!..
- Смелее, мистер Симпсон! Или - не дай Бог! - кто?
- Жалкийбумагомарательили какой-нибудьплаксивый
художник-голодранец...
- Плаксы и жалкие голодранцы не в моем вкусе. Что же до литераторов и
художников, то они мне по душе. Тем более не понимаю, что может быть общего
между мной и Фоутропом Уинном! Он не способен нацарапать простой записки без
ошибок, читает только спортивные газеты, - более тупого олуха еще не было в
школах Стилбро!
- Боже, и это говорит женщина! - простонал мистер Симпсон, возводя очи
горе и всплескивая руками. - Боже правый, до чего она еще дойдет?!
- Во всяком случае, не до алтаря об руку с Сэмом Уинном!
- До чего она дойдет?! Зачем нет у нас более строгих законов, чтобы я
мог заставить ее прислушаться к голосу разума!
- Утешьтесь, дядя. Даже если бы в Англии были крепостные, а вы были
царем, все равно вам не удалось бы заставить меня согласиться на этот брак.
Я сама напишу мистеру Уинну. Можете об этом деле больше не беспокоиться.
x x x
Говорят, что судьба изменчива, однако порой, словно из каприза, она
начинает упорствовать, и тогда события повторяются с досадным постоянством.
Оказалось, что будущее мисс Килдар, - или будущее ее состояния, -
взволновало в те дни всю округу и заинтересовало людей, от которых Шерли
этого никак не ожидала. Вслед за предложением мистера Уинна последовало не
менее трех новых, и все более или менее приемлемые. Каждый раз мистер
Симпсон настаивал, чтобы она сделала выбор, и каждый раз Шерли отказывала
женихам. А между тем это были люди весьма достойные и весьма состоятельные.
Теперь уже не только дядя, но и многие другие спрашивали Шерли, чего она,
собственно,хочет,какого принца ждет и откуда у нее вдруг такая
разборчивость.
Наконец сплетники решили, что им удалось найти ключ к загадке. Дядя
тотчас поверил слухам. Кроме того, одно событие показало ему племянницу в
совершенно ином свете, и его отношение к ней полностью изменилось.
Им обоим давно уже было тесно под одной крышей, - даже сладкоречивая
тетушка не могла их примирить, а сестры Симпсон буквально холодели при
каждой новой стычке. Теперь Гертруда и Изабелла часами шептались у себя в
спальне; когда же им случалось остаться лицом к лицу со своей дерзкой
кузиной, обе начинали дрожать от страха. Но вскоре, как уже было сказано,
произошло событие, которое все изменило: мистер Симпсон утихомирился, и
семейство его тоже успокоилось.
Мы уже упоминали о поместье Наннли, о его старой церкви и монастырских
развалинах среди леса. Здесь также был свой господский дом, который
назывался Прайори -"Аббатство",дом старый,обширный ипоистине
благородный. Ни Брайерфилд, ни Уинбери не могли похвастаться таким домом, а
тем более таким хозяином, ибо владелец этой усадьбы был настоящий баронет.
Впрочем, в течение ряда лет владельцем он был только юридически, потому что
до сих пор жил где-то в отдаленном графстве и в йоркширской усадьбе его
просто не знали.
Мисс Килдар познакомилась с сэром Филиппом Наннли на модном курорте
Клифбридж, где она отдыхала с семейством Симпсонов. Они часто встречались -
то на купанье, то на прибрежных скалах, а иногда и на местных балах. Сэр
Филипп казался человеком одиноким, и в обращении он был настолько прост, что
порой выглядел даже нелюбезным. Скорее застенчивый, нежели гордый, он
никогда не снисходил до своих новых знакомых, а, наоборот, явно радовался
каждой новой встрече.
С людьми без претензий Шерли завязывала дружбу легко и быстро. С сэром
Филиппом они прогуливались, беседовали, иногда, пригласив кузин и тетку,
катались на его яхте. Он ей нравился своей скромностью и добротой, и Шерли
искренне радовалась, когда ей удавалось его развеселить.
В их дружбе, впрочем, было одно темное пятнышко, - но какая же дружба
обходится без них? Сэр Филипп увлекался литературой и сам сочинял поэмы,
сонеты, баллады и стансы. Мисс Килдар находила, что он, пожалуй, слишком
любит читать и декламировать свои сочинения. Вернее, ей просто хотелось,
чтобы рифмы в его стихах были благозвучнее, размер - музыкальнее, метафоры -
посвежее и вообще чтобы в них было больше вдохновения и огня. Во всяком
случае, когда сэр Филипп заводил речь о своих стихах, Шерли морщилась и
старалась по возможности отвлечь его от этой темы.
Он же, казалось, только для того и приглашал Шерли прогуляться при
лунном свете, чтобы заставить ее выслушать длиннейшую из своих баллад. Для
этого он уводил ее подальше, к какой-нибудь уединенной деревенской скамье,
куда еле доносился тихий шелест волн на песчаном пляже, извлекал целую кучу
своих последних сочинений и читал их все подряд дрожащим от волнения
голосом. Перед ними расстилалось море, вокруг была благоуханная тень садов,
а позади стеной возвышались утесы, так что Шерли просто некуда было
скрыться. Сэр Филипп, по-видимому, не догадывался, что в стихах его, хоть и
рифмованных, не было ни на грош поэзии. Зато Шерли, судя по ее потупленному
взору и недовольному лицу, прекрасно это понимала и от души сожалела о том,
что столь милый и добрый человек страдает подобным недугом.
Шерли не раз пыталась как можно деликатнее отвлечь его от неумеренного
поклонения музе, однако у него это было своего рода манией. Если во всем
остальном сэр Филипп был достаточно рассудителен, то стоило завести речь о
поэзии, как уже ничто не могло его остановить. Во всяком случае, Шерли это
не удавалось.
Иногда, правда, он начинал расспрашивать Шерли о своем поместье в
Наннли. Радуясь возможности переменить тему, она подробно описывала старый
монастырь, заросший, одичавший парк, ветхую церковь и маленькую деревушку. И
каждый раз она советовала сэру Филиппу съездить туда и собрать наконец своих
арендаторов.
Каково же было ее удивление, когда сэр Филипп в точности последовал ее
совету и в конце сентября вдруг приехал в свое поместье!
Он тотчас явился с визитом в Филдхед, и этот первый его визит отнюдь не
стал последним. Объехав всех соседей, он заявил, что ни под одной кровлей не
чувствует себя так хорошо, как под сенью массивных дубовых балок скромного
брайерфилдского дома; по сравнению с его собственной усадьбой это было
довольно жалкое и ветхое жилище, однако сэру Филиппу оно положительно
нравилось.
Но вскоре его перестали удовлетворять беседы с Шерли в ее дубовой
гостиной, где все время толклись гости и ему было трудно выбрать спокойную
минуту,чтобы познакомить хозяйку споследними произведениями своей
плодовитой музы. Он хотел побыть с ней наедине среди веселых лугов, на
берегу тихих вод. Однако Шерли остерегалась таких прогулок вдвоем, и тогда
сэр Филипп начал приглашать ее в свои владения, в свои прославленные леса.
Здесь было вдоволь уединенных уголков, - и в чащах, разделенных потоком
Уарфа, и в долинах, орошаемых водами Эйра.
Ухаживания сэра Филиппа за мисс Килдар не остались незамеченными. В
пророческом вдохновении мистер Симпсон предсказывал племяннице блестящее
будущее. Он уже представлял себе тот недалекий час, когда, небрежно закинув
ногу за ногу, сможет со смелой фамильярностью и как бы вскользь упоминать о
"своем племяннике баронете". Шерли сразу превратилась из "сумасбродной
девчонки" в "благоразумнейшую женщину". В беседах с глазу на глаз с миссис
Симпсон дядя называл теперь племянницу не иначе, как "истинно возвышенной
натурой, с причудами, зато с большим умом". Он стал относиться к Шерли с
преувеличенным вниманием: почтительно вставал, чтобы открыть или закрыть для
нее дверь, склонялся, чтобы подобрать то носовой платок, то перчатку, то еще
какой-нибудь оброненный племянницей предмет, а поскольку Шерли была небрежна
и нагибаться приходилось часто, то мистер Симпсон краснел, багровел и порой
страдал головными болями. Иногда он даже отпускал многозначительные шуточки
о превосходстве женской хитрости над мудростью мужчин или пускался в
запутанные извинения по поводу какого-то своего жестокого промаха в оценке
видов и поведения "одной персоны, что живет от Филдхеда не за горами".
Племянница видела маневры мистера Симпсона, однако принимала все его
намеки равнодушно и, казалось, не могла понять, к чему он клонит. Когда же
Шерли прямо говорили о предпочтении, которое оказывает ей баронет, она
отвечала, что, по-видимому, она ему нравится так же, как и он ей; она
никогда не думала, что знатный человек - единственный сын гордой, нежной
матери, единственный брат обожающих его сестер - может быть так добр и в
общем-то так благоразумен.
Время показало, что она действительно нравилась сэру Филиппу, - видимо,
он почувствовал в ней то самое "странное очарование", которое находил в ней
мистер Холл. Он старался встречаться с нею как можно чаще, и постепенно
общество Шерли сделалось для него необходимостью.
К тому времени в Филдхеде создалась необычная атмосфера: в некоторых
комнатах дома как бы поселились трепетные надежды и тревожные опасения:
обитатели их беспокойно бродили по тихим окрестным полям; все чего-то ждали,
и нервы у всех были натянуты до предела.
Одно было ясно: сэр Филипп не из тех, кем можно пренебрегать. Он был
любезен и если не очень умен, то во всяком случае не глуп. Если о Сэме Уинне
мисс Килдар могла с презрительной горечью сказать, что его чувства низки,
вкусы грубы, а манеры вульгарны, то о сэре Филиппе этого никак нельзя было
сказать. У него была чувствительная душа, он искренне любил искусство, хотя
и не всегда его понимал, во всех своих поступках он оставался настоящим
английским джентльменом, а что касается знатности и состояния, то лучшего,
разумеется, Шерли нечего было и желать.
Внешность сэра Филиппа вначале давала смешливой Шерли повод для
веселых, хоть и беззлобных шуток. Он был похож на мальчишку - маленький,
тщедушный, с мелкими, ничем не примечательными чертами лица и рыжеватыми
волосами. Впрочем, скоро она оставила свои насмешки и даже сердилась, когда
кто-либо делал нелестные намеки по этому поводу. Она утверждала, что у сэра
Филиппа "приятное выражение лица" и что "душа его стоит античных черт,
кудрей Авессалома{421} и фигуры Саула". Правда, время от времени, хоть и
очень редко, она еще слегка поддразнивала его за несчастное пристрастие к
поэзии, но подобные вольности Шерли позволяла только себе и никому другому.
Короче,создалось положение,которое,казалосьбы,полностью
оправдывало мнение мистера Йорка, высказанное однажды Луи Муру.
- Ваш братец Роберт,-сказал он, - либо просто дурак, либо
сумасшедший. Два месяца назад я готов был об заклад биться, что у него все
карты в руках. Дернула его нелегкая пуститься в разъезды! В одном Лондоне
застрял Бог весть на сколько дней, а теперь вот вернется и увидит, что все
его козыри биты. Послушайте, Луи, как говорится: "В делах людских лови
прилива час - и доплывешь до счастья; упустишь миг - вовеки не вернешь". Я
бы на вашем месте написал Роберту и напомнил ему об этом.
- Разве у Роберта какие-нибудь виды на мисс Килдар? - спросил Луи Мур,
словно эта мысль никогда не приходила ему в голову.
- Виды! Я сам ему подсказал эти виды, и он давно бы мог их осуществить,
потому что он Шерли нравится.
- Как сосед?
- Не только как сосед. Я-то видел, как она меняется в лице и краснеет
при одном упоминании его имени. Напишите ему, говорю вам, и скажите, чтобы
скорей возвращался. Как ни верти, он куда лучше этого баронетишки!
- А вы не подумали, мистер Йорк, о том, что для выскочки, у которого
нет почти ни гроша за душой, было бы самонадеянно и недостойно домогаться
руки богатой женщины?
- О, если у вас такие высокие понятия и сверхутонченные чувства, то мне
с вами и говорить не о чем! Я человек простой, практичный. Если Роберт готов
сам отдать бесценный клад сопернику, какому-то размазне-аристократишке, мне
на это ровным счетом наплевать. В его годы, на его месте и с его
возможностями я бы вел себя по-другому. Не то что баронет - ни принц, ни
герцог не вырвал бы у меня любимую без боя! Но вы, гувернеры, больно важная
публика: с вами советоваться все равно, что с попами!
x x x
Ни лесть, ни подобострастие не могли испортить Шерли - все лучшее, что
было в ее характере, устояло. Теперь ее имя уже не связывали с именем
Роберта Мура, и то, что она, казалось, позабыла отсутствующего, по-видимому,
подтверждало слухи. Но, видимо, она не совсем его забыла и продолжала
относиться к нему если не с любовью, то во всяком случае с интересом, - об
этом можно было судить хотя бы по тому усиленному вниманию, какое Шерли
оказывала брату Роберта, гувернеру Луи, когда тот внезапно заболел.
Обычно она держалась с ним крайне неровно: то сдержанно и холодно, то
почтительно и покорно; сегодня мимо него проходила богатая хозяйка Филдхеда
и будущая леди Наннли, а завтра к строгому учителю прибегала послушная
ученица. Когда их глаза встречались, Шерли могла иной раз гордо выгнуть
точеную, словно из слоновой кости, шейку и презрительно сжать розовые губки,
а в другой раз покорно склониться перед его суровым взглядом, и вид у нее
тогда бывал такой смущенный, словно воспитатель все еще мог за что-нибудь
наказать ее.
Луи Мур, очевидно, заразился лихорадкой в одном из бедных домов, куда
обычно заглядывал вместе со своим хромым учеником и мистером Холлом. Так или
иначе, он заболел, дня два крепился, но под конец вынужден был слечь в
постель.
Однажды вечером гувернер беспокойно метался на своем жестком ложе. За
ним заботливо ухаживал Генри, не отходивший от учителя. Вдруг в комнату
постучались, так тихо и осторожно, что это не могла быть ни служанка, ни
миссис Джилл. Генри подошел к дверям.
- Как себя чувствует мистер Мур? - спросил тихий голос из темного
коридора.
- Войди и посмотри сама.
- Он спит?
- Если бы он мог уснуть! Войди, поговори с ним, Шерли.
- Боюсь, что ему это не понравится.
Тем неменее посетительница переступила порог.Видя,что она
колеблется, Генри взял ее за руку и подвел к постели больного.
В полумраке трудно было ее разглядеть; слабый свет падал только на
изящное платье. Внизу собрались гости, в числе которых был и сэр Филипп
Наннли; дамы сидели в гостиной, и все же хозяйка ускользнула от них, чтобы
навестить воспитателя своего кузена. Ее белое платье, прекрасные обнаженные
руки и шея, золотая цепочка, вздрагивающая на груди, - все это странно
мерцало в полутемной комнате больного. Шерли была робка и задумчива.
- Как ваше здоровье, мистер Мур? - с участием спросила она.
- Болезнь не опасная, и сегодня мне лучше.
- Я слышала, вас мучит жажда. Я принесла вам винограду. Хотите?
- Нет. Но спасибо, что вспомнили обо мне.
- Хоть одну ягодку!
Шерли вынула из корзинки, которую принесла с собой, тяжелую гроздь,
оторвала одну ягоду и поднесла ее к губам больного. Он покачал головой,
вспыхнул и отвернулся.
- Что же вам принести? Говорите, фруктов вам не хочется, а у самого
губы запеклись. Может быть, какого-нибудь питья?
- Миссис Джилл поит меня хлебной водой: по мне это лучше всего.
На несколько минут воцарилось молчание.
- Вы страдаете? Вам больно?
- Совсем немного.
- Что с вами? Из-за чего вы заболели?
Луи Мур промолчал.
- Как вы думаете, откуда у вас лихорадка?
- Должно быть, болотные испарения, малярия. Сейчас осень, самая пора
для лихорадки.
- Я слышала, вы с мистером Холлом часто навещаете больных в Брайерфилде
и даже в Наннли. Вам надо беречься. В таких вещах геройствовать без нужды
неблагоразумно.
- Хорошо, что вы мне напомнили. С вашей стороны тоже неблагоразумно
входить в комнату больного и приближаться к его постели. Не думаю, чтобы моя
болезнь была заразной, во всяком случае для вас, - прибавил он с легкой
усмешкой. - Но к чему вам подвергаться даже малейшему риску? Оставьте меня!
- Потерпите, я скоро уйду. Но мне бы хотелось что-нибудь сделать для
вас перед уходом, чем-нибудь услужить вам...
- Вас хватятся внизу.
- Нет, мужчины еще сидят за столом.
- Долго они не просидят. Сэр Филипп Наннли не большой охотник до вина.
Вот, я слышу, он уже идет из столовой в гостиную.
- Это слуга.
- Это сэр Филипп, я узнаю его походку.
- У вас тонкий слух.
- Да, слух меня никогда не подводил, а сейчас он стал еще острее. Сэр
Филипп приезжал вчера вечером к чаю. Я слышал, как вы пели ему какой-то
романс, который он вам привез. Я слышал, как он уехал около одиннадцати, а
перед отъездом звал вас во двор полюбоваться вечерней звездой.
- У вас, должно быть, нервы слишком чувствительны.
- Я слышал, как он поцеловал вам руку.
- Не может быть!
- Отчего же? Моя комната как раз над залой, окно - над парадным входом,
его приоткрыли, потому что мне было жарко. Вы простояли с ним на ступеньках
минут десять, я слышал весь ваш разговор от первого до последнего слова и
слышал, как вы прощались, Генри, подай мне воды!
- Позвольте, я вам подам!
Однако больной отклонил ее услугу и сам приподнялся в постели, чтобы
взять стакан из рук юного Симпсона.
- Значит, я ничего не могу для вас сделать?
- Ничего. Вы не можете дать мне спокойного сна, а это единственное,
чего я сейчас хочу.
- Вы плохо спите?
- Сон бежит от меня.
- Почему же вы говорите, что болезнь не серьезна?
- У меня бывает бессонница, когда я совершенно здоров.
- Если бы я могла, я бы погрузила вас в самый мирный, глубокий и
сладкий сон без единого сновидения!
- Полное небытие? Этого я не прошу.
- Ну, пусть вам приснится все, о чем вы мечтаете.
- Ужасное пожелание! Такой сон будет горячечным бредом, а пробуждение -
смертью.
- Неужели у вас такие фантастические мечты? Вы ведь не фантазер?
- Вероятно, вы именно так обо мне и думаете, мисс Килдар. Но мой
характер - не страница модного романа, где вам все ясно.
- Возможно... Но сон... мне так хочется вернуть его к вашему изголовью,
вернуть вам его благосклонность. А что, если я возьму книгу, присяду и
почитаю вам? Я могу провести с вами полчаса.
- Благодарю, но не хочу вас задерживать.
- Я буду читать тихо.
- Не стоит. У меня жар, и я сейчас слишком раздражителен, чтобы
выносить у себя над ухом тихое воркованье. Лучше оставьте меня.
- Хорошо, я уйду.
- Не пожелав мне доброй ночи?
- Что вы, сэр! Спокойной ночи, мистер Мур.
Шерли вышла.
- Генри, ложись спать, мальчик мой, пора тебе отдохнуть.
- Сэр, я хотел бы провести подле вас всю ночь.
- В этом нет нужды, мне уже лучше. А теперь - ступай!
- Благословите меня, сэр.
- Да благословит тебя Бог, мой лучший ученик.
- Вы никогда не называете меня своим любимым учеником!
- Нет, и никогда не назову.
x x x
Мисс Килдар, должно быть, обиделась на то, что ее бывший учитель отверг
все ее услуги; во всяком случае она их больше не предлагала. В течение дня
ее легкие шаги часто слышались в коридоре,однако она ни разу не
остановилась перед дверью Луи Мура и ее "тихое воркованье" ни разу больше не
нарушило безмолвия в комнате больного. Впрочем, она недолго оставалась
комнатой больного: крепкий организм Луи Мура быстро справился с недугом.
Через несколько дней он уже совершенно выздоровел и вернулся к своим
обязанностям воспитателя.
"Старое доброе время" по-прежнему сохраняло свою власть и над учителем
и над ученицей. Это было видно по тому, с какой легкостью учитель
преодолевал разделявшее их расстояние, которое Шерли старалась сохранить, и
по тому, как спокойно и твердо он укрощал ее гордую душу.
Однажды после полудня семейство Симпсонов отправилось в коляске на
прогулку подышать свежим воздухом. Шерли, никогда не упускавшая случая
избавиться от их общества, рада была остаться дома под предлогом каких-то
дел. С делами - ей всего-то нужно было написать несколько строк - она
справилась, едва коляска скрылась за воротами, а потом мисс Килдар вышла в
сад.
Был тихий осенний день. Золото бабьего лета разливалось вдаль и вширь
по лугам; порыжелые перестоявшиеся леса еще не сбросили свой наряд; увядший,
но еще не поблекший вереск красил пурпуром холмы. Ручей стремился через
примолкшие поля к лощине, и ни одно дуновенье ветерка не подгоняло его и не
шелестело в листве на его берегах. Печать грустного увядания легла уже на
сады Филдхеда. Подметенные с утра дорожки вновь покрылись желтыми листьями.
Пора цветов и плодов миновала; лишь последние яблоки кое-где еще держались
на ветках и запоздалые бледные цветы выглядывали кое-где из-под опавшей
листвы на газонах.
Задумчиво прогуливаясь по саду, Шерли собирала эти последние цветы. Ей
удалось составить из них тусклый букетик без всякого запаха, и она как раз
прикалывала его к платью, когда из дома, прихрамывая, вышел Генри Симпсон.
- Шерли! - окликнул он ее. - Мистер Мур зовет тебя в классную комнату.
Он хочет, чтобы ты ему почитала по-французски, если ты не очень занята.
Мальчик передал эту просьбу самым естественным тоном, словно в ней не
было ничего особенного.
- Мистер Мур сам послал тебя?
- Конечно! А что тут такого? Пойдем посидим втроем, как тогда, в
Симпсон-Гроуве. Помнишь, как приятно проходили наши уроки?
Может быть, мисс Килдар и подумала про себя, что с тех пор многое
изменилось, но вслух этого не сказала. Секунду поколебавшись, она молча
последовала за Генри.
В классной комнате Шерли, как в былые времена, скромно потупившись,
склонила перед учителем голову, сняла шляпку и повесила ее рядом с фуражкой
Генри. Луи Мур сидел у стола, перелистывая книгу и отмечая отдельные места
карандашом. В ответ на ее поклон он только кивнул, но с места не встал.
- Несколько дней назад вы хотели мне почитать, - проговорил он. - В тот
вечер я не мог вас послушать. Сегодня я к вашим услугам. Небольшая практика
во французском языке вам не повредит: я заметил, что ваше произношение
начинает портиться.
- Что мне читать?
- Вот посмертное издание Сент-Пьера. Прочтите несколько страниц из
"Отрывков об Амазонке".
Шерли опустилась в кресло, заранее поставленное рядом с креслом Луи
Мура. Теперь их разделяла только книга на столе, и девушка склонилась над
ней так низко, словно хотела закрыть страницы от учителя своими длинными
локонами.
- Подберите волосы, - сказал Луи Мур.
Какое-то мгновение Шерли не знала, повиноваться ей или нет. Она
исподтишка взглянула на учителя. Если бы он смотрел на нее сурово или робко,
если бы она уловила в его чертах хоть тень нерешительности, Шерли наверняка
взбунтовалась бы и урок тем и кончился. Но он просто ждал, что она
повинуется, и лицо его было спокойно и холодно, как мрамор. Шерли покорно
откинула длинные пряди. Хорошо, что у нее был такой приятный овал лица и
упругие гладкие щеки, - другое лицо, лишившись смягчающей теня кудрей, могло
бы потерять свою прелесть. Впрочем, перед кем ей было красоваться? Ни
Калипсо{427}, ни Эвхарис{427} не стремились очаровать Ментора{427}.
Шерли начала читать. Она отвыкла читать по-французски и запиналась.
Дыхание ее сбивалось, она спешила, и во французскую речь то и дело врывались
английские интонации. Наконец она остановилась.
- Не могу! Почитайте мне сами немного, мистер Мур, прошу вас!
Он начал читать, она повторяла за ним и через три минуты полностью
переняла его произношение.
- Отлично! - похвалил ее учитель, когда она дочитала отрывок.
- C'est presque le Francais rattrape, n'est ce pas?* - спросила Шерли.
--------------
* Я вспомнила французский, не правда ли? (франц.)
- Но писать по-французски, как раньше, вы уже вряд ли сумеете?
- Конечно! Теперь я запутаюсь в согласовании времен.
- Вы уже не смогли бы написать такое сочинение, как тогда: "La premiere
femme savante"?*
--------------
* "Первая женщина, вкусившая от древа познания" (франц.).
- Неужели вы еще помните эту чепуху?
- Каждую строчку.
- Я вам не верю.
- Берусь повторить все слово в слово.
- Вы запнетесь на первой же строке.
- Хотите проверить?
- Хочу!
Луи Мур начал читать наизусть; он читал сочинение Шерли по-французски,
но мы даем его в переводе, чтобы не затруднять читателей.
x x x
"Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери, тогда
сыны Божий увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в
жены, какую кто избрал".
"Случилось это на заре времен, когда хор утренних звезд еще не смолкал
на небесах.
Времена эти столь далеки, что в тумане и росной дымке, в предрассветных
сумерках, чуть забрезживших сквозь мрак, не разглядеть обычаев, не различить
пейзажа, не узнать тех мест. Достаточно сказать, что мир в те времена уже
существовал и люди уже населили его: их страсти и привязанности, их
страдания и наслаждения уже наложили отпечаток на лицо Земли и вдохнули в
нее душу.
Одно из племен человеческих поселилось в некоей стране. Что это было за
племя - неведомо, что за страна - неизвестно. Когда вспоминают о тех
временах, обычно говорят о востоке; но кто может поручиться, что точно такая
же жизнь не кипела тогда на западе, юге, севере? Кто поручится, что племя
это обитало не под азиатскими пальмами, а кочевало в дубравах на одном из
островов наших европейских морей?
Перед моими глазами встает не песчаная пустыня и не маленький скудный
оазис. Я вижу лесистую долину среди скал, где деревья смыкают кроны сплошным
шатром,гдецаритвечный сумрак.Вотистинное обиталище существ
человеческих! Но их здесь так мало, шатер листвы так плотен и густ, что их
не видно и не слышно. Можно ли их назвать дикарями? Несомненно. Их орудия -
пастушеский посох и лук; они наполовину пастыри, наполовину охотники; и
стада их так же дики и свободны, как стаи зверей в лесах. Счастливы ли они?
Нет. Во всяком случае, не счастливее нас. Добры они? Нет. Они не лучше нас,
ибо у них, как и у нас, одна природа - человеческая. И всех несчастнее в
племени маленькая девочка, круглая сирота. Никто о ней не заботится; иногда
ее кормят, но чаще забывают. Живет она то в старом дупле, то в холодной
пещере и лишь изредка находит пристанище в чьей-нибудь хижине. Всеми
покинутая, никому не нужная, она больше времени проводит среди зверей и
птиц, нежели среди людей. Голод и холод стали ее неразлучными спутниками,
печаль витает над нею, ее окутывает одиночество. Беззащитная и беспомощная,
она должна была бы давно погибнуть, но она живет и растет: зеленая дикая
чаща питает ее, как мать, то сочными ягодами, то сладкими кореньями и
орехами.
Есть что-то особенное в воздухе этого жизнетворного климата, есть
какая-то добрая сила в благоуханной лесной росе. Мягкие перемены времен года
не возбуждают страстей, не будоражат чувства; здесь нет ни жары, ни морозов,
здесь все дышит гармонией; и ветерок навевает такие чистые мысли, словно они
зарождаются в небесах.В очертаниях лесистых холмов нет причудливых
преувеличений; в окраске цветов и птиц нет кричащих тонов. В этих лесах
царит величавый покой; их свежесть полна сдержанной мягкости и доброты.
Тихое очарование цветов и деревьев, красота птиц и зверей - все это
было доступно и маленькой сиротке. В полном одиночестве она выросла
прелестной и стройной. Природа наделила ее тонкими чертами; со временем они
стали еще прекраснее и чище, и ни голод, ни лишения их не коснулись. Сухие
яростные вихри не исхлестали ее тело, жаркие лучи не иссушили и не выбелили
волосы. Кожа ее сверкает белизной среди листвы, как слоновая кость;
блестящие густые волосы ниспадают пышной волной по плечам. Глаза ее, не
знающие яркого полуденного света юга, сияют в лесной тени, как огромные,
глубокие озера, полные кристальной влаги, а над ними, когда ветерок
приподнимает кудри, сверкает высокий ясный лоб - нетронутая чистая страница,
на которой мудрости еще предстоит начертать свои золотые слова.
В этой одинокой юной дикарке нет ничего порочного или несовершенного.
Безмятежно и бездумно бродит она по лесам. Впрочем, что она знает, о чем
может думать в своем неведении - трудно сказать.
Было это давно, еще до Потопа, - наша лесная нимфа осталась совсем
одна: племя ее откочевало куда-то далеко, она не знала куда и не могла
отыскать даже следов. Как-то летним вечером на закате она поднялась из
долины на холм, чтобы последним взглядом проводить уходящий День и встретить
грядущую Ночь. Ее излюбленным местом был утес, на вершине которого стоял
развесистый дуб, чьи корни, заросшие мхом и травой, служили ей креслом, а
разлапистые ветви с густой листвой - надежным пологом.
День уходил медленно и величаво в пурпурном сиянье заката, и леса
провожали его нестройным хором затихающих голосов. Но вот на смену Дня
пришла Ночь, безмолвная, как смерть: даже ветер стих и птицы притаились.
Счастливые пернатые парочки уснули в гнездышках, олень и лань блаженно
задремали в своем ночном убежище.
Девушка сидела и ждала. Тело ее словно застыло, но душа бодрствовала;
мыслей не было - одни чувства; надежд не было - одни желания; она ни на что
не рассчитывала, а только предвкушала. Она ощущала безмерное могущество
Земли, Неба и Ночи. И казалось ей, что она - средоточие мира, позабытая
всеми крохотная частица жизни, одухотворенная искра, внезапно оторвавшаяся
от великого костра мироздания и теперь незаметно мерцающая в черной бездне
мрака.
"Неужели мне суждено догореть и погибнуть? - вопрошала она. - Неужели
мой живой огонек никого не согреет, никого не озарит, никому не понадобится?
Неужели он останется единственной искрой на еще беззвездном небосклоне?
Неужели не послужит он путеводной звездой страннику или пастуху, не станет
вещим знаком для жреца или мудреца, неужели угаснет он бесцельно?"
Так вопрошала она, озаренная внезапным светом разума, и могучая,
непреоборимая жизнь переполняла ее. Что-то внутри нее бурлило и клокотало,
божественные силы искали выхода, - но к чему их приложить, на что направить?
Она подняла глаза к Ночи и к Небесам - Ночь и Небеса склонились над
нею. Она опустила взгляд к холмам, к долине, где в тумане струилась река, -
все отвечало ей вещими голосами. Она их слышала, дрожала от волнения, но
понять не могла. И тогда она сложила руки, воздела их и вскричала:
- Утешение, Помощь, Мудрость - придите!!!
В ответ - ни слова, ни звука. Упав на колени, она смиренно ждала, глядя
ввысь. Небо над нею безмолвствовало, звезды сияли торжественно, далекие и
чужие.
Но вот словно лопнула струна в ее измученной душе: ей показалось, что
Некто ответил ей с высоты, Некто бесконечно далекий приблизился, и она
услышала, как Безмолвие заговорило. Заговорило без слов, без голоса - во
тьме прозвучала одна только нота.
И снова такая же полная, нежная и прекрасная нота, мягкий, глубокий
аккорд, похожий на рокот далекой грозы.
Еще раз - отчетливей, глубже и ближе прозвучали гармоничные раскаты, от
которых словно заколебался мрак.
Еще раз! И наконец ясный голос донесся с Небес до Земли:
- Ева!
Да, ее звали Евой - иного имени она не имела. И она поднялась с колен.
- Я здесь.
- Ева!
- О Ночь! - Ведь с ней могла говорить только Ночь! - Я перед тобою!
Голос спускался все ближе в Земле.
- Ева!
- Господи! - вскричала она. - Я твоя раба!
Она верила, ибо все племена поклонялись своим богам.
- Я иду к тебе, я - Утешитель!
- Иди скорей, Господи!
Ночь осветилась надеждой, воздух затрепетал, полная луна засияла на
небосклоне, но пришелец остался незримым.
- Склонись ко мне, Ева, приди в мои объятия, отдохни у меня на груди!
- Я склоняюсь, Невидимый, но Ощутимый. Кто ты?
- Ева, я принес тебе с небес напиток жизни. Отпей из моей чаши, Дочь
Человека!
- Я пью. Словно сладчайшая роса струится в мои уста. Она оживляет
истомившееся сердце, она исцеляет от всех печалей; все муки, борьба и
сомнения вдруг исчезли! И ночь стала иной! Холмы, лес, луна и бескрайнее
небо - все изменилось!
- Все изменилось отныне и навсегда. Я снял с твоих глаз пелену, я
рассеял мрак. Я освободил твои силы, сбил оковы! Я открыл тебе путь, убрал с
него камни. Я наполнил собой пустоту. Затерянную крупицу жизни я сделал
своей. Забытый, бесцельно мерцавший огонь души - отныне мой!
- О, бери меня! Возьми душу и тело! Это - Бог!
- Это сын Бога: тот, кто ощутил в тебе искру божественной жизни. Потому
он и жаждет слиться с тобой, укрепить тебя и помочь, дабы одинокая искра не
угасла безвозвратно.
- Сын Бога! Неужели я твоя избранница?
- Ты одна на этой земле. Я увидел, что ты прекрасна, и понял, что ты
предназначена мне. Ты моя, и мне дано спасти тебя, помогать тебе, оберегать
тебя. Узнай: я - Серафим, сошедший на Землю, и зовут меня Разум.
- Мой славный жених! Свет дня среди ночи! Наконец я обладаю всем, чего
только могла желать. На меня снизошло откровение; неясное предчувствие,
невнятный шепот, который мне слышался с детства, сегодня стали понятными. Ты
тот, кого я ждала. Возьми же свою невесту, рожденный Богом!
- Не смирившийся - я сам беру то, что принадлежит мне. Не я ли похитил
с алтаря пламя, осветившее все твое существо, Ева? Приди же снова на небеса,
откуда ты была изгнана!
Незримая, но могучая сила укрыла ее, как овечку в овчарне; голос нежный
и всепроникающий вошел в ее сердце небесной музыкой. Глаза ее не видели
никого, но душу и разум заполнило ощущение свежести и покоя небес, мощи
царственных океанов,величиязвездных миров,силыслитыхстихий,
вековечности несокрушимых гор. И над всем этим победно сияла Красота, перед
которой бежали ночные тени, как перед божественным Светилом.
Так Человечество соединилось с Разумом.
Кто знает, что было потом? Кто опишет историю их любви со всеми ее
радостями и печалями? Кто расскажет о том, как Он, когда Бог посеял вражду
между Ним и Женщиной, затаил в душе злой умысел, решил порвать священные узы
и опорочить их чистоту? Кто знает о долгой борьбе, когда Серафим сражался со
Змием? Как сумел Отец Лжи отравить Добро ядом Зла, подмешать тщеславие к
мудрости, боль - к наслаждению, низость - к величию, ревность - к страсти?
Как сопротивлялся ему "неустрашимый ангел", тесня и отражая врага? Сколько
раз снова и снова пытался он отмыть оскверненную чашу, возвысить униженные
чувства, облагородить извращенные желания, обезвредить скрытую отраву,
отвести бессмысленные соблазны - очистить, оправдать, отстоять и сберечь
Жену свою?
Кто расскажет о том, как верный Серафим благодаря терпению, силе и
непревзойденному совершенству, унаследованному от Бога, творца своего,
победоносно сражался за Человечество, пока не пришел решительный час? О том,
как и в этот час, когда Смерть костлявой рукой преградила Еве путь к
Вечности, Разум не выпустил из объятий свою умирающую жену, пронес ее сквозь
муки агонии и, торжествуя, прилетел с ней в свой родной дом на небесах? О
том, как он привел и вернул Еву творцу ее, Иегове, а затем архангелы и
ангелы увенчали ее короной Бессмертия?
Кто сумеет описать все это?"
x x x
- Мне так и не удалось исправить это сочинение, - проговорила Шерли,
когда Луи Мур умолк. - Вы его сплошь исчеркали, но я до сих пор не понимаю
смысла ваших неодобрительных значков.
Она взяла с письменного стола учителя карандаш и принялась задумчиво
рисовать на полях книги маленькие листочки, палочки, косые крестики.
- Я вижу, - заметил Луи Мур, - французский вы наполовину забыли, зато
привычки французских уроков остались. С книгами вы обращаетесь по-прежнему.
Скоро мой заново переплетенный Сент-Пьер станет похожим на моего Расина:
мисс Килдар разрисует каждую страницу!
Шерли бросила карандаш, словно он обжег ей пальцы.
- Скажите, чем же плохо мое сочинение? - спросила она. - Там есть
грамматические ошибки? Или вам не понравилось содержание?
- Я вам никогда не говорил, что мои значки отмечают ошибки. Это вы так
думали, а мне не хотелось с вами спорить.
- Что же они означают?
- Теперь это неважно.
- Мистер Мур! - воскликнул Генри. - Скажите Шерли, чтобы она почитала
нам! Она так хорошо читала наизусть.
- Ну что ж, если уж просить, то пусть прочтет нам "Le Cheval dopte"*, -
проговорил Мур, затачивая перочинным ножом карандаш, который мисс Килдар
совсем иступила.
--------------
* "Укрощенный конь" (франц.).
Шерли отвернулась; румянец залил ее лицо и шею.
- Смотрите-ка, сэр, она еще не забыла того случая! - весело проговорил
Генри. - До сих пор помнит, как она тогда провинилась.
Улыбка дрогнула на губах Шерли. Чтобы не рассмеяться, она наклонила
голову, прикрыла рот ладонями, и рассыпавшиеся при этом движении локоны
снова спрятали ее лицо.
- Правда, я в тот день взбунтовалась, - сказала она.
- Да еще как взбунтовалась! - подхватил Генри. - Разругалась с моим
отцом в пух и прах, не хотела слушаться ни его, ни маму, ни миссис Прайор,
все кричала, что отец тебя оскорбил.
- Конечно, он меня оскорбил! - воскликнула Шерли.
- ...И хотела тотчас уехать из Симпсон-Гроува. Начала укладываться, а
папа выкинул твои вещи из чемодана. Мама плачет, миссис Прайор плачет, обе
стоят над тобой, в отчаянии ломают руки, уговаривают, а ты сидишь на полу
среди разбросанных вещей, перед открытым чемоданом, и вид у тебя, - ах,
Шерли! - ты знаешь, какой у тебя вид, когда ты сердишься? Лицо не
искажается, черты неподвижны, и ты так хороша! Почти не заметно, что ты
злишься: кажется, ты просто решилась на что-то и очень спешишь. Но
чувствуется, что горе тому кто в такую минуту станет тебе поперек дороги, -
на него обрушатся гром и молния! Отец совсем растерялся и позвал мистера
Мура...
- Довольно, Генри!
- Нет, погоди. Я уж не знаю, что сделал мистер Мур. Помню только, как
он уговаривал отца не волноваться, чтобы у того не разыгралась подагра,
потом успокоил и выпроводил дам, а тебе сказал просто, что упреки и
разговоры сейчас не ко времени, потому что в классной комнате стол накрыт к
чаю, а ему очень хочется пить, и он будет рад, если ты отложишь укладку и
угостишь нас с ним чашкой чаю. Ты пришла, сначала не говорила ни слова, но
скоро смягчилась и развеселилась. Мистер Мур начал рассказывать про Европу,
про войну, про Бонапарта, это нам обоим всегда было интересно. После чая
мистер Мур сказал, чтобы мы остались с ним на весь вечер. Он решил не
спускать с нас глаз, чтобы мы еще чего-нибудь не натворили. Мы сидели подле
него и были так счастливы! Это был самый лучший вечер в моей жизни. А на
следующий день он тебя отчитывал целый час и еще в наказание заставил
выучить отрывок из Боссюэ - "Le Cheval dompta". И ты его выучила, вместо
того чтобы укладываться. Больше об отъезде ты не заговаривала. Мистер Мур
потом чуть не год подсмеивался над тобой за эту выходку.
- Зато с каким воодушевлением она читала этот отрывок! - подхватил Луи
Мур. - Я тогда первый раз в жизни имел счастье слышать, как английская
девушка говорит на моем родном языке без акцента.
- Она потом целый месяц была послушна и ласкова, как голубка, - добавил
Генри. - После хорошей бурной ссоры Шерли всегда становится добрее.
- Вы говорите обо мне так, словно меня здесь нет! - запротестовала мисс
Килдар, по-прежнему не поднимая головы.
- А вы уверены, что вы здесь? - спросил Луи Мур. - С тех пор как я сюда
приехал, мне иногда хочется осведомиться у владелицы Филдхеда, что сталось с
моей бывшей воспитанницей.
- Ваша воспитанница перед вами.
- Да, вижу, сейчас она даже кажется скромницей. Но я бы ни Генри, ни
кому другому не посоветовал слепо доверяться этой скромнице, которая сейчас
прячет раскрасневшееся лицо, словно робкая девочка, а через мгновение может
вскинуть гордую и бледную голову мраморной Юноны.
- Говорят, в старину один человек вдохнул жизнь в изваянную им статую.
Другие, видно, обладают даром превращать живых людей в камень.
Луи Мур помедлил с ответом. Его задумчивый и в то же время озадаченный
взгляд как бы спрашивал: "Что означают эти странные слова?" Он обдумывал их
неторопливо и основательно, как какой-нибудь немец метафизическую проблему.
- Вы хотите сказать, - заговорил он наконец, - что есть люди, внушающие
отвращение, от которого стынут нежные сердца?
- Остроумно! - ответила Шерли. - Но если вам такое объяснение по душе,
- сделайте одолжение! Мне безразлично, как вы меня поймете.
И с этими словами она гордо вскинула словно из мрамора изваянную
голову, точно такую, как ее описал Луи Мур.
- Полюбуйтесь, какая - метаморфоза! - воскликнул он. - Не успел я это
сказать, как прелестная нимфа на наших глазах превратилась в неприступную
богиню. Но Генри ждет вашего чтения, не разочаровывайте его, божественная
Юнона! Давайте начнем!
- Я забыла даже первую строчку.
- Зато я помню. Запоминаю я медленно, но не забываю никогда, потому
что, запоминая, стараюсь усвоить и смысл и чувство; знания укореняются в
мозгу, чувства - в сердце. Это уже не скороспелый росток без собственных
корней, который быстро зеленеет, быстро цветет и тотчас увядает. Внимание,
Генри! Мисс Килдар согласилась доставить тебе удовольствие. Итак, первая
строка:
Voyez ce Cheval ardent et impetueux...*
--------------
* Взгляни, вот конь, горяч и непокорен... (франц.)
Мисс Килдар хотела было продолжать, но сразу же запнулась.
- Я не смогу повторить, пока не услышу все до конца, - сказала она.
- А заучивали быстро! Вот что значит "легко пришло, легко и ушло", -
наставительно заметил воспитатель.
Не торопясь и не сбиваясь, он выразительно прочел весь отрывок. По мере
того как он читал, Шерли прислушивалась все внимательнее. Сначала она сидела
отвернувшись, потом повернулась к нему лицом. А когда Луи Мур умолк, она
начала читать так, словно впитала все слова, слетевшие с его уст: таким же
тоном, с таким же акцентом, в точности воспроизводя ритм, жесты, его
интонации и даже мимику.
Потом Шерли в свою очередь попросила Мура:
- Теперь прочтите нам "Le songe d'Athalie"*.
--------------
* "Сон Аталии" (франц.).
Он выполнил ее просьбу, и Шерли снова повторила все слово в слово.
Казалось, занятия французским, родным языком Луи Мура, доставляют ей
живейшее удовольствие. Она просила его читать наизусть еще и еще, и вместе с
забытыми текстами в памяти Шерли оживали забытые времена, когда она сама
была ученицей.
Луи Мур продекламировал несколько лучших отрывков из Корнеля и Расина;
Шерли повторила их, в точности следуя всем переходам его глубокого голоса.
Затем последовала одна из прелестнейших басен Лафонтена - "Le Chkne et le
Roseau"*. Тут уж учитель показал себя, и ученица тоже постаралась от него не
отстать. Но затем они оба, по-видимому одновременно, почувствовали, что
легкий хворост французской поэзии не в состоянии дольше поддерживать пламя
их восторга и что пора бросить в жадную пасть огня хорошее рождественское
полено доброго английского дуба.
--------------
* "Дуб и тростник" (франц.).
- Довольно! - проговорил Мур. - Это лучшие французские стихи. Ничего
более естественного, драматичного и утонченного мы все равно не сыщем.
Он улыбнулся и умолк. Весь он был словно озарен светлым блаженством. Он
стоял у камина, облокотившись на каминную доску, о чем-то раздумывал и
казался почти счастливым.
Короткий осенний день угасал.Сквозь окна, затененные вьющимися
растениями, с которых порывистый октябрьский ветер еще не сорвал поблекшей
листвы, почти не проникали отблески закатного неба, но огонь камина давал
достаточно света, и можно было продолжать разговор.
Теперь Луи Мур обратился к своей ученице по-французски. Сначала она
отвечала нерешительно, запинаясь и смеясь сама над собой. Он поправлял ее и
ободрял. Генри тоже присоединился к этому необычному уроку. Оба ученика,
обнявшись, сидели напротив учителя. Варвар, давно уже скуливший за дверью и
наконец впущенный в комнату, с глубокомысленным видом устроился на ковре и
не сводил глав с пламени, танцевавшего над раскаленными угольями и золой, и
все четверо были счастливы. Но
Все радости, как маков цвет:
Чуть тронешь - лепестков уж нет!
На мощеном дворе послышался вдруг приглушенный грохот колес.
- Коляска вернулась! - проговорила Шерли. - Обед, должно быть, уже
готов, а я еще не одета.
Вошла служанка со свечой и чаем для мистера Мура - учитель и его ученик
обычно обедали много раньше, когда у других бывал второй завтрак.
- Мистер Симпсон и дамы возвратились, - сказала она, - и с ними сэр
Филипп Наннли.
- Как ты испугалась, Шерли! - проговорил Генри, когда служанка прикрыла
ставни и вышла. - Смотри, у тебя даже руки дрожат! Я знаю почему, а вы,
мистер Мур? Я догадываюсь, чего хочет мой отец. Этот сэр Филипп - настоящий
уродец! Лучше бы он не приезжал, лучше бы мои сестрицы остались с ним
обедать в Уолден Холле! Тогда Шерли налила бы нам еще чаю и мы бы провели
такой счастливый вечер втроем, правда, мистер Мур?
Мур запер свой стол, отложил в сторону томик Сент-Пьера и ответил
подростку:
- Тебе этого очень хотелось бы, мой мальчик?
- А вы разве не согласны со мной?
- Я не разделяю никаких утопий. Гляди жизни прямо в ее железное лицо и
не бойся жестокой действительности. Разливай чай, Генри, я скоро вернусь.
Он вышел, и Шерли тоже, но через другую дверь.
ГЛАВА XXVIII
Феб
Видимо, Шерли провела с сэром Филиппом приятный вечер, потому что на
следующее утро она появилась в наилучшем настроении.
- Кто хочет со мной погулять? - спросила она после завтрака. -
Изабелла, Гертруда, вы пойдете?
Подобное приглашение со стороны мисс Килдар было для ее кузин такой
неожиданностью, что сначала они не нашлись, что сказать, и, только уловив
одобрительный кивок матери, согласились. Девицы Симпсон надели шляпки и
вместе с Шерли отбыли на прогулку.
По правде говоря, этому трио не следовало бы долго оставаться вместе:
мисс Килдар недолюбливала дамское общество; миссис Прайор и Каролина
Хелстоун были единственные женщины, которых она всегда встречала с искренней
радостью. Со своими кузинами Шерли была внимательна, вежлива и добра, но
говорить с ними ей было не о чем. Однако в это утро у нее было так светло на
душе, что она готова была беседовать даже с девицами Симпсон. Не отступая от
раз и навсегда установленного ею правила, - говорить с ними только о вещах
самых обыденных, - Шерли сегодня проявляла к этим вещам необычайный интерес;
ум ее так и сверкал в каждой фразе!
Но что же ее так радовало? По-видимому, дело тут было в ней самой.
Денек выдался тусклый, туманный, скучный, как сама осень, тропинки в лесу
размокли, дышать было трудно, небо затягивали тучи, и все же казалось, что в
сердце Шерли сияли солнце и лазурь Италии. Их блеск так и светился в ее
смеющихся серых глазах.
На обратном пути к Филдхеду мисс Килдар понадобилось дать какие-то
указания своему управляющему Джону, и она отстала от своих кузин. С этого
момента и до ее возвращения в дом прошло минут двадцать; за это время Шерли
поговорила с Джоном, потом вышла за ограду и постояла там у калитки. Когда
ее позвали к завтраку, она извинилась и ушла к себе наверх.
- Наверно, Шерли не будет завтракать? - спросила Изабелла. - Она
почему-то сказала, что не голодна.
Прошел час, а Шерли по-прежнему не выходила. Тогда одна из кузин
поднялась к ней в комнату. Шерли сидела на кровати, склонив голову на руки.
Она была страшно бледна, задумчива и, пожалуй, печальна.
- Вы не больны? - спросила ее кузина.
- Немножко нездоровится, - ответила мисс Килдар.
Однако по сравнению с тем, какою она была два часа назад, Шерли
изменилась совсем не немножко.
Эта перемена, о которой Шерли сказала всего два слова, которую она так
и не захотела объяснить, несмотря на странную ее внезапность, - она
произошла за какие-то десять минут, - не исчезла бесследно как летнее
облачко. К обеду Шерли вышла и заговорила с гостями как ни в чем не бывало и
провела с ними целый вечер. На расспросы о здоровье она отвечала, что все
уже прошло, что это было легкое недомогание, минутная слабость, - не стоит
об этом и думать, - и все же чувствовалось, что с Шерли что-то произошло.
Прошел день, еще день, неделя, другая, но по-прежнему на лице и всем
облике мисс Килдар лежал какой-то новый, незнакомый отпечаток. В глазах ее,
в голосе, в каждом движении появилась странная сосредоточенность. Перемена
была не так уж заметна, чтобы тревожиться и все время спрашивать, здорова ли
она, однако Шерли явно переменилась. Словно туча нависла над ней, которую
никакой ветер не мог ни прогнать, ни рассеять. Вскоре все поняли, что ей
было неприятно, когда другие замечали ее состояние. Сначала она избегала
разговоров на эту тему, но если спрашивающий упорствовал, Шерли на вопрос,
не больна ли она, со свойственным ей высокомерием решительно отвечала:
- Нет, я не больна!
А когда Шерла спрашивали, что ее тревожит, почему ее чувства в
смятении, она безжалостно высмеивала собеседника:
- Что вы понимаете под этими "чувствами"? Какие они - белые или черные,
синие или серые? У меня нечему быть "в смятении".
- Но должна же быть какая-то причина! Вы так изменились...
- Полагаю, я имею право меняться, как мне хочется. Знаю, я сильно
подурнела, но если мне захотелось стать уродиной, то какое другим до этого
дело?
- А все-таки, что случилось?
Но тут она решительно просила оставить ее в покое.
Вто же время Шерли изо всех сил старалась казаться веселой,
беззаботной и, по-видимому, искренне негодовала на самое себя, ибо это ей не
удавалось. Жестокие, горькие слова срывались с ее уст, когда она оставалась
одна.
- Малодушная дура! Трусиха! - ругала она себя. - Если не можешь унять
дрожь, - дрожи так, чтобы никто не видел! Отчаивайся, когда кругом никого
нет!
- Как ты смеешь, - твердила она себе. - Как ты смеешь показывать свою
слабость, выдавать свою глупую тревогу? Встряхнись! Будь выше этого! А если
не можешь, скрой свою боль от всех.
И она делала все, чтобы скрыть свою боль. На людях она снова стала
держаться уверенно и весело. А когда уставала от усилий и нуждалась в
отдыхе, то искала уединения, но не уединения своей комнаты, - ей надоело
томиться взаперти, в четырех стенах, - а уединения дикой природы, за которым
она гналась на своей любимой кобыле Зоэ. Иной раз Шерли проводила в седле по
полдня. Ее дядюшка этого не одобрял, но не осмеливался протестовать:
навлекать на себя гнев Шерли было делом нешуточным даже тогда, когда она
была весела и здорова, а теперь, когда лицо ее осунулось и большие глаза
запали, в этом потемневшем лице и пылающих глазах было нечто возбуждавшее
одновременно сострадание и смутную тревогу.
Всем,кто мало ее знал и,не подозревая внутренней перемены,
расспрашивал, отчего она так изменилась внешне, Шерли коротко отвечала:
- Я совершенно здорова и ни на что не жалуюсь.
И впрямь на здоровье ей жаловаться было нечего. Не боясь непогоды, в
дождь и ясным днем, в безветрие и в бурю она совершала свою обычную прогулку
верхом до Стилброской пустоши, и только Варвар сопровождал ее, стелясь рядом
о конем неутомимым волчьим галопом.
Два или три раза досужие сплетницы, чьи глаза везде вас отыщут, - и в
спальне, и на вершине горы, - заметили, что, вместо того чтобы свернуть к
Рашеджу, к верхней дороге от Стилброской пустоши, мисс Килдар проезжала
дальше, в город. Нашлось немало добровольцев, вызвавшихся узнать, зачем она
туда ездила. Они установили, что мисс Килдар заходила к некоему мистеру
Пирсону Холлу, родственнику священника из Наннли. Этот джентльмен и его
предки издавна веливседеласемьиКилдар.Отсюда пошли всякие
предположения: одни утверждали, что мисс Килдар запуталась в спекуляциях,
связанных с фабрикой в лощине, потеряла на них много денег и теперь
вынуждена закладывать свои земли; другие говорили, что она просто выходит
замуж и готовит необходимые для этого бумаги.
x x x
Мистер Мур и Генри Симпсон сидели в классной комнате. Учитель ждал,
когда его ученик выполнит заданный урок.
- Поторопись, Генри! Скоро полдень.
- Неужели так поздно, сэр?
- Конечно. Ты скоро кончишь писать?
- Нет, сэр.
- Не скоро?
- Я еще не написал и строчки.
Мистер Мур поднял голову: что-то странное в голосе ученика заставило
его насторожиться.
- Задача не трудная, Генри. А если трудно, иди сюда, разберемся вместе.
- Мистер Мур, я не могу ничего делать.
- Что с тобой, мальчик, ты не болен?
- Нет, сэр, мне не хуже, чем всегда, но у меня тяжело на душе.
- Закрой книгу. Иди сюда, Генри. Садись к огню.
Генри заковылял к камину; учитель пододвинул ему кресло. Губы мальчика
дрожали, в глазах стояли слезы. Он положил свой костыль на пол, склонил
голову и заплакал.
- Ты говоришь, физическая боль тут ни при чем? Значит, у тебя горе.
Доверься мне, Генри!
- Ах, сэр, у меня такое горе, какого никогда еще не было! Если бы можно
было помочь! Я его не перенесу...
- Кто знает! Давай поговорим, может быть, что-нибудь придумаем. В чем
дело? Кто тебя огорчил?
- Дело в Шерли, сэр, это все из-за Шерли!
- Вот как!.. Ты думаешь, что она переменилась?
- Все, кто ее знает, думают так, и вы тоже, мистер Мур.
- Да нет, пожалуй, я не вижу в этом ничего серьезного. Все это пройдет
без следа через месяц-другой. Кроме того, ее слово тоже чего-нибудь да
стоит, а она говорит, что здорова.
- В том-то и дело, сэр, пока она говорила, что здорова, я тоже ей
верил. Бывало, сижу, тоскую, но стоит ей появиться, даже я развеселюсь. А
теперь...
- Что, Генри, что теперь?.. Она тебе что-нибудь сказала? Нынче утром ты
целых два часа провел с ней в саду; я видел, как она тебе что-то говорила, а
ты слушал. Мальчик мой, если мисс Килдар призналась тебе, что больна, и
просила держать это в тайне, не слушай ее! Откройся мне ради ее жизни!
Говори, Генри!
- Мисс Килдар - и признаться, что больна? Да она и перед смертью будет
улыбаться и уверять, что у нее ничего не болит!
- Что же ты узнал? Какие еще причины...
- Я узнал, что она только что составила завещание.
- Завещание?!
Учитель и ученик примолкли.
- Она сама тебе это сказала? - спросил наконец Луи Мур.
- Да, и так спокойно, весело, будто я не понимаю, как это страшно. Она
сказала, что, кроме ее адвоката Пирсона Холла, мистера Хелстоуна и мистера
Йорка, я единственный, кто будет об этом знать. Она сказала, что хочет
подробно объяснить мне смысл всех ее распоряжений.
- Продолжай, Генри.
- Потому что, говорит она, а сама смотрит на меня своими прекрасными
глазами... О, они поистине прекрасны, мистер Мур! Я так люблю их... так
люблю ее! Она - моя звезда. Небеса не должны отнимать ее у меня! Она
прекрасна и создана для этого мира. Шерли не ангел, а женщина, и она должна
жить среди людей. Она не достанется серафимам! Мистер Мур, если один из этих
"сыновей Божьих" с крыльями огромными и широкими, как небеса, лазурными и
шумящими, как океан, увидит, как она хороша, и спустится, чтобы забрать ее,
- он ничего не получит! Я не отдам ее! Да, я, несчастный маленький калека!
- Генри Симпсон, я просил тебя продолжать!
- Потому что, говорит она, если я не сделаю завещания и умру раньше
тебя, Генри, все мое состояние перейдет к тебе одному, а я не хочу этого,
хотя отец твой был бы очень доволен. Ты, говорит, и так получишь все
отцовское именье, которое очень велико, - больше Филдхеда, - а твоим сестрам
ничего не достанется, поэтому я завещала и им немного денег, хоть и не люблю
их, обе они не стоят одного локона твоих чудных волос. Она так сказала,
назвала меня "милым" и позволила себя поцеловать. Потом сказала, что
завещала деньги также Каролине Хелстоун, а мне оставила этот дом со всей
мебелью и книгами, потому что не хочет, чтобы старое фамильное поместье
перешло в чужие руки. Все остальное свое состояние, около двенадцати тысяч
фунтов, за исключением того, что отписано моим сестрам и мисс Хелстоун,
Шерли завещала не мне, потому что я и без того богат, а одному хорошему
человеку, который сумеет использовать эти деньги наилучшим образом. Она
сказала, что этот человек добр и смел, силен и милосерден, и хотя его нельзя
назвать набожным, он, ей это известно, в глубине души исповедует веру чистую
и не запятнанную перед Богом. Он приносит любовь и мир, утешает сирот и
вдов, и душа его светла. Так сказала она, а потом спросила: "Ты одобряешь
мое решение, Генри?" Я не мог ответить - слезы душили меня, вот как
сейчас...
Мистер Мур дал своему ученику время успокоиться, затем спросил:
- Что еще она говорила?
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000