мисс Хелстоун? Кстати, если не ошибаюсь, вы очень цените общество вашей
кузины?
- Гортензия всегда была ко мне очень добра.
- Про сестер, у которых есть холостой брат, все их незамужние подруги
говорят, что они очень добры!
Каролина медленно подняла глаза; смущение в них исчезло, взгляд был
тверд, синева его глубока и холодна, а лицо, с которого сбежала краска
стыда, побледнело и стало решительным.
- Что вы хотите этим сказать, миссис Йорк? - спросила она.
- Я хочу преподать вам урок -показать разницу между истинной
честностью и хитрыми уловками и сентиментами.
- Вы полагаете, я нуждаюсь в таком уроке?
- Большинство теперешних девиц в нем нуждается. А вы вполне современная
девушка - скучненькая, нежненькая, склонная к уединению, то бишь, насколько
я понимаю, просто считающая обычных людей недостойными вашего внимания. Но
обычные, обыденные, честные люди много лучше, чем вы о них думаете. Они куда
лучше какой-нибудь девчонки, с головой, набитой романтическими бреднями,
которая и носа не кажет из дома своего дядюшки, не выглядывает даже за
калитку сада...
- И следовательно, о которой вы сами ничего не знаете! Простите, -
впрочем, простите вы меня или нет, не имеет значения, - вы напали на меня
без всякого повода, и я буду защищаться, не прося извинений. Вы ничего не
знаете о моих отношениях с этим домом. В приступе раздражения вы стараетесь
отравить их ничем не оправданными оскорбительными подозрениями, в которых
гораздо больше лжи, хитрости и фальши, нежели во всех моих поступках. Да,
иногда я бываю бледна, иногда грустна, но вас это не касается. Да, я люблю
книги и не расположена к сплетням, но это касается вас еще меньше. А то, что
мояголова будто бынабита романтическими бреднями,так это ваши
предположения. Да, я племянница священника, но это не преступление, хотя вы,
по своей ограниченности, может быть, и считаете это преступлением. Вы меня
не любите, но у вас нет причин меня не любить, а потому держите свою
неприязнь при себе. И если впредь вы вздумаете выражать ее столь же
оскорбительно, я вам отвечу еще откровеннее, чем сейчас.
Каролина умолкла; она была бледна и вся кипела от скрытого возмущения,
однако в продолжение всей своей речи она ни разу не повысила голоса;
серебристо-ясный, он звучал ничуть не громче обычного. Только кровь незримо
пульсировала в ее жилах быстрее, чем всегда.
Миссис Йорк не смогла даже оскорбиться, - с такой суровой простотой,
так гордо и спокойно ее поставили на место. Как ни в чем не бывало она
повернулась к мисс Мур и проговорила, одобрительно кивая чепцом:
- Оказывается, у нее все-таки есть характер! Всегда говорите вот так
откровенно, - продолжала она, обращаясь к Каролине, - и вы своего добьетесь!
- Я отвергаю столь оскорбительный совет, - тем же ясным голосом, с
таким же твердым взглядом ответила мисс Хелстоун. - Мне противны советы,
отравленные ядом подозрений. Я буду говорить так, как считаю нужным, - это
мое право, и ничто меня не заставит вас слушаться. До сих пор я никогда еще
так не говорила; к столь резкому тону и столь грубым словам я буду прибегать
лишь в ответ на незаслуженные оскорблении.
- Мама, вы нашли достойного противника! - провозгласила маленькая
Джесси, которой эта сцена показалась весьма поучительной.
Роза, слушавшая все с бесстрастным лицом, теперь вступила в разговор:
- О нет, мисс Хелстоун для мамы не противник, она волнуется, и мама
скоро ее доконает. Вот Шерли Килдар - другое дело! Маме еще ни разу не
удалось задеть ее за живое. У мисс Килдар под шелковым платьем такая броня,
которую даже ей не пробить.
Миссис Йорк частенько жаловалась на строптивость своих детей. Даже
странно было, что при всей ее строгости, при всей ее "силе воли" она не
имела над ними никакой власти; один взгляд отца значил для девочек куда
больше, чем все ее наставления.
МиссМурбылодокрайностинеприятно положение бессловесной
свидетельницы в этой перепалке, как всякая второстепенная роль; теперь,
наконец обретя уверенность, она начала обличительную речь, доказывая, что
обе стороны неправы, что им обеим должно быть стыдно, ибо в подобных случаях
следует обращаться к высшему авторитету,под которым она,конечно,
подразумевала себя; но, к счастью для всех слушательниц, не прошло и десяти
минут, как ее прервали. В дверях появилась Сара с чайным подносом и отвлекла
внимание хозяйки, во-первых, золоченым гребнем в прическе и красными бусами
на шее, что и было ей немедленно поставлено в упрек, а во-вторых, самим
фактом своего появления, заставившим хозяйку заняться приготовлением чая.
После чаепития Роза вернула Гортензии хорошее настроение, принеся
гитару и попросив ее что-нибудь спеть, а затем отвлекла умелыми расспросами
о музыке вообще и об игре на гитаре в частности.
Джесси тем временем не отходила от Каролины. Сидя на скамеечке у ее
ног, она заговорила с ней сначала о религии, потом перешла на политику.
Джесси привыкла впитывать каждое слово отца, а затем легко и остроумно, хотя
и не всегда понимая суть дела, пересказывать его мнения, раскрывая таким
образом еговзгляды иотношение клюдям как дружелюбное,так и
неприязненное.Она громко порицала Каролину заее приверженность к
англиканской церкви и за то, что ее дядя - священник. Она сообщила ей, что
та живет за счет своих сограждан и что ей следовало бы честно зарабатывать
себе на жизнь, вместо того чтобы пребывать в непростительной лености и
питаться "хлебом безделья", то есть доходами в виде церковой десятины. Затем
Джесси перешла к обзору тогдашнего кабинета, воздавая по заслугам всем его
членам. Без всяких церемоний помянула она лорда Каслри и мистера Персиваля и
обоим дала такую характеристику, которая порознь вполне подошла бы Молоху и
Велиалу. Она заклеймила войну как всеобщую бойню, а лорда Веллингтона
назвала "наемным мясником".
Каролина внимала разглагольствованиям Джесси с искренним интересом.
Джесси была от природы наделена бесспорным чувством юмора; невыразимо смешно
было слушать, как она повторяла отцовские обличения со всеми особенностями
егоживого северного диалекта,проявляя горячность ивольнодумство
настоящего якобинца в муслиновом платьице с кушаком. Язык ее, от природы
совсем не язвительный, был не груб, а скорее простонароден, и выразительные
гримаски маленького личика придавали каждой ее фразе особую, захватывающую
пикантность.
Каролина шикнула на Джесси,когда та накинулась было на лорда
Веллингтона, зато следующая тирада, направленная против принца-регента,
доставила ей явное удовольствие. По искоркам в ее глазах и по смешливым
морщинкам вокруг губ Джесси сразу поняла, что наконец попала в точку и эта
тема нравится ее слушательнице. Она не раз слышала, как отец за завтраком
рассуждал о "толстом пятидесятилетнем Адонисе", и теперь с удовольствием
пересказывала все замечания мистера Йорка по этому поводу - по-йоркширски
откровенными словечками.
Но прости меня, Джесси, я больше не буду писать о тебе! Сейчас вечер,
снаружи осенняя слякоть и непогода. В небе всего одна туча, но она окутала
всю землю от полюса до полюса. Ветер не знает устали; рыдая, мечется он
среди холмов, мрачные силуэты которых кажутся черными в туманных сумерках.
Дождь весь день хлестал по колокольне; она возвышается темной башней над
каменной оградой кладбища, где все - и высокая трава, и крапива, и сами
могилы - пропитано сыростью. Сегодняшний вечер мне слишком напоминает другой
точно такой же, осенний, пасмурный и дождливый, но то было несколько лет
назад. Те, кто посетил в тот непогожий день свежую могилу на протестантском
кладбище чужой страны,собрались всумерках у камелька.Они были
разговорчивы и даже веселы, однако все чувствовали, что в их кругу
образовалась какая-то пустота, которую ничто никогда не заполнит. Они знали,
что утратили нечто незаменимое, о чем они будут жалеть до конца своих дней,
и каждый думал о том, что проливной дождь мочит сейчас и без того сырую
землю, скрывшую их утраченное сокровище, над которым стонет и плачет осенний
ветер. Огонь согревал их, Жизнь и Дружба еще дарили им свое благословение, а
Джесси лежала в гробу, холодная и одинокая, и лишь могильная земля укрывала
ее от бури.
x x x
Миссис Йорк сложила свое вязанье, решительно оборвала урок музыки и
лекцию о политике и распрощалась, чтобы вернуться в Брайермейнс засветло,
пока закат еще не угас и тропинка через поля не совсем отсырела от вечерней
росы.
После ухода почтенной дамы и ее дочерей Каролина почувствовала, что ей
тоже пора накинуть свою шаль, поцеловать кузину и отправляться домой. Если
она еще задержится, станет совсем темно, Фанни придется ее встречать, а как
раз сегодня - Каролина это помнила - у них большая стирка и пекут хлеб, так
что служанка и без того была занята. И все же она не могла заставить себя
подняться со своего кресла у окна гостиной; из этого маленького окошка
открывался такой неповторимо прекрасный вид! Оно все заросло по бокам
жасмином, но сейчас, в восьмом часу вечера, белые звездочки цветов и зеленые
листья казались серыми карандашными набросками, прелестными по очертаниям,
но бесцветными на фоне золотисто-пурпурного заката, когда августовская
синева неба купалась в пламени угасающего дня.
Каролина видела калитку, по бокам которой росли высокие мальвы, она
видела густую живую изгородь из бирючины и лавра, окружавшую сад, но глаза
ее искали в этом замкнутом пространстве нечто иное: они хотели увидеть
знакомую фигуру человека, который выступил бы из-за кустов и вошел через
калитку в сад. И, наконец, она увидела человеческую фигуру, нет, даже две!
Сначала прошел Фредерик Мергатройд с ведром воды, а за ним - Джо Скотт,
позванивая связкой ключей на пальце. Они шли, чтобы запереть на ночь фабрику
и конюшни, а после отправиться по домам.
"Надо и мне собираться, - подумала Каролина, со вздохом приподнимаясь с
кресла. - Я с ума схожу, только терзаю себя понапрасну. Во-первых, если я
даже буду сидеть здесь дотемна, - он все равно не придет, я сердцем
чувствую: судьба на страницах вечности написала, что сегодня мне радости не
дождаться. А во-вторых, если он и придет сейчас, мое присутствие его только
огорчит, и стоит мне подумать об этом, как вся кровь во мне леденеет. Если я
подам ему руку, его рука, наверное, будет холодной и вялой, а когда я
загляну ему в глаза, взгляд его будет сумрачен. Мне хочется искорки
сердечной теплоты, какую я видела прежде, в счастливые часы, когда мое лицо,
или речь, или поступки нравились ему, а что я увижу сегодня? Наверное, одну
непроглядную тьму. Лучше мне уйти".
Каролина взяла со стола свою шляпку и уже завязывала ленты, когда
Гортензия привлекла ее внимание к великолепному букету, стоявшему в вазе на
том же столе. Она сказала, что цветы прислала этим утром мисс Килдар, и
пустилась в рассуждения о Симпсонах, гостящих сейчас у нее в Филдхеде, и о
суетной жизни, которую Шерли ведет в последнее время. Высказав несколько
неодобрительных предположений, мисс Мур прибавила, что просто не понимает,
почему хозяйка Филдхеда, всегда поступавшая как ей вздумается, до сих пор не
может избавиться от всех этих назойливых родственников.
- Уверяют, - добавила она, - что мисс Килдар не отпускает мистера
Симпсона и его семью. Они сами хотели уехать к себе на юг еще на прошлой
неделе, чтобы подготовиться к встрече своего единственного сына, который
должен вернуться из путешествия; однако мисс Килдар настаивает, чтобы Генри
приехал сюда и погостил у нее в Йоркшире. Я думаю, она это делает отчасти
для нас с Робертом, чтобы доставить нам удовольствие.
- Доставить вам с Робертом удовольствие? - удивилась Каролина. - Каким
образом?
- Что за вопрос, дитя мое? Разве ты не знаешь? Ты, должно быть, не раз
слышала, что...
- Простите, сударыня, - прервала ее Сара, появляясь в дверях.
- Вы мне велели варить вишни в патоке. Так вот этот самый конфитюр, как
вы его называете, весь пригорел!
- Les confitures! Elles sont brulees? Ah, quelle negligen ce courable!
Coquine de cisiniere - fille insupportable!*
--------------
* Варенье! Все подгорело? Какая преступная небрежность! Негодница
стряпуха, дрянь несносная! (франц.)
Мадемуазель Мур поспешно вытащила из комода широкий полотняный фартук,
повязала его поверх своего черного передника и устремилась "eperdue"* на
кухню, откуда, по правде сказать, уже доносился не столь ароматный, сколь
сильный запах горелого сахара.
--------------
* Сломя голову (франц.).
Хозяйка и служанка весь этот день воевали по поводу того, каким
способом варить варенье из черной вишни, твердой, как мрамор, и кислой, как
терн.Сара утверждала, что единственным необходимым и общепризнанным
компонентом дляэтого является сахар.Мадемуазель Мур настаивала и
доказывала, ссылаясь на искусство и опыт своей матери, бабушки и прабабушки,
что патока, "melasse", в данном случае гораздо лучше. Она, конечно,
поступила неосторожно, доверив Саре наблюдение за тазом с вареньем; та,
естественно, отнеслась к этому делу так же, как и к рецепту хозяйки, то есть
без всякой симпатии, и в результате получилась черная горелая каша.
Из кухни послышалась перебранка, громкие укоры, затем рыдания, в
которых было больше шума, чем искренности.
Каролина перед маленьким зеркальцем убирала со щек локоны, заправляя их
под шляпку;она понимала, что оставаться дольше было бы не только
бесполезно, но и неприятно. Вдруг при звуке открывшейся кухонной двери
голоса в кухне разом смолкли, словно хозяйка и служанка одновременно
прикусили языки или заткнули себе рты.
"Кто это? Неужели... Роберт?" - подумала Каролина. Он часто, почти
всегда, возвращаясь с базара, входил через кухню. Но - увы! - это оказался
всего лишь Джо Скотт. Он многозначительно трижды хмыкнул - по разу в адрес
каждой представительницы бранчливого и вздорного женского пола - и сказал:
- Я вроде слышал какой-то треск?
Никто не ответил.
- А поскольку, - продолжал он поучительным тоном, - хозяин вернулся и
сейчас войдет сюда этим ходом, я подумал, что лучше известить вас. Когда в
доме одни женщины, туда не годится входить без предупреждения. А вот и он
сам. Входите, сэр. Они тут затеяли какую-то чудную войну, но я вроде их
утихомирил.
Послышались шаги, в дом вошел кто-то еще, но Джо Скотт продолжал
ворчать:
- И чего это они вздумали сидеть впотьмах! Сара, лентяйка, ты что, не
можешь засветить свечу? Солнце уже час как село. Он тут все ноги себе
переломает об ваши горшки, столы да скамейки. Поостерегитесь, сэр, они тут
чан поставили на самом ходу. Это что, нарочно, что ли?
За этим замечанием Джо последовала смущенная пауза, значение которой
Каролина не могла понять, хотя и слушала во все уши. Пауза была короткой.
Раздался вскрик, удивленные восклицания, звуки поцелуев, затем приглушенные
бессвязные слова. Она смогла только разобрать, как мисс Мур повторяла:
- Mon Dieu! Mon Dieu! Est-ce que je m'y attendais?*
--------------
* Господи! Господи! Кто же мог ожидать? (франц.)
- Et tu te portes toujours bien, bonno soeur?..* - ответил другой
голос, явно голос Роберта.
--------------
* А ты, сестрица, надеюсь, как всегда здорова?.. (франц.)
Каролина была озадачена. Подчиняясь внутреннему побуждению и даже не
думая, правильно ли она поступает, мисс Хелстоун поспешно выскользнула из
маленькой гостиной, чтобы ее там не застали, взбежала по лестнице и замерла
на верхней площадке, откуда могла видеть все, оставаясь сама незамеченной.
Закат к тому времени давно погас, сумерки затопили коридор, но все же она
смогла различить в нем фигуры Роберта и Гортензии.
- Каролина! Каролина! - позвала ее мисс Мур. - Venez voir mon frere!*
--------------
* Идите, познакомьтесь с моим братом! (франц.)
"Странно! - подумала про себя Каролина. - Чрезвычайно странно. Почему
такое волнение и все эти восклицания по поводу столь обыкновенного события,
как возвращение с базара? Надеюсь, она не сошла с ума? Нет, в самом деле,
неужто она помешалась из-за подгоревшей патоки?"
Каролина с трепетом спустилась в гостиную, но ее охватила настоящая
дрожь, когда Гортензия схватила ее за руку и подвела к Роберту, который
стоял напротив еще светлого окна, так что его высокая фигура казалась резким
черным силуэтом. Взволнованно и в то же время торжественно Гортензия
представила ее, словно они были совершенно незнакомы и виделись впервые в
жизни.
Он довольно неловко поклонился и в замешательстве отвернулся от
Каролины, как от чужой. В это мгновение слабый свет из окна упал на его
лицо, и удивление Каролины достигло предела. Что за таинственный сон? Она
увидела лицо Роберта - и не Роберта, похожее - и не похожее.
- Что это? - проговорила наконец Каролина. - Может быть, я плохо вижу?
Это мой кузен?
- Конечно, твой кузен! - подтвердила Гортензия.
Но кто же тогда еще появился в коридоре и уже входил в гостиную?
Каролина оглянулась и увидела нового Роберта - настоящего Роберта, как она
сразу определила.
- Ну что? - спросил он, с улыбкой глядя на ее удивленное, вопрошающее
лицо. - Кто тут кто?
- Вот это вы! - последовал ответ.
Тот рассмеялся.
- Полагаю, что это я. А вы знаете, кто он? Вы его раньше никогда не
видели, но, конечно, о нем слышали.
Теперь Каролина овладела собой.
- Это может быть только один человек, - он так похож на вас! Это ваш
брат, мой второй кузен Луи!
- Мудрый, маленький Эдип, вы сбили бы с толку любого сфинкса! А теперь
поглядите на нас обоих. Поменяемся местами. Еще раз! Еще раз, Луи, чтобы ее
запутать! Ну, где теперь ваш старый друг, Лина?
- Как будто я могу ошибиться, когда слышу ваш голос! Надо было, чтобы
спрашивала Гортензия. Впрочем, вы не так уж похожи, только рост одинаковый,
да фигура, да кое-какие общие черты.
- Разве я не Роберт? - спросил незнакомец, в первый раз пытаясь
преодолеть свою, по-видимому, природную, застенчивость.
Каролина тихонько покачала головой. Нежный, выразительный взгляд ее
глаз словно луч упал на настоящего Роберта: он сказал больше, чем все слова.
Ей так и не удалось сразу уйти домой, сам Роберт настоятельно просил ее
остаться. Простая, обходительная и счастливая, по крайней мере в тот вечер,
она вдруг сделалась такой интересной и блестящей собеседницей, таким
приятным дополнением к их семейному кругу, что никто не хотел с нею
расставаться.
Луи казался человеком серьезным, спокойным и довольно замкнутым, однако
в этот вечер, - а читатель знает, что этот вечер был для Каролины особенным,
- ей удалось преодолеть его сдержанность и растопить лед его суровости. Он
подсел к ней и заговорил. Она уже слышала, что по профессии Луи Мур был
гувернером. Теперь она узнала, что последние несколько лет он был гувернером
сына мистера Симпсона, всюду путешествовал с ним и теперь приехал сюда.
Каролина спросила, нравится ли ему его место, но в ответ он только взглянул
на нее.
Одного взгляда было достаточно, чтобы она больше не пыталась его об
этом расспрашивать. Взгляд этот пробудил в душе Каролины живейшее участие.
Какая грусть вдруг затуманила черты его выразительного лица! Да, у него было
выразительное лицо, хотя и не столь привлекательное, как у Роберта.
Каролина обернулась, чтобы сравнить их обоих. Роберт стоял чуть позади
нее, прислонясь к стене, и листал альбом с гравюрами, а может быть, просто
прислушивался к их разговору.
"Откуда я взяла, что они так похожи? - подумала Каролина. - Теперь-то я
вижу: Луи скорее похож на Гортензию, а не на Роберта!"
Отчасти она была права. У Луи был более короткий нос и более длинная
верхняя губа, как у сестры, а также ее рот и ее подбородок. У молодого
фабриканта черты лица были гораздо тоньше, решительнее и определеннее. Лицу
Луи,правда,довольно уверенному иумному,не хватало энергии и
проницательности. Но, сидя рядом с ним и глядя на него, каждый ощущал, какое
глубокое спокойствие распространяет вокруг себя этот более медлительный, а
может быть, и более мягкий от природы младший Мур.
Роберт - наверное, он заметил или почувствовал взгляд девушки, хотя сам
на него не ответил, - отложил альбом и сел рядом с Каролиной. Та продолжала
разговаривать с Луи, однако мысли ее обращались к другому брату, сердце
рвалось к тому, на кого она сейчас не смотрела. Она понимала, что Луи
скромнее, человечнее, добрее, однако склонялась перед таинственной властью
Роберта. Быть рядом с ним, хотя он и молчал, хотя и не касался даже бахромы
ее шали или складки белого платья, чувствовать его так близко, - на нее это
действовало как дурман! Если бы ей пришлось говорить только с ним, это бы ее
смутило, но теперь, когда она могла обращаться к другому, присутствие
Роберта было ей сладостно. Речь Каролины лилась свободно: девушка была
сегодня весела, остроумна, находчива. Ласковый взгляд и добродушные манеры
собеседника воодушевляли и ободряли ее; улыбка искреннего удовольствия на
его лице словно пробуждала все,что было светлого в ее душе. Она
чувствовала, что в этот вечер ей удалось блеснуть, и особенно радовалась
тому, что это видит Роберт. Если бы он сейчас ушел, все ее оживление сразу
бы угасло.
Но недолго пришлось ей радоваться и сиять: на горизонте появилось
темное облако.
Гортензия, которая до сих пор хлопотала с ужином, теперь принялась
освобождать маленький стол от книг и прочих вещей, чтобы поставить на него
поднос, и, конечно, не преминула отвлечь внимание Роберта, показав ему вазу
с цветами.Действительно,пурпурные, белоснежные и золотые лепестки
прямо-таки сверкали при свечах!
- Это из Филдхеда, - сказала Гортензия. - И разумеется, для тебя. Я-то
знаю, кого там особенно любят, - уж наверное, не меня!
Вот чудо - Гортензия пошутила! Сегодня она поистине была в ударе!
- Следовательно, там особенно любят Роберта, - заметил Луи.
- Ах, дорогой мой, - отозвалась Гортензия, - Robert, c'est tout ce
qu'il y a de plus precieux au monde: a cote de lui, le reste du genre humain
n'est que du rebut. N'ai-je pas raison, mon enfant?* - прибавила она,
обращаясь к Каролине.
--------------
* Роберт - это лучшее, что есть на свете: по сравнению с ним все прочие
люди ничего не стоят. Не правда ли, дитя мое? (франц.)
- Конечно, - пришлось той ответить, и свет погас в ее душе от этих
слов, радость ее померкла.
- Et toi, Robert?* - обратился к брату Луи.
--------------
* А что скажешь ты, Роберт? (франц.)
- Спроси ее сам при случае, - последовал спокойный ответ.
Каролина не заметила, покраснел он при этом или побледнел; она
спохватилась, что уже поздно и ей пора домой. Ей хотелось домой, к себе, и
даже Роберт не смог бы теперь ее удержать.
ГЛАВА XXIV
Долина смерти
Будущее иногда предупреждает нас горестным вздохом о пока еще далекой,
но неминуемой беде;так дыхание ветра, странные облака или зарницы
предвещают бурю, которая усеет моря обломками кораблей; так желтоватая
нездоровая дымка,затягиваязападныеостроваядовитымиазиатскими
испарениями, заранее туманит окна английских домов дыханием индийской чумы.
Ночаще беда обрушивается на нас внезапно,-раскалывается утес,
разверзается могила, и оттуда выходит мертвец. Вы еще не успели опомниться,
а несчастье уже перед вами, как новый ужасающий Лазарь{368}, закутанный в
саван.
Каролина Хелстоун вернулась домой от Муров как будто бы в добром
здоровье. На следующее утро она почему-то проснулась с ощущением странной
слабости. За завтраком и в течение всего дня у нее совершенно не было
аппетита; все блюда казались ей безвкусными, как опилки или зола.
"Уж не больна ли я?" - подумала она и подошла к зеркалу. Глаза ее
блестели, зрачки были расширены, щеки казались розовее и как бы округлее
обычного. "С виду я здорова! Почему же мне совсем не хочется есть?"
Она чувствовала, как кровь стучит в висках, необычное возбуждение не
покидало ее: множество мыслей, мгновенных, ярких и тут же ускользающих,
словно окрашенных отблеском пожара, охватившего все ее существо, кружилось в
ее голове.
Всю ночь Каролина провела без сна, изнемогая от жара и жажды. Под утро
страшный кошмар начал терзать ее, как кровожадный тигр. Очнувшись, она
почувствовала и поняла, что заболела.
Каролина не знала, откуда у нее лихорадка, - ибо это оказалась
лихорадка. Наверное, причиной было ее позднее возвращение, какой-нибудь чуть
заметный отравленный ветерок, пропитанный вечерней сыростью и ядовитыми
испарениями;он проник через легкие в ее кровь, уже воспламененную
внутренней лихорадкой сердечных волнений, истомленную и ослабленную давней
печалью, раздул роковую искру и упорхнул, оставив позади всепожирающее
пламя.
Все же пламя это было, видимо, не столь уж яростным. Два дня у Каролины
держался жар, она провела две беспокойные ночи, но никаких особо тревожных
признаков у нее не обнаружилось. Поэтому и дядя, и Фанни, и доктор, и мисс
Килдар, заглянувшая к больной, не стали волноваться и решили, что через
несколько дней все пройдет.
Минуло несколько дней, а облегчение не приходило, хотя все по-прежнему
ожидали, что оно вот-вот наступит.
Каролина болела уже две недели, когда однажды миссис Прайор, которая
бывала у больной каждый день, вгляделась в нее попристальнее, взяла за руку,
пощупала пульс, потом тихо вышла из комнаты и направилась в кабинет мистера
Хелстоуна.Там они говорили о чем-то очень долго, почти все утро.
Возвратившись к своей занемогшей юной подруге, миссис Прайор сняла шаль,
шляпку и подошла к постели. Здесь она постояла с минуту в своей обычной
позе, сложив руки и тихонько покачиваясь, затем проговорила:
- Я послала Фанни в Филдхед, мне кое-что может понадобиться, так как я
решила побыть с вами несколько дней, пока вам не станет лучше. Ваш дядя
охотно согласился. А вы, Каролина, не станете возражать?
- Зачем вам беспокоиться понапрасну? Я совсем не так уж плоха! Но я не
могу отказаться, мне очень приятно, что вы будете жить у нас и порой
заходить ко мне. Только не тревожьтесь обо мне, Фанни за мной хорошо
смотрит.
Миссис Прайор склонилась к бледному личику страдалицы, пригладила ей
волосы, выбившиеся из-под чепчика, и осторожно приподняла подушку. Каролина
посмотрела на нее с улыбкой, потом потянулась поцеловать ее. Добровольная
сиделка подставила ей щеку, потом негромко, тревожно спросила:
- Вам не больно? Вам хорошо, удобно?
- Я почти счастлива, - ответила Каролина.
- Хотите пить? У вас губы пересохли.
Миссис Прайор поднесла к ее рту стакан с освежающим питьем.
- Вы сегодня что-нибудь ели, Каролина?
- Мне не хочется.
- Ничего, даст Бог, скоро аппетит к вам вернется, обязательно вернется!
Опуская больную обратно на подушки, миссис Прайор обняла ее как бы
невольным движением, прижала к своему сердцу и на мгновение замерла в этой
позе.
- Мне даже выздоравливать не хочется, лишь бы всегда быть с вами! -
проговорила Каролина.
Миссис Прайор не улыбнулась этой шутке; лицо ее дрогнуло, и несколько
мгновений она не могла овладеть собой.
- С Фанни вам привычнее, чем со мной. - сказала она наконец. -
Наверное, мои заботы кажутся вам странными, навязчивыми?
- Вовсе нет! Вы все делаете так естественно, так ласково. Должно быть,
вы привыкли ухаживать за больными. У вас такие неслышные движения, такой
спокойный голос, такие нежные руки.
- Я просто всегда добросовестна, душа моя. Вы можете упрекнуть меня в
неловкости, но я редко бываю небрежной.
И действительно, небрежной ее назвать было нельзя. С этого часа
присутствие Фанни и Элизы сделалось совершенно излишним в комнате больной,
здесь всем распоряжалась одна миссис Прайор. Она оказалась заботливейшей
сиделкой и не отходила от Каролины ни днем, ни ночью. Та пыталась
протестовать,- правда, только вначале и довольно слабо, но вскоре
смирилась; отныне забота и сочувствие сменили у постели больной одиночество
и печаль.
МеждуКаролиной иеесиделкойустановилось согласие поистине
удивительное. Обычно мисс Хелстоун стеснялась, когда ей уделяли слишком
много внимания, да и миссис Прайор в повседневной жизни не очень-то любила
оказывать мелкие услуги, но теперь все шло с такой легкостью и так
естественно, словно для больной не было ничего милее забот своей сиделки, а
для сиделки - ничего дороже ухода за своей подопечной. Миссис Прайор ни
единым жестом не выказывала усталости, так что Каролина ничего не замечала и
ни о чем не беспокоилась. Впрочем, обязанности миссис Прайор были не так уж
обременительны, хотя наемную сиделку они давно бы утомили.
Пристоль заботливом уходе больная,казалось бы,должна была
поправляться, но, как ни странно, лучше ей не становилось. Она таяла, словно
снег на солнце, она увядала, как цветок без воды. Мисс Килдар, которая
вообще редко задумывалась о смерти, сначала вовсе не беспокоилась о своей
подруге, но, видя при каждом новом посещении, как та меняется и все больше
ослабевает, она вскоре начала тревожиться не на шутку. Явившись к мистеру
Хелстоуну, Шерли проявила столько настойчивости, что тому хоть и против
воли, но все же пришлось под конец признать, что у его племянницы не просто
мигрень. Поэтому, когда вслед за Шерли к нему пришла миссис Прайор и
спокойно попросила послать за доктором, он лишь ответил в сердцах, что, если
ей так хочется, она может посылать хоть за двумя.
Прибыл всего один врач, но зато он оказался настоящим оракулом; он
произнес путаную речь, смысл которой мог проясниться только со временем,
написал несколько рецептов, дал несколько указаний, - все это с самым важным
видом, - положил в карман гонорар и уехал. Очевидно, он достаточно хорошо
понимал, что ничем не может помочь, но не хотел в этом признаваться.
Никто из соседей по-прежнему не подозревал, насколько велика опасность.
Каролина послала Гортензии записку, в которой говорилось, что она просто
сильно простудилась, и в лощине все так и думали. Поэтому мадемуазель Мур с
сочувственной запиской послала больной две банки смородинного варенья,
рецепт полоскания и на сем успокоилась.
Когда слух о приезде врача дошел до миссис Йорк, та лишь отпустила
язвительное замечание насчет богатых бездельников, которые, по ее словам,
посылают за доктором из-за любой царапины на мизинце, потому что только о
себе и думают.
Тем временем "богатая бездельница" дошла до состояния полнейшего
равнодушия и начала терять силы с такой быстротой, что все были поражены, -
все, кроме миссис Прайор, ибо она-то знала, как быстро тают силы физические,
когда ослабевает душа.
У больных часто бывают причуды, непонятные для здоровых; одна такая
причуда была и у Каролины, причем даже верная сиделка сначала не могла ее
объяснить. В определенный день недели, в определенный час больная, как бы
плохо она себя ни чувствовала, просила поднять ее, одеть и усадить в кресло
поближе к окну. В таком положении она оставалась до полудня, и как бы ни
была она измучена и слаба, никакие уговоры не могли заставить ее отдохнуть,
пока церковный колокол не отбивал положенных двенадцати ударов. Только
заслышав их, Каролина покорялась и кротко позволяла уложить себя в постель.
После этого она обычно зарывалась лицом в подушку и натягивала на голову
одеяло, словно хотела спрятаться от света, отгородиться от всего мира,
который стал ей слишком в тягость. И не раз в такие мгновения плечи больной
начинали вздрагивать и в тишине слышались заглушенные рыдания. Все это не
укрылось от внимания миссис Прайор.
Однажды во вторник утром Каролина, как обычно, попросила разрешения
встать, завернулась в белый капот и села в глубокое кресло; она наклонилась
к окну и принялась терпеливо вглядываться вдаль. Миссис Прайор сидела за ее
спиной и, казалось, вязала, но в действительности не спускала с нее глаз.
Вдруг мертвенно-бледное лицо больной оживилось, потускневшие печальные
глаза засверкали прежним блеском, она привстала и жадно впилась глазами во
что-то за окном. Миссис Прайор тихонько подошла к креслу и выглянула из-за
ее плеча. Из окна было видно кладбище, а за ним дорога, по которой мчался
всадник. Расстояние было не слишком велико, и дальнозоркая миссис Прайор
легко узнала Роберта Мура. Как раз в ту минуту, когда он скрылся за холмом,
часы пробили двенадцать.
- Можно, я теперь снова лягу? - спросила Каролина.
Миссис Прайор довела ее до постели, уложила, задернула полог и замерла,
прислушиваясь. Легкое ложе вздрагивало, из-за полога слышались подавленные
рыдании. Лицо миссис Прайор исказилось от боли; она заломила руки, и глухой
стон вырвался из ее уст. Теперь она вспомнила: вторник был базарным днем! В
этот день Мур обычно проезжал в Уинбери мимо дома мистера Хелстоуна как раз
перед полуднем.
Каролина всегда носила на груди какой-то медальон на тоненьком шелковом
шнурке. Миссис Прайор давно заметила эту блестящую золотую вещицу, но ей ни
разу не удавалось ее как следует разглядеть. Больная никогда не расставалась
со своим сокровищем: когда была одета, прятала его под платьем, а в постели
держала его в руке. В тот вторник после полудня Каролина впала в забытье,
скорее напоминавшее летаргию, нежели сон; с ней так случалось не раз, и это
помогало ей коротать бесконечные дни. Но сегодня было особенно жарко;
больная беспокойно ворочалась, сбила немного одеяло, и миссис Прайор
наклонилась, чтобы его поправить. Маленькая слабая рука Каролины безжизненно
лежала на груди, по-прежнему ревниво прикрывая свое сокровище, однако
пальчики, такие тоненькие, что на них больно было смотреть, сейчас разжались
во сне. Миссис Прайор осторожно вытянула за шнурок крошечный медальон и
открыла крышечку. Не удивительно, что медальон был так невелик и тонок,
вполне под стать содержимому, - в нем под стеклом хранилась всего лишь прядь
черных волос, слишком коротких и жестких, чтобы их можно было принять за
женские.
Какое-то нечаянное движение натянуло шелковый шнурок, спящая вздрогнула
и проснулась. Последние дни Каролина при пробуждении не могла сразу
собраться с мыслями, и взгляд ее обычно не сразу приобретал ясность.
Привскочив словно от ужаса, она воскликнула:
- Не отнимай его у меня, Роберт! Прошу тебя! Это мое единственное
утешение, - оставь его мне! Я никому не говорила, чьи это волосы, никому их
не показывала...
Миссис Прайор едва успела спрятаться за полог. Откинувшись подальше в
глубокое кресло возле постели, она села так, чтобы Каролина ее не заметила.
Та оглядела комнату и подумала, что в ней никого нет. Спутанные мысли ее
медленно прояснялись; как измученные птицы против ветра, с трудом достигали
они берега разума, болезненно трепеща крылами. Когда больная убедилась, что
вокруг все тихо, она решила, что осталась одна. Но она все еще не пришла в
себя: по-видимому, обычное самообладание и ясность разума уже не могли к ней
вернуться в полной мере; по-видимому, тот мир, где живут сильные и
удачливые, уже уходил от нее, - так во всяком случае ей часто казалось в
последнее время. До болезни она никогда не думала вслух, но сейчас слова
сами полились из ее уст.
- О, если бы мне увидеть его до кончины еще хоть раз! Неужели небеса
откажут мне в такой малости? Боже, пошли мне это последнее утешение перед
смертью, - униженно молила несчастная. - Но он не узнает о том, что я
занемогла, пока я не умру, - продолжала Каролина. - Он придет, когда я уже
буду лежать в гробу, бесчувственная, неподвижная, окоченелая. Что ощутит
тогда моя отлетевшая душа? Увидит ли она, узнает ли, что станется с моим
телом? Может ли дух каким-либо способом общаться с людьми из плоти и крови?
Может ли мертвый вернуться к живым? Может ли дух воплотиться в стихии? Смогу
ли я с ветром, водой и огнем снова вернуться к Роберту? Неужели стоны ветра,
в которых почти различимы слова, как я слышала прошлой ночью, неужели голос
ветра ничего не означает? Или, может быть, ветер рыдает от горя, стучась в
окно? Неужели ничто его не терзает, неужели в нем нет души? Нет, не может
быть. В ту ночь я слышала, о чем он плакал, я могла бы записать каждое
слово, только мне было так страшно, что я не осмелилась при тусклом свете
ночника встать за карандашом и бумагой. А что это за магнетизм, от изменений
в котором, говорят, мы заболеваем или выздоравливаем, который угнетает нас,
когда его слишком мало или слишком много, и оживляет нас, когда его токи
находятся в равновесии? Что за силы роятся над нами в воздухе, играя на
наших нервах, как пальцы на струнах, и пробуждая в душе то сладкозвучные
аккорды, то рыдания, то волнующие мелодии, которые тут же тоскливо замирают?
Где он, этот мир иной? В чем заключается иная жизнь?.. Почему я это
спрашиваю? Разве у меня нет причин сетовать, что уже близок час, когда
тайная завеса отделит меня от живых? Разве я не знаю, что скоро - слишком
скоро! - мне откроется Великая Тайна? Дух великий, в чью божественную
сущность я верю, правый Боже, Отец мой, кого я молила и днем и ночью с
самого детства, прошу тебя: помоги слабому созданию своему! Поддержи меня в
неизбежном испытании, которого я так страшусь! Дай мне силы! Дай мне
терпения! Ниспошли мне, - о, ниспошли мне веру!!!
Каролина бессильно откинулась на подушку. Миссис Прайор незаметно
выскользнула из комнаты и вскоре снова вошла с таким видом, словно не
слышала ни слова из этой странной молитвы.
На следующий день к Каролине явилось несколько посетителей; разнесся
слух, что ей стало хуже. Пришел мистер Холл со своей сестрой Маргарет;
посидев у постели больной, оба удалились в слезах. Они не ожидали, что
бедняжка так плоха. Пришла Гортензия Мур. При ней Каролина сразу оживилась.
Улыбаясь, она уверяла, что ничего опасного в ее болезни нет. Она говорила
тихим, но веселым голосом, щеки ее от волнения порозовели, и выглядела она
много лучше.
- Как поживает мистер Роберт? - спросила миссис Прайор, когда гостья
уже собиралась уходить.
- Перед отъездом он был вполне здоров.
- Перед отъездом? Разве он уехал?
Гортензия объяснила, что полиция сообщила ему какие-то новые сведения о
бунтовщиках, которых он разыскивает, поэтому Роберт утром отправился в
Бирмингем и вряд ли вернется ранее, чем через две недели.
- Он знает о том, что мисс Хелстоун тяжело больна?
- Нет. Он, как и я, думал, что она просто сильно простужена.
После ее ухода миссис Прайор около часа не подходила к постели больной:
она слышала, как та плачет, и не могла смотреть на ее слезы.
Вечером она принесла Каролине чаю. Та на миг приоткрыла глаза и
посмотрела на свою сиделку отсутствующим взглядом.
- Это летнее утро пахнет жимолостью, - проговорила девушка. - Я
почувствовала ее запах, когда стояла у окна конторы.
Когда с запекшихся губ слетают такие слова, они пронзают любящее сердце
того, кто их слышит, как стальные иглы. В книгах они, возможно, звучат
романтично, в жизни - душераздирающе.
- Милая, вы меня не узнаете? - спросила миссис Прайор.
- Я только что позвала Роберта завтракать; я была с ним в саду, он
велел мне уйти... Обильная роса освежила цветы... персики дозревают...
- Дорогая! Радость моя! - снова и снова звала ее сиделка.
- Я думала, уже день, думала, солнце давно взошло... Почему так
темно?.. Разве нет луны?..
А в это время полная луна светила с ясного, безоблачного неба прямо в
окно, заливая комнату голубым сиянием.
- Значит, сейчас не утро? Я разве не в лощине?.. Кто здесь?.. Я вижу!..
Чья это тень у моей постели?
- Это я, ваш друг, ваша сиделка, ваша... Склоните голову мне на плечо,
очнитесь! - И едва слышным шепотом: - Боже, сжалься! Сохрани ей жизнь, а мне
дай силы, дай мужества! Научи меня, как ей сказать!
Минуты текли в молчании. Больная неподвижно и равнодушно лежала в
объятьях сиделки, которая обнимала ее дрожащими руками.
- Теперь мне легче, - прошептала наконец Каролина. - Много легче. Я
знаю, где я. Это вы со мной, миссис Прайор. Я забылась, а когда очнулась,
говорила что-то. Люди часто бредят, когда больны. Как громко у вас бьется
сердце! Не бойтесь...
- Это не от страха, дитя мое, это просто волнение, сейчас все пройдет.
Я принесла вам чаю, Кэри, ваш дядя сам его заваривал. Вы ведь знаете, он
говорит, что лучше него этого не сделать ни одной хозяйке. Попробуйте! Он
очень огорчается, что вы так мало едите, - съешьте хоть что-нибудь, чтобы
его порадовать!
- Дайте мне пить, у меня во рту пересохло.
Каролина пила с жадностью.
- Который теперь час? - спросила она.
- Начало десятого.
- Только-то? Какая длинная ночь впереди! Но чай меня подкрепил, я,
пожалуй, сяду.
Миссис Прайор приподняла ее и взбила подушки.
- Слава Богу, что мне не все время так плохо, не всегда я такая
беспомощная и жалкая. Днем, посла ухода Гортензии, мне стало хуже; надеюсь,
теперь полегчает. Ночь сейчас, должно быть, хороша, правда? Луна такая
яркая...
- Да, сейчас очень красиво, ночь великолепная. Старая колокольня так и
сверкает, словно из серебра.
- На кладбище, наверное, все тихо, покойно...
- Да, и в саду тоже: всюду роса блестит на листве.
- Что вы видите на могилах - высокий бурьян и крапиву или цветы среди
мягкой травы?
- Я вижу закрывшиеся на ночь белые маргаритки, - на некоторых могилках
они сверкают, как жемчужины. Томас выполол лопухи и сорную траву и все
расчистил.
- Я рада. Мне всегда приятно, когда там все в порядке, - от этого
становится как-то спокойнее на душе. Наверное, в церкви луна сейчас светит,
как в моей комнате, и лунный свет падает сквозь восточное окно прямо на
могильные плиты. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу надпись над могилой моего
бедного отца, черные буквы на белом мраморе. Там еще много места и для
других надписей.
- Утром приходил Вильям Фаррен поухаживать за вашими цветами. Он
боится, что, пока вы больны, о них никто не позаботится. А два самых любимых
ваших цветка в горшках он даже унес домой, чтобы присмотреть за ними до
вашего выздоровления.
- Если бы мне пришлось писать завещание, я бы оставила Вильяму все мои
цветы, Шерли - все безделушки, кроме медальона, - пусть его с меня не
снимают, а вам - все книги.
Помолчав, Каролина проговорила:
- Миссис Прайор, мне так хочется попросить вас кое о чем.
- О чем же, Каролина?
- Вы знаете, как я люблю слушать, когда вы поете, - спойте мне псалом!
Тот самый, который начинается словами: "Наш Бог - опора дней былых..."
Миссис Прайор тотчас согласилась и запела.
Не диво, что Каролина любила ее слушать. Голос миссис Прайор всегда был
нежен и звонок, как серебряный колокольчик, а когда она начинала петь, он
звучал просто божественно, - ни флейта, ни арфа не могли с ним сравниться по
чистоте тонов. Но голос ничего не значил в сравнении с выразительностью ее
пения: в нем раскрывалась вся ее трепетная, любящая душа.
Заслышав псалом, служанки в кухне побросали свои дела и поспешили
поближе к ведущей наверх лестнице, и даже старик Хелстоун, прогуливавшийся
по саду, раздумывая о хрупкости и слабости женщин, застыл на месте, чтобы не
упустить ни одной ноты печальной мелодии. Почему-то вспомнилась ему давно
забытая покойница жена и почему-то еще больнее стало при мысли о безвременно
увядающей юности Каролины. С облегчением вспомнил он о том, что обещал зайти
сегодня к Уинну, мировому судье, и поспешил прочь. Хелстоун терпеть не мог
тоскливых размышлений и печали, и когда на него нападало такое настроение,
он старался отделаться от него поскорее. Но псалом все еще следовал за ним,
когда он шагал через поля, а потому он ускорил свой и без того быстрый шаг,
чтобы избавиться наконец от этого наваждения, от этих слов, звучавших ему
вслед:
Нам Бог опора дней былых,
Надежда новых дней;
Он крепче крепостей любых,
И дома он роднен.
По слову Божьему восстал
Из праха род людской,
"Вернешься в прах, - Господь сказал, -
И станешь вновь землей!"
Стремителен столетий бег,
Неуловим для глаз:
Как ночь, уходит целый век
В рассветный краткий час.
Плывем по времени - реке,
Мы - утлые челны,
Бесследно таем вдалеке,
Как днем - ночные сны.
Народы на заре времен
Цветут, как луг весной,
Но будет солнцем луг сожжен
И ляжет под косой.
Господь, опора дней былых,
Надежда новых дней,
Будь с нами в горестях любых
И сделай нас сильней!
- А теперь песню, шотландскую песенку! - попросила Каролина, когда
миссис Прайор допела псалом. - Ту самую, про холмы и долины Дуна.
И снова миссис Прайор запела, - вернее, пыталась запеть. Но после
первого же куплета голос ее дрогнул: переполненное сердце не выдержало, и
она залилась слезами.
- Этот волнующий, грустный напев довел вас до слез, - огорченно
проговорила Каролина. - Идите ко мне, я вас успокою.
Миссис Прайор подошла, присела на край постели и позволила больной
обнять себя исхудавшими руками.
- Вы так часто утешали меня, - прошептала девушка, целуя ее в щеку. -
Позвольте же мне вас утешить! Надеюсь, - добавила она, - вы плачете не из-за
меня?
Ответа не последовало.
- Вы думаете, мне уже не станет лучше? Я ведь не сильно больна, просто
очень слаба.
- Но душа, Каролина, ваша душа сломлена, ваше сердце разбито! Вы
столько выстрадали, столько перенесли унижений, разочарований, отчаяния!
- Да, наверное, горе было и есть мой самый страшный недуг. Иногда я
думаю, что, если бы у меня появился хоть проблеск радости, я бы еще смогла
поправиться.
- Вам хочется жить?
- У меня нет цели в жизни.
- Вы любите меня, Каролина?
- Очень, по-настоящему, порой невыразимо. Вот и теперь мне кажется,
будто сердце мое слилось с вашим.
- Я сейчас вернусь, - проговорила миссис Прайор, укладывая больную на
подушки.
Оставив Каролину, она быстро подошла к двери, осторожно повернула ключ
и, убедившись, что дверь заперта, вернулась к постели. Тут она наклонилась
над больной, отбросила полог, чтобы он не затенял лунный свет, и пристально
посмотрела на Каролину.
- В таком случае, если вы меня вправду любите, - заговорила она
быстрым, прерывающимся шепотом, - если вам действительно кажется, как вы
сами сказали, будто сердце ваше слилось с моим, то мои слова не огорчат вас
и не поразят. Узнайте же: мое сердце было источником жизни для вашего, в вас
течет моя кровь, вы моя, моя дочь, мое родное дитя!
- Миссис Прайор!..
- Девочка моя!
- Значит... значит, вы... вы хотите меня удочерить?
- Это значит, что хоть я не дала тебе ничего иного, зато я дала тебе
жизнь, я тебя вскормила, я твоя настоящая мать, и ни одна женщина не может
отнять у меня право называться так!
- Но миссис Джеймс Хелстоун, жена моего отца, - я ее даже не помню! -
разве не она моя мать?
- Она твоя мать. Джеймс Хелстоун был моим мужем. Говорю тебе, ты моя
дочь. Я в этом убедилась. Я боялась, что в тебе не окажется ничего моего, -
для меня это было бы жестоким ударом. Но я вижу, что это не так. Бог был ко
мне милостив: у моей дочери моя душа; она принадлежит только мне, мне одной,
и принадлежит по праву! Внешность, черты лица - все это от Джеймса. В юности
он был красив, и даже пороки не смогли его обезобразить. Отец дал тебе,
дорогая, эти синие глаза и мягкие каштановые волосы; он дал тебе прелестный
овал лица и правильные черты; вся твоя красота - от него. Но сердце и разум
у тебя - мои. Я заронила в твою душу добрые семена, и они дали всходы и
принесли совершенные плоды. Дитя мое! Мое уважение к тебе так же глубоко,
как моя любовь.
- Неужели все это правда? Уж не грежу ли я?
- Это так же верно, как то, что твои щечки снова должны округлиться и
расцвести здоровым румянцем.
- Родная мать! Неужели я смогу полюбить мать так же, как люблю вас? Мне
говорили, что многим она не правилась...
- Тебе так говорили? Теперь послушай, что скажет мать: она не хочет
угождать людям и не заботится об их мнении, потому что все ее мысли обращены
только к дочери; она думает только о том - примет ее дочь или оттолкнет?
- Но если вы моя мама, - весь мир для меня изменился! Тогда я буду
жить, наверное буду! Тогда я сделаю все, чтобы поправиться...
- Ты должна поправиться! Ты пила из моей груди жизнь и силы, когда была
хрупким прелестным младенцем, а я склонялась над тобой и плакала, глядя в
твои голубые глазенки, ибо в самой твоей красоте с ужасом различала знакомые
черты, знакомые свойства, которые жгли мое сердце, как раскаленное железо,
пронзали мою душу, как холодный клинок. Доченька моя! Мы так долго были
врозь! Теперь я вернулась, чтобы лелеять тебя.
Она привлекла Каролину к себе на грудь, обняла и принялась тихонько
покачивать, словно убаюкивая маленького ребенка.
- Мама! Маменька!
Дитя прильнуло к матери, и та, услышав призыв, почувствовала трепетную
жажду ласки, прижала ее к себе еще крепче. Она осыпала Каролину поцелуями,
шептала ей нежные слова, склоняясь над нею, словно голубка над своим
птенцом.
Долгое время в комнате царило молчание.
x x x
- Дядя знает?
- Да, твой дядя знает. Я открылась ему в первый день, как пришла сюда.
- Вы узнали меня, когда мы впервые встретились в Филдхеде?
- Как же я могла тебя не узнать? Когда доложили о приходе мистера и
мисс Хелстоун, я знала, что сейчас увижу свое дитя.
- Так вот, значит, в чем было дело. Я тогда заметила, что вы
взволнованы.
- Ты ничего не могла заметить: я умею скрывать свои чувства. Ты даже
представить себе не можешь, что я пережила за те две минуты, которые прошли
до твоего появления в гостиной. Они показались мне вечностью! Ты не знаешь,
как потряс меня твой взгляд, вид, походка...
- Но почему? Я вас разочаровала?
- "На кого она похожа?" - спрашивала я себя, и когда увидела, то чуть
не упала в обморок.
- Но почему же, мама?
- Я вся дрожала тогда. Я говорила себе: "Я никогда не откроюсь ей, она
никогда не узнает, кто я!"
- Но я ведь не сказала и не сделала ничего особенного. Просто немного
оробела перед незнакомыми людьми, и все.
- Я вскоре заметила твою робость, и это меня немного успокоило. Но мне
бы хотелось, чтобы ты была неуклюжей, смешной, неловкой...
- Я ничего не понимаю.
- Уменя были причины бояться красивой внешности,не доверять
любезности, трепетать перед изысканностью, обходительностью и грацией.
Красота и обольщение вошли в мою жизнь, когда я была замкнутой и печальной,
юной и доверчивой, когда я была несчастной гувернанткой и, медленно угасая,
погибала от ненавистной робости. Тогда, Каролина, я приняла это обольщение
за дар небесный! Я пошла за ним, я отдала ему без остатка всю себя - свою
жизнь, свое будущее, свои надежды на счастье. Но мне суждено было увидеть,
как у домашнего очага белая маска ангела спала, яркий маскарадный наряд был
сброшен, и передо мной предстал... О, Боже, как я страдала!
Она уткнулась лицом в подушку.
- Да, я страдала! Никто этого не видел, никто не знал, - мне не у кого
было искать сочувствия, и не было у меня ни выхода, ни надежды.
- Утешьтесь, мама, теперь все прошло.
- Да, прошло, но принесло свои плоды. Бог научил меня терпению,
поддержал меня в дни тоски и скорби. Я дрожала от ужаса, сомнения одолевали
меня, но Бог провел меня через все испытания, и вот наконец я узрела
спасительный свет. Ужас терзал меня, но Господь избавил меня от кошмара и
дал мне в утешение иную, совершенную любовь...
Помолчав, она снова обратилась к дочери:
- Ты слышишь меня, Каролина?
- Да, мама.
- Запомни: когда в следующий раз ты придешь к могиле своего отца,
смотри с уважением на высеченное там имя. Тебе он не причинил зла. Тебе он
передал все сокровища своей красоты и ни одного темного пятнышка. Все, что
ты получила от него, - безупречно. Ты должна быть ему благодарна. Не думай о
том, что произошло между ним и мной, не суди нас, пусть Бог будет нам
судьею. А людские законы здесь ни при чем, совершенно ни при чем. Они были
бессильны защитить меня, бессильны, как тростник перед ветром, а его они
могли удержать не более, чем лепет слабоумного. Ты сказала: "Теперь все
прошло". Да, нас рассудила смерть. Он спит, погребенный там, в церкви. И в
эту ночь я скажу его праху то, чего до сих пор еще не говорила ни разу. Я
говорю ему: "Покойся в мире, Джеймс! Смотри: твой страшный долг сегодня
оплачен. Взгляни! Я стираю своею рукой длинный перечень черных обид. Джеймс,
твое дитя искупило все, - твое живое воплощение, существо, наделенное тобой
совершенством черт, единственный добрый подарок, который ты мне сделал.
Взгляни, сегодня она с любовью прильнула к моей груди и назвала меня нежным
именем матери. Муж мой, я прощаю тебя!"
- Маменька, родная, как хорошо! Если бы папа мог вас услышать!
Наверное, он бы обрадовался, если бы узнал, что мы его по-прежнему любим.
- Я ничего не говорила о любви; я говорила о прощении. Вспомни, разве я
сказала хоть слово о любви? И не скажу даже на том свете, если нам доведется
там встретиться.
- О мама, как вы, должно быть, страдали!
- Ах, дитя мое, сердце человеческое может выстрадать все. Оно может
вместить больше слез, чем воды в океане. Мы даже не знаем, как оно глубоко,
как оно всеобъемлюще, пока не соберутся черные тучи несчастья и не заполнят
его непроницаемым мраком.
- Маменька, забудьте об этом!
- Забыть? - проговорила миссис Прайор со странной усмешкой. - Скорее
северный полюс двинется на юг, скорее Европа переместится к берегам
Австралии, чем я забуду.
- Довольно, мама! Отдохните! Успокойтесь...
И дочь начала укачивать мать, как мать только что укачивала свое дитя.
Наконец миссис Прайор заплакала, потом постепенно успокоилась и вернулась к
нежным заботам о больной, на время прерванным волнением. Уложив дочь на
постель, она пригладила подушку, поправила простыню. Затем она заново
причесала мягкие распустившиеся локоны Каролины, освежила ее влажный лоб
прохладной душистой эссенцией.
- Маменька, попросите принести свечи, а то я вас не вижу. И скажите
дяде, чтобы потом зашел ко мне; я хочу услышать от него, что я - ваша дочь.
И еще, маменька, поужинайте здесь! Не оставляйте меня сегодня ни на минуту!
- Ах, Каролина! Хорошо, что ты так ласкова. Ты велишь мне уйти, и я
уйду; велишь вернуться, и я вернусь; велишь что-либо сделать, и я все
сделаю. Ты унаследовала от отца не только внешность, но и его манеры. Когда
ты говоришь "маменька", я уже ожидаю приказа, хоть и высказанного с
нежностью. И то слава Богу!
"Впрочем, - продолжала она про себя, - он тоже говорил нежно, особенно
когда хотел, и голос его звучал как нежнейшая флейта. Зато потом, когда мы
оставались одни, в нем слышались такие дикие ноты, что нервы не выдерживали,
кровь свертывалась в жилах и можно было сойти с ума!"
- Но, маменька, кого же мне еще просить о том или об этом, как не вас?
Я не хочу, чтобы кто-то другой приближался ко мне или что-либо делал для
меня. Только не позволяйте мне быть назойливой: останавливайте меня, если я
забудусь.
- Не рассчитывай, что я буду тебя останавливать, ты должна сама следить
за собой. У меня не так уж много мужества, мне его всегда не хватало, и это
мое несчастье. Из-за него я осталась матерью без дочери, из-за него я десять
лет была разлучена с моим ребенком, несмотря на то что мой муж умер и я
могла бы предъявить на тебя свои права, из-за него рука моя дрогнула и я
позволила вырвать из моих объятий младенца, с которым могла бы еще не
расставаться.
- Как это случилось, маменька?
- Я отдала тебя еще совсем малюткой, потому что ты была слишком хороша
и я боялась твоей красоты, мне она казалась признаком жестокости. Мне
переслали твой портрет, когда тебе исполнилось восемь лет, и этот портрет
подтвердил мои опасения. Если бы я увидела загорелую деревенскую девчушку, -
обыкновенного неуклюжего ребенка с некрасивым личиком, - я бы тотчас
потребовала, чтобы тебя вернули мне. Но тогда на портрете под серебряной
бумагой я увидела полный изящества,аристократический цветок. Каждая
черточка твоя говорила: "Я - маленькая леди!" Я слишком недавно была рабыней
одного красавца джентльмена, - раздавленная, парализованная, умирающая под
градом обид и оскорблений, - чтобы решиться связать свою жизнь с другим еще
более прекрасным и очаровательным существом его крови. Маленькая прелестная
леди вызвала во мне ужас; ее благородное изящество пронзило меня дрожью. В
жизни своей я еще не видела человека, у которого красота сочеталась бы с
правдивостью, скромностью и благонравием. Чем совершеннее и прекраснее
внешность, - рассуждала я, - тем порочнее и злее душа. Я почти не верила,
что воспитание может исправить такую душу; вернее я сознавала свою полную
неспособность повлиять на нее. Ах, Каролина, я не осмелилась тогда взять
тебя к себе и оставила у твоего дяди. Я знала Мэттьюсона Хелстоуна как
человека строгого, но справедливого. Он, как и все, сурово осудил мое
странное, противоестественное для матери решение, но я этого заслуживала.
- Маменька, почему вы назвались миссис Прайор?
- Это девичья фамилия моей матери. Я приняла ее, чтобы укрыться от всех
тревог. Имя мужа слишком живо напоминало мне нашу семейную жизнь, и это было
невыносимо. Кроме того, мне угрожали насильно вернуть меня в прежнее
рабство, хотя я скорее предпочла бы гроб супружескому ложу и могилу - дому
твоего отца. Новое имя защищало, скрывало меня. И под его прикрытием я
вернулась к своему прежнему занятию воспитательницы.Сначала я едва
зарабатывала на жизнь. Но сколь сладким был даже голод, когда я обрела
покой! Сколь надежными казались мне темнота и холод жалкой лачуги, ибо под
ее кровлю не врывался зловещий багряный отблеск страха; сколь безмятежным
было мое одиночество, которое не могли больше нарушить насилие и порок!
- Но, маменька, вы же бывали в этих местах прежде! Почему же вас никто
не узнал, когда вы вернулись сюда вместе с мисс Килдар?
- Я провела здесь всего несколько дней перед свадьбой, лет двадцать
назад, а кроме того, в те дни я выглядела совсем иной. Я была стройной,
почти такой же стройной, как ты сейчас. А ко времени возвращения все во мне
изменилось; черты лица, прическа, одежда - все стало другим. Можешь ты
вообразить меня гибкой юной девушкой в легком платьице из белого муслина, с
голыми руками в браслетах, с бусами на шее, с греческой прической?
- Да, вы, должно быть, сильно переменились. Но, мама, я слышу, входная
дверь стукнула! Если это дядя, попросите его подняться, и пусть он
подтвердит, что я не сплю, что все это правда, а не сновидение или бред!
Но мистер Хелстоун уже сам поднимался по лестнице. Миссис Прайор
позвала его в комнату Каролины.
- Надеюсь, ей не сделалось хуже? - поспешно спросил он.
- Я думаю, ей лучше. Она хочет поговорить с вами и выглядит не такой
слабой.
- Хорошо, - проговорил он и быстро вошел в комнату. - Ну, Кэри, как
дела? Ты выпила чай, который я заварил? Я приготовил его для тебя по своему
вкусу.
- Выпила все до капельки, дядюшка, и мне сразу стало лучше. Этот чай
меня совсем оживил. Мне хочется видеть вокруг себя людей, вот я и попросила
миссис Прайор позвать вас.
Почтенный священнослужитель был явно доволен и в то же время смущен. Он
с охотой составил бы компанию своей больной племяннице минут на десять, раз
ей этого захотелось, но о чем с ней говорить, Хелстоун совершенно себе не
представлял, а потому только хмыкал и переминался с ноги на ногу.
- Ты у нас живо поправишься, - заговорил он, чтобы хоть что-нибудь
сказать. - Болезнь у тебя пустячная и скоро пройдет. Тебе надо пить
портвейн, хоть целую бочку, если сможешь, и есть дичь и устрицы, - я для
тебя что угодно раздобуду. И поверь мне, после такого лечения ты сможешь
потягаться в силе хоть с самим Самсоном!
- Скажите, дядя, кто эта дама, что стоит позади вас в ногах моей
постели?
- Боже правый! - воскликнул мистер Хелстоун. - Уж не грезит ли она?
Миссис Прайор улыбнулась.
- Да, я грежу! - отозвалась Каролина тихим счастливым голосом. - Я
попала в чудесный мир и хочу, чтобы вы сказали мне, дядюшка, истинный это
мир или только видение? Кто эта дама? Назовите ее!
- Надо снова позвать доктора Райла, сударыня, или еще лучше доктора
Мак-Терка, - он не такой шарлатан. Пусть Томас не медля седлает лошадь и
отправляется за ним!
- Нет, мне не нужно доктора! Мама будет моим единственным врачом.
Теперь вы понимаете, дядя?
Мистер Хелстоун сдвинул очки с переносицы на лоб, вытащил табакерку и
взял добрую понюшку. Подкрепившись таким образом, он коротко ответил:
- Теперь догадываюсь. Значит, вы ей сказали, сударыня? - обратился он к
миссис Прайор.
- И это правда? - спросила Каролина, приподнимаясь в постели. - Она
действительно моя мать?
- Надеюсь, ты не станешь плакать, не устроишь сцену и не забьешься в
истерике, если я тебе отвечу "да"?
- Плакать? Я бы заплакала, если бы вы ответили "нет". Я бы не пережила
разочарования. Но скажите мне ее имя! Как вы ее назовете?
- Эту полную даму в старомодном черном платье, хотя она выглядит
достаточно молодо, чтобы нарядиться и получше, эту леди зовут Агнесса
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000