брызгах бурно стремился фабричный ручей;подрывая крутые берега, он
продирался сквозь узловатые древесные корни, журчал и перепрыгивал с камня
на камень. Здесь, всего в полумиле от фабрики, царило глубокое уединение,
оно ощущалось и в тени девственной чащи, и в пении птиц, для которых эта
чаща была родным домом. Здесь не было протоптанных тропинок; свежесть лесных
цветов и трав говорила о том, что по ним редко ступала нога человека; густые
кусты шиповника выглядели так, словно они набирали бутоны, расцветали и
увядали под ревнивой охраной безлюдья и тишины, как красавицы в гареме
султана.Здесь можно было увидеть и нежную лазурь колокольчиков, и
жемчужно-белые головки каких-то других скромных цветов, рассыпанных в траве,
как созвездия по небу.
Миссис Прайор любила тихие прогулки; она всегда избегала проезжие
дороги, выбирая окольные и уединенные тропинки, однако предпочитала не
ходить одна, потому что испытывала безотчетный страх перед возможной
встречей с докучливыми людьми, которые могли рассеять все очарование ее
одиноких блужданий. Но с Каролиной она ничего не боялась. Когда суета
людских жилищ оставалась позади и она вместе со своей единственной юной
спутницей углублялась в спокойное царство Природы, в душе и всем облике
миссис Прайор происходила поистине чудесная перемена. С Каролиной - и только
с Каролиной - она словно сбрасывала некое бремя, лицо ее прояснялось и мысли
избавлялись от пут; с нею она бывала весела, а временами даже нежна; с нею
охотно делилась своими знаниями,опытом, и только тогда можно было
представить себе, какую жизнь она прожила, какое образование получила, как
развит ее ум и как чувствительна душа.
В тот день, например, во время прогулки миссис Прайор заговорила со
своей спутницей о птицах, распевавших на деревьях; она припоминала их
названия, описывала привычки и некоторые их особенности. Фауна и флора
Англии, видимо, были ей хорошо знакомы. Она узнавала каждый цветок,
попадавшийся им у тропинки; нежные растеньица, ютившиеся среди камней или в
трещинах старых оград, растеньица, которые Каролина раньше просто не
замечала,получали вустахмиссис Прайор название иопределение;
чувствовалось, что она очень хорошо изучила природу английских полей и
лесов.
Достигнув верхнего конца оврага, спутницы присели рядышком на серый
замшелый камень на склоне крутого зеленого холма. Миссис Прайор огляделась и
заговорила об окружающем их пейзаже, припоминая, каким он был много лет
назад. Она говорила о том, как здесь все изменилось, и сравнивала эти места
с другими частями Англии. В ее описании бессознательно проявлялось тонкое
романтическое чувство, тяга к прекрасному, но порой и к обыденному, а ее
способность сравнивать дикость природы и возделанные поля, великое с мелким,
придавалаее речипрелестьрисунка, очаровательногов своей
безыскусственности.
Каролина слушала ее с видимым удовольствием, и это ненавязчивое,
почтительное внимание благотворно влияло на мысли и чувства ее спутницы.
Видимо, миссис Прайор, с ее холодной непривлекательной внешностью, с ее
застенчивыми манерами и необщительностью, редко приходилось встречать у тех,
кого она сама могла бы полюбить, такое чувство искренней симпатии и
почтительного восхищения. Ее, несомненно, радовало сознание того, что юная
девушка, к которой она сама, судя по взволнованному лицу и глазам,
инстинктивно тянулась всем сердцем,тоже испытывает к ней дружеское
расположение и смотрит на нее как на свою наставницу. Наклонившись к девушке
и отводя с ее лба светло-каштановую прядь, выбившуюся из прически, миссис
Прайор проговорила с несколько большим чувством, чем обычно себе позволяла:
- Надеюсь, нежный ветерок с холмов пойдет вам на пользу, дорогая
Каролина. Мне бы хотелось, чтобы на этих щечках заиграл румянец; или вы
всегда так бледны?
- Когда-то у меня были румяные щеки, - улыбаясь, ответила мисс
Хелстоун. - Помню, года два назад из зеркала на меня смотрело другое лицо -
и круглее и розовее. В молодости, - добавила эта восемнадцатилетняя девушка,
- все мы бываем беспечны и жизнь нам кажется безоблачной.
- Неужели,- продолжала миссис Прайор, усилием воли преодолевая
мучительную застенчивость, которая даже сейчас не позволяла ей касаться тайн
чужой души, - неужели в вашем возрасте вам уже приходится заботиться о
будущем? Поверьте мне: не стоит этого делать! Пусть завтрашний день сам
заботится о себе.
- Вы правы, милая миссис Прайор, и не будущее меня волнует. Огорчения
настоящего бывают порой так тяжелы, - слишком тяжелы! - что я хотела бы
избавиться от них больше всего на свете.
- Это... огорчения настоящего... это... ваш дядя... может быть, не...
вам трудно понять... он не ценит...
Миссис Прайор так и не удалось закончить свою бессвязную фразу; она не
решалась спросить, неужели мистер Хелстоун слишком суров к своей племяннице,
но Каролина ее поняла.
- О, это пустяки! - ответила она. - У нас с дядей все хорошо, мы
никогда не ссоримся, он меня не бранит, и даже строгим я его не назову.
Порой мне хочется, чтобы хоть кто-нибудь на свете меня любил, однако это не
относится к моему дяде. В детстве я, наверное, чувствовала бы себя очень
одинокой, но слуги были ко мне добры, а со временем безразличие людей и нам
становится безразлично. Дядя вообще недолюбливает женщин и бывает любезен
только с дамами, которых встречает в обществе. Он измениться не может, да я
и не хочу, чтобы он менялся, во всяком случае по отношению ко мне. Если бы
он сейчас вдруг стал со мной нежен, это, наверное, меня бы огорчило и
испугало. Но знаете, миссис Прайор, как живут в нашем доме? Время идет, часы
проходят за часами, я что-то делаю, но я не живу! Я влачу существование. Я
так редко радуюсь жизни! С тех пор как вы и мисс Килдар приехали сюда, я
стала... я хотела сказать "счастливее", но это было бы неправдой.
Каролина примолкла.
- Почему неправдой? Разве вы не любите мисс Килдар?
- Я очень люблю Шерли. Я люблю ее и восхищаюсь ею, но все сложилось так
мучительно для меня, что теперь, по причинам, которые я не могу объяснить,
мне хочется уехать отсюда и забыть все.
- Вы как-то мне говорили, что хотите стать гувернанткой, однако я тогда
же, если помните, не одобрила вашу мысль. Я сама была гувернанткой большую
часть своей жизни, и самой большой удачей я считаю знакомство с мисс Килдар:
ее способности и ее прекрасный характер сделали мою службу приятной и
легкой. Но в молодости, еще до замужества, мне пришлось пройти через самые
суровые и жестокие испытания. Я бы не хотела, чтобы моя... Я бы не желала,
чтобы вы испытали что-либо подобное. Мне пришлось наняться в семью с
непомерными претензиями. Все члены ее считали себя аристократами, верили в
свое умственное превосходство и полагали, что в них "явлены все христианские
добродетели", - что в душе у них горит свет обновления, а разум их
дисциплинирован и непогрешим. Мне сразу дали понять, что я им "не ровня", а
потому не могу рассчитывать "на их благосклонность". От меня даже не
пытались скрывать, что считают меня "обузой и помехой". Я скоро заметила,
что мужчины смотрят на меня, как на отщепенку, которой "запрещено оказывать
обычные знаки внимания, как прочим женщинам", и которая, однако, "все время
путается у них под ногами". Женщины в свою очередь ясно давали мне понять,
что я им в тягость. Слуги не скрывали, что презирают меня, хотя я до сих пор
так и не знаю почему. Мне говорили о моих воспитанниках: "Как бы они вас ни
любили и как бы ни был глубок ваш интерес к их жизни, вы не можете стать
друзьями". Мне указывали, что я "должна жить одна и никогда не преступать
незримую,однакотвердо определенную границу междумнойимоими
нанимателями". Я вела в этом доме замкнутую, трудную жизнь, лишенную
радостей.Страшнаяподавленность,постоянное чувствоодиночества и
обособленности, вызванное таким отношением ко мне, со временем сказались на
моем здоровье, и я заболела. Хозяйка дома холодно заметила тогда, что я
просто "жертва уязвленного тщеславия". Она намекнула, что, если я не
постараюсь избавиться от "неугодного богу недовольства", не перестану
"роптать против божественного предначертания" и не научусь относиться к
своему положению с должным смирением, разум мой "разобьется" о скалу,
которая уже погубила многих мне подобных, - о скалу уязвленного самолюбия, -
и что я, по-видимому, окончу свои дня в приюте для умалишенных. Я не стала
возражать миссис Хардмэн, - это было бы бесполезно, однако ее старшей дочери
я однажды высказала свои мысли. На это она мне ответила: "Конечно, в
положении гувернантки есть свои неприятные стороны, иногда ей приходится
трудно, но так и должно быть!" Она проговорила это с таким видом, что до сих
пор, вспоминая, я не могу удержаться от улыбки. Затем она продолжала: "Я не
вижу причин, не знаю способа, да и желания не имею что-либо изменять, ибо
это противно всем нашим английским традициям,привычкам и правилам.
Гувернантки, - заметила она, - всегда должны находиться в своего рода
изоляции; это единственное средство удерживать их на известном расстоянии,
как того требуют приличия и порядки английского дома".
Помню, я только вздохнула, когда мисс Хардмэн отошла от моей постели,
но она услышала мой вздох и, повернувшись, сурово сказала: "Боюсь, мисс
Грей, что вы в полной мере унаследовали самый страшный грех наших падших
праотцев - грех гордыни. Вы горды и потому неблагодарны. Мама платит вам
хорошее жалованье, и если бы у вас хватало здравого смысла, вы бы с
признательностью примирились со всеми вашими утомительными и скучными
обязанностями, поскольку вы получаете за них достаточное вознаграждение".
Мисс Хардмэн, милая, была необычайно здравомыслящей девицей, наделенной
всевозможными талантами. Знаете, аристократы действительно высший класс,
который превосходит остальные классы во всех отношениях: в физическом,
умственном и моральном. Я готова это признать, как истинный тори. Не берусь
даже описывать, каким непререкаемым тоном и с каким видом все это было мне
высказано; однако боюсь, что она все-таки была эгоисткой. Мне совсем не
хотелось бы говорить дурно о своих хозяевах, и тем не менее я думаю, что
мисс Хардмэн была немного эгоистична.
Помолчав, миссис Прайор продолжала:
- Помню еще одно замечание мисс Хардмэн, которое она высказала с самым
высокомерным видом: "Нам нужно, чтобы некоторые наши отцы совершали поступки
опрометчивые, необычные, ошибочные и даже преступные, дабы засеять поле, с
которого мы собираем урожай гувернанток. Как бы хорошо ни были образованы
дочери ремесленников, им всегда не хватает породы, а потому они недостойны
обитать в наших жилищах или воспитывать наших детей. Мы всегда предпочитаем
тех, кто по рождению и тонкости воспитания хоть сколько-нибудь приближается
к нам".
- Наверное, эта мисс Хардмэн считала себя выше всех своих ближних, -
заметила Каролина, - раз она говорила, что для ее благополучия необходимы их
бедствия и даже преступления. Вы сказали, что она верила в Бога; должно
быть, это была вера того фарисея, который благодарил Бога за то, что он не
похож на других людей, а тем паче на мытарей.
- Дорогая, не стоит об этом говорить. Меньше всего я хочу пробудить в
вас недовольство вашей судьбой или внушить чувство зависти и возмущения к
людям,стоящим выше вас. Безоговорочное подчинение властям, глубокое
уважение к тем, кто нас лучше, - а под ними я подразумеваю людей из высших
сословий, - все это, по-моему, совершенно необходимо для блага любого
общества. Единственное, что я хотела сказать вам, дорогая, это, что вам
лучше не пытаться стать гувернанткой: трудности нашей профессии будут
непосильны для вашего здоровья. Я не сказала бы ни одного неуважительного
слова о миссис или мисс Хардмэн, однако, вспоминая свою жизнь, я слишком
хорошо понимаю, что с вами станет, попади вы в услужение к подобным людям;
сначала выбудете мужественно бороться со своей судьбой,но скоро
исстрадаетесь, сделаетесь слишком слабой для такой работы и совершенно
сломленной вернетесь домой, - если к тому времени у вас еще останется дом.
Потянется вереница томительных лет. Одни лишь сами страдалицы да ближайшие
друзья знают, как мучительно тяжело их бремя. А потом придет чахотка или
одряхление. Такова история многих жизней, и я бы не хотела, чтобы ваша была
такой же. А теперь, дорогая, пройдемтесь немного, прошу вас.
Они встали и медленно пошли по зеленому уступу над краем оврага.
- Дорогая моя, - вскоре вновь заговорила миссис Прайор, превозмогая
смущение, которое проявлялось в отрывистости и бессвязности ее речи. -
Девушки, особенно те, кого природа не обделила... обычно... часто...
мечтают... надеются... надеются выйти замуж... смотрят на замужество как на
конечную цель, вершину всех мечтаний...
Здесь миссис Прайор замялась. Каролина поспешила к ней на помощь,
выказывая поистине удивительное самообладание и мужество; если бы ей самой
пришлось затронуть столь острую тему, она вряд ли была бы так смела.
- Конечно, девушки мечтают о замужестве, да это и естественно, -
заговорила она с такой спокойной уверенностью, что миссис Прайор была
поражена. - И на замужество с любимым человеком они смотрят как на самый
дорогой, единственно дорогой подарок судьбы, какого они только могут
ожидать. Но разве они не правы?
- Ах, милая! - воскликнула миссис Прайор, стискивая руки, но тут же
снова умолкла.
Каролина бросила испытующий взгляд на лицо своей спутницы: оно выражало
крайнее волнение.
- Милая, - снова пробормотала миссис Прайор, - жизнь так часто нас
обманывает.
- Но не любовь! Любовь существует, и это самое реальное, самое прочное,
самое сладостное и в то же время самое горестное из всего, что мы знаем.
- Да, моя дорогая, любовь очень горька. Говорят, что она сильна,
сильна, как смерть. Многие заблуждения в нашей жизни сильны. Что касается ее
сладости, то нет ничего более быстролетного, более преходящего, чем сладость
любви. Какое-нибудь мгновение, миг - и нет ее! Зато горечь остается
навсегда, она может исчезнуть лишь на заре вечности, но пока длится время,
она будет жалить и терзать тебя, превращая жизнь в беспросветный мрак.
- Да, она терзает непрерывно и неустанно, - согласилась Каролина. -
Если только она не взаимна.
- Взаимная любовь! Дорогая, романы пагубно влияют на вас. Надеюсь, вы
их не читаете?
- Читаю иногда, если только удается найти. Но сочинители романов,
по-видимому, сами ничего не знают о любви, если судить по их писаниям.
- Совершенно ничего! - с горячностью подтвердила миссис Прайор. - Ни о
любви, ни о замужестве. Картины, которые они рисуют, не имеют ничего общего
с действительностью и заслуживают самого сурового порицания. Они показывают
лишь соблазнительную бархатисто-зеленую поверхность болота и не говорят ни
одного правдивого слова о трясине, которая таится в глубине.
- Но любовь не всегда трясина! - возразила девушка. - Бывают и
счастливые браки. Когда люди искренне привязаны друг к другу, когда их
взгляды гармонично сочетаются, брак должен быть счастливым!
- Он никогда не бывает по-настоящему счастливым. Двое людей не могут
слиться воедино. Кто знает, при определенном стечении обстоятельств нечто
похожее, возможно, и случается, но слишком редко, так что гораздо разумнее
не рисковать, - вы можете совершить роковую ошибку. Будьте довольны тем, что
у вас есть, дорогая, и пусть каждый одинокий человек довольствуется своей
свободой.
- Вы повторяете слова моего дяди! - испуганно воскликнула Каролина. -
Вы говорите, как миссис Йорк в самые мрачные ее минуты или как мисс Мэнн,
когда ее одолевает беспросветная тоска. Это просто ужасно!
- Нет, это просто правда. Дитя мое, вы только вступили в сияющее утро
жизни; изнурительный жаркий полдень, печальный вечер и темная ночь для вас
еще впереди. Вы обмолвились, что мистер Хелстоун говорит так же, как и я. Но
что бы сказала миссис Мэттьюсон Хелстоун, будь она жива? Увы, она умерла!
Она умерла.
- Увы, а мои отец с матерью! - воскликнула Каролина, потрясенная
скорбными воспоминаниями.
- Что с ними случилось?
- Разве я вам никогда не говорила? Они расстались...
- Об этом я слышала.
- Должно быть, они были очень несчастны.
- Вот видите, все факты подтверждают мои слова.
- В таком случае, брак вообще не должен существовать.
- Должен, моя дорогая, хотя бы для того, чтобы доказать, что эта жизнь
- лишь юдоль испытаний, в которой нам нет ни отдыха, ни вознаграждения.
- Но ведь сами вы были замужем, миссис Прайор.
Миссис Прайор вздрогнула и отпрянула, как если бы грубая рука коснулась
ее обнаженных нервов, Каролина поняла, что этих слов ей не следовало
говорить.
- Мое замужество оказалось несчастливым, - проговорила наконец миссис
Прайор, набравшись мужества. - И все же...
Тут она снова заколебалась.
- И все же, - подсказала Каролина, - оно не было такой уж непоправимой
ошибкой?
- Во всяком случае, не его последствия, - продолжала миссис Прайор
более мягким тоном. - Порою Бог вливает бальзам милосердия даже в чашу,
наполненную безысходнейшей скорбью. Он может так изменить ход событий, что
один и тот же необдуманный, опрометчивый поступок, который был проклятием
половины вашей жизни, станет потом ее благословением. У меня необычный
характер, я знаю, далеко не легкий, не гибкий и порой несдержанный. Я не
должна была вообще выходить замуж; таким, как я, нелегко найти родственную
душу, а приноровиться к несходной еще труднее. Я прекрасно сознавала, что не
гожусь для брака, и никогда бы не вышла замуж, если бы не была так
несчастна, пока служила гувернанткой. А кроме того...
Глаза Каролины просили еепродолжать;они умоляли ее рассеять
непроницаемое облако безысходности, которым окутали жизнь ее предыдущие
слова.
- Кроме того, дорогая, мистер... то есть джентльмен, за которого я
вышла замуж, скорее был исключением, а не правилом. Во всяком случае,
надеюсь, что не многим выпало на долю испытать такое или перенести столько
страданий, сколько вынесла я. Эти страдания едва не довели меня до безумия.
Надежды на облегчение не было, казалось, я уже никогда не стану самой собой.
Но, моя дорогая, я вовсе не хочу вас запугивать; я хочу только предупредить
вас и доказать вам, что одинокие люди не должны стремиться изменить свою
жизнь, ибо она может измениться к худшему.
- Благодарю вас за ваши добрые намерения, но мне не грозит опасность
совершить ошибку, на которую вы намекаете. Во всяком случае, я о замужестве
не думаю, и именно поэтому хочу как-то обеспечить свое будущее.
- Выслушайте меня, дорогая. Я хорошо обдумала все, что собираюсь вам
сказать; по сути дела я не переставала размышлять об этом с того самого дня,
когда впервые услышала от вас, что вы подыскиваете себе место. Вы знаете,
что сейчас я живу в доме мисс Килдар на правах ее компаньонки. Когда она
выйдет замуж, - а она выйдет замуж, и скоро, на это указывает очень многое,
- компаньонка станет ей не нужна. Должна вам сказать, что у меня есть
скромный капитал, частично образовавшийся из моих собственных сбережений, а
частично полученный мною по наследству несколько лет назад. Покинув Филдхед,
я буду жить в своем собственном доме. Но жить одной невыносимо, а
родственников, с которыми я хотела бы разделить мое уединение, у меня нет,
ибо, как я уже говорила, мои привычки и вкусы отличаются некоторыми
особенностями. Стоит ли говорить, что к вам, дорогая, я привязана всей
душой? Рядом с вами я чувствую себя счастливее, чем с кем бы то ни было!
(Последние слова миссис Прайор особенно подчеркнула.) Ваше общество для меня
- бесценный дар, неоценимая радость и покой. Вы должны переехать ко мне,
Каролина. Вы не откажетесь? Надеюсь, вы сможете меня полюбить?
И, произнеся эти два коротких вопроса, миссис Прайор умолкла.
- Право, я вас люблю, - последовал ответ. - Мне бы очень хотелось жить
с вами, но вы слишком добры...
- Я оставлю вам все, что имею, - вновь заговорила миссис Прайор. - Вы
будете обеспечены. Только никогда больше не говорите, что я слишком добра.
Вы раните меня прямо в сердце, дитя мое!
- Но, дорогая миссис Прайор, подобное великодушие... я ведь не имею ни
малейшего права!..
- Тш-ш-ш! Не говорите об этом. Есть вещи, слышать которые невыносимо!
О, начинать все сначала, конечно, поздно, но я могу прожить еще несколько
лет; стереть прошлое мне никогда не удастся, но, может быть, хоть недолгое
будущее станет иным?
Миссис Прайор была глубоко взволнована, слезы дрожали в ее глазах и
скатывались по щекам. Каролина ласково поцеловала ее, тихонько приговаривая:
- Я очень люблю вас. Не надо, не плачьте.
Но тут силы оставили миссис Прайор, она села, уронила голову на колени
и разрыдалась. Пока эта буря чувств не улеглась, ничто не могло ее
успокоить. Наконец слезы ее высохли сами собой.
- Бедняжка, - пробормотала миссис Прайор, целуя Каролину. - Несчастная
одинокая девочка! Но полно! - вдруг резко закончила она. - Пойдемте, нам
пора возвращаться.
Сначала миссис Прайор шла очень быстро, однако постепенно успокоилась,
и к ней вернулась привычная сдержанность и ее всегдашняя характерная
походка, весьма своеобразная, как и все ее движения. А к тому времени, когда
они добрались до Филдхеда, миссис Прайор снова замкнулась в себе и обрела
свой обычный непроницаемый вид.
ГЛАВА XXII
Две жизни
Защищая фабрику,Мур лишь наполовину раскрыл свой энергичный и
решительный характер;его вторая страшная половина проявилась в том
неутомимом,неумолимом упорстве, с которым он продолжал преследовать
главарей мятежа. Остальных бунтовщиков, всю эту толпу, он оставил в покое.
Очевидно, врожденное чувство справедливости подсказало ему, что недостойно
мстить беднякам, ожесточенным лишениями и обманутым лживыми советчиками, и
что отвечать насилием на насилие, обрушивая его на склоненные головы и без
того пострадавших людей, может только тиран, но не судья. Во всяком случае,
несмотря на то что под конец схватки, когда уже начинало светать, Мур многих
узнал и теперь ежедневно встречал на улице и на дорогах знакомые лица, он
никому не грозил и вообще не показывал вида, что узнает их.
Но главарей он не знал. Все они были нездешними, посланцами из больших
городов. Большинство даже не принадлежало к трудящемуся сословию. Главным
образом это были, как говорится, "опустившиеся люди", неудачники, вечно в
долгах и часто во хмелю, отчаянные головы, которым терять было нечего, зато
приобрести,-сточкизрениярепутации,состояния иморальной
чистоплотности, - не мешало бы еще многое. Таких людей Мур преследовал, как
гончая, и даже находил удовольствие в своем новом занятии; связанные с ним
переживания, похожие на охотничий азарт, пришлись ему по душе куда больше,
чем изготовление сукон.
Зато его коню эти дни, должно быть, запомнились как самые ненавистные;
никогда еще его не гоняли так часто и так беспощадно. Мур чуть ли не ночевал
на дорогах; свежий воздух, заполнявший его легкие, и полицейская слежка,
захватившая его душу, были ему одинаково приятны, гораздо приятнее зловонья
красилен. Чиновников округи он приводил в трепет; это были медлительные,
робкие люди, и Мур не без удовольствия пугал их и подстегивал. Он прекрасно
видел, что только страх делает все их решения столь расплывчатыми, а все
действия столь нерешительными, - они попросту боялись, что их убьют. Именно
это по-прежнему больше всего пугало фабрикантов и всех видных людей округи.
Один Хелстоун ничего не боялся. Старый вояка отлично знал, что его могут
пристрелить, знал, что рискует головой, но подобная смерть была ему не
страшна; если бы у него был выбор, он предпочел бы умереть именно так.
Мур тоже сознавал опасность, но единственным результатом этого было
бесконечное презрение к тем, кто мог ему действительно угрожать. Сознание
того, что он преследует убийц, действовало на него, как шпоры на коня. Что
же до страха, то он был слишком горд, слишком непреклонен и, если хотите,
слишком флегматичен, чтобы испытывать страх. Не раз возвращался он ночами
через пустошь при свете луны или в кромешной тьме, и при этом настроение у
него бывало гораздо лучше, а все чувства много острей и свежей, чем в
затхлой безопасности конторы.
В деле были замешаны четыре главаря. За первые пятнадцать дней двое из
них были выслежены и пойманы в окрестностях Стилбро; остальных двоих
следовало искать дальше, - предполагалось, что они скрываются где-то близ
Бирмингема.
ТемвременемМурнезабывалисвоюпострадавшую фабрику.
Отремонтировать ее оказалось несложно, - для этого потребовались только
плотники да стекольщики. Бунтовщикам не удалось ворваться внутрь, и все
машины, эти мрачные, железные любимицы Мура, уцелели.
Находил ли Мур минутку среди неотложных дел, занимавших все его
помыслы, и обязанностей жестокого правосудия, чтобы поддерживать пламя более
светлое, нежели огонь мести, пылающий в храме Немезиды, - трудно сказать. В
Филдхед он заглядывал редко, а если и заглядывал, то ненадолго; в дом
Хелстоуна являлся только для того, чтобы посовещаться с хозяином в его
кабинете, и никогда не отступал от этого правила.
А время шло, все такое же смутное и полное тревог; гроза войны гремела
не переставая, затянувшийся ураган по-прежнему опустошал Европу, и не было
ни малейшего признака, что небо скоро прояснится; ни одного просвета в тучах
пыли и клубах дыма над полем брани, ни одного утра чистой росы, столь
благодатной для олив, - непрерывный кровавый дождь взращивал смертоносные
лавры славы для победителя.Тем временем саперы и минеры Разорения
продолжали вести подкоп под Мура, и куда бы он ни направлялся, на лошади или
пешком, где бы он ни был, - сидел ли в своей конторе или скакал по мрачному
Рашеджу, - всюду он слышал глухое эхо пустоты и чувствовал, как земля
содрогается у него под ногами.
Так проходило лето для Мура. Но как же шло оно для Шерли и Каролины?
Давайте сначала посетим хозяйку Филдхеда. Как она выглядит? Может быть, как
влюбленная пастушка,которая страдает,чахнет итомится по своему
невнимательному пастушку? Может быть, она сидит целыми днями, склонившись
над каким-нибудь рукоделием, или не расстается с книгой, или что-нибудь шьет
и глаза ее заняты только этим, уста молчат и невысказанные мысли теснятся в
голове?
Ничего подобного! Шерли чувствует себя превосходно. Лицо ее, как
всегда, грустно-задумчиво, но и беззаботная улыбка осталась прежней! От ее
присутствия старый, темный помещичий дом кажется светлей и веселее; звонкое
эхо ее голоса привычно заполняет коридор и выходящие в него низкие комнаты,
сумрачная прихожая с единственным окном радуется, когда в ней то и дело
шуршит шелковое платье хозяйки, которая переходит из комнаты в комнату, то с
букетом для ярко-розовой гостиной, то в столовую, чтобы распахнуть окна и
впустить в дом аромат шиповника и резеды, то с цветочными горшками, перенося
чахнущие растения с темного лестничного окна ближе к солнцу, на порог
открытой застекленной двери.
Иногда она принимается за шитье, но, видно, ей не суждено посидеть
спокойно и пяти минут; едва она успевает взять наперсток и продеть нитку в
иглу, как внезапная мысль заставляет ее снова взбегать по лестнице: то за
старым игольником в виде книжки с корешком из слоновой кости, о котором она
только что вспомнила, то за еще более старой шкатулкой для рукоделия с
фарфоровой крышкой, которая ей совершенно ни к чему, но в эту минуту кажется
необходимой; потом для того, чтобы привести в порядок прическу или прибрать
ящик комода, в котором еще поутру заметила удивительный беспорядок, или же
просто для того, чтобы взглянуть из какого-нибудь окошка на какой-нибудь
вид, - скажем, в ту сторону, где церковь Брайерфилда и дом священника так
мило выглядывают из зелени деревьев. Потом она возвращается в гостиную,
берет в руки кусок батиста или наполовину вышитый квадрат канвы, но тут за
дверью слышится дерзкое царапанье Варвара, его приглушенное повизгиванье, и
ей снова приходится бежать, чтобы впустить собаку; день жаркий, пес входит,
тяжело дыша, - значит, надо его проводить на кухню и собственными глазами
убедиться, есть ли вода в его плошке. А там сквозь открытую кухонную дверь
виден весь двор, веселый, залитый солнцем и заполненный птицей: здесь и
индюшкисосвоимииндюшатами,ипавысосвоимиптенцами,и
жемчужно-крапчатые цесарки,и всевозможные голуби -белые, сизые и
коричневые с красными хохолками. Ну как тут удержаться? Шерли бежит в
кладовую за булкой, возвращается и, стоя на пороге, начинает разбрасывать
крошки, а вокруг весело гомонят и толкутся ее раскормленные пернатые
вассалы. Джон возится в конюшне; с ним тоже надо поговорить, а заодно
взглянуть на свою кобылу.Пока Шерли похлопывает и поглаживает ее,
возвращаются коровы для дойки, а это тоже очень важно; хозяйка должна
остаться и сама за всем присмотреть. А вдруг окажется, что какая-нибудь
мамаша отгоняет бедного теленочка-сосунка,- так ведь бывает, когда
рождаются двойняшки! Джон должен показать их мисс Килдар, позволить ей
покормить несчастненьких из собственных рук,-разумеется, под его
заботливым наблюдением. Тем временем Джон задает всяческие вопросы о том,
что ему делать с таким-то "клином", с таким-то "лужком" и с таким-то
"островком". Приходится хозяйке надевать широкополую соломенную шляпу и идти
вместе с ним к перелазу в ограде и дальше вдоль живой изгороди, чтобы решить
эти вопросы прямо на месте, когда такой-то "клин", "лужок" или "островок"
будет у нее перед глазами. Жаркий день сменяется мягким вечером; Шерли
возвращается в дом лишь к позднему чаю, а после чая она обычно уже не шьет.
После чая Шерли читает, а когда в ее руках книга, она становится столь
же усидчивой, сколь была непоседлива, когда держала в руке иглу. Она
устраивается на скамеечке для ног или просто на ковре возле кресла миссис
Прайор - так она привыкла с детства учить уроки, а старые привычки остаются
у нее надолго. Рядом с нею всегда оказывается Варвар с его рыжей львиной
шкурой и черной мордой, опущенной на передние лапы, могучие, прямые и
мускулистые, как у альпийского волка. Одна рука хозяйки обычно покоится на
лохматой голове боготворящего ее раба, потому что стоит Шерли убрать руку,
как пес начинает недовольно ворчать. Шерли целиком погружена в чтение; она
не поднимет глаз, не шевелится, не говорит ни слова, разве только вежливо
отвечает миссис Прайор, которая время от времени делает ей укоризненные
замечания.
- Дорогая, зачем вы позволяете этой огромной собаке ложиться так
близко, она мнет вам край платья.
- О, это простой муслин, завтра я могу надеть чистое.
- Дорогая, мне бы хотелось, чтобы вы приучились читать, сидя за столом.
- Я как-нибудь попробую, но ведь гораздо удобнее делать то, к чему
привыкнешь.
- Дорогая, лучше бы вы отложили книгу, в комнате темно, и вы утомляете
глаза.
- Что вы, миссис Прайор, нисколько! У меня глаза никогда не устают.
Но вот наконец на страницы падает через окно бледный свет; Шерли
поднимает голову: это взошла луна. Тогда она закрывает томик и выходит из
комнаты. Наверное, ей попалась хорошая книга, потому что она освежила и
согрела ее сердце, наполнила воображение новыми образами. Тихая гостиная,
чистый камин и раскрытое окно, за которым распахивается вся ширь сумеречного
небосвода с торжествующей "бледной царицей ночи", восходящей на свой
небесный трон; этого более чем достаточно, чтобы земля показалась Шерли
райским садом,а жизнь -прекрасной поэмой. Спокойная, глубокая и
безграничная радость разливается по ее жилам, радость чистая и недостижимая
для людей, ибо дарована она не людьми; это чистый дар творца своему
созданию, дар природы своей дочери. Такая радость приобщает ее к царству
духов. Легко и бодро по изумрудным ступеням, по веселым холмам, среди зелени
и света она возносится на высоту, откуда ангелы смотрели на спящего Иакова в
Вефиле{341}, и там глаза ее обретают зоркость, душа раскрывается и жизнь
предстает перед ней такой, как ей хочется. Нет, даже не как ей хочется, -
Шерли ничего не успевает пожелать; все вдруг само озаряется чудным сиянием,
стремительным и пламенным; оно множит свое великолепие быстрее Мысли,
которой за ним не угнаться, и быстрее Желания, которое не успевает облечься
в слова. Когда наступают минуты подобного экстаза, Шерли не произносит ни
звука, - она замирает в безмолвии; и если миссис Прайор в такое мгновение
пытается с ней заговорить, Шерли просто выходит из комнаты и поднимается по
лестнице на полутемную галерею.
Если бы Шерли не была таким ленивым, безрассудным и невежественным
созданием, она бы в такие минуты, наверное, сразу взялась за перо или во
всяком случае поспешила бы это сделать, пока воспоминания еще свежи в
памяти; тогда бы она уловила и закрепила свои видения и дала бы им
истолкование. Если бы она была хоть немного восприимчивее, если бы у нее
была хоть чуть-чуть посильнее любовь к собственности, она взяла бы лист
бумаги и полностью описала своим оригинальным, но ясным и разборчивым
почерком все, что мы здесь рассказывали, эту песню, пропетую для нее, и
таким образом завладела бы тем, что ей удалось создать. Но она и ленива, и
безрассудна, и невежественна, ибо не понимает, насколько редкостны и
драгоценны ее видения, насколько своеобразны чувства. Она не знала, не знает
и никогда не узнает истинной ценности того светлого источника, который
струится в ее душе, не давая ей увянуть.
Шерли смотрит на жизнь легко; это каждый может прочесть по ее глазам.
Разве не заполняет их ленивая нежность в часы хорошего настроения и разве не
сверкают в них молнии во время коротких вспышек гнева? Весь ее характер в ее
огромных серых глазах; чаще всего они выражают безмятежное спокойствие,
насмешливую снисходительность, лукавство, но стоит ее рассердить, - и в них
вспыхивают красные искры и прозрачная роса мгновенно превращается в пламя.
В конце июля мисс Килдар собиралась вместе с Каролиной совершить
поездку по Северному морю, и они бы поехали, если бы как раз в это время
Филдхед не подвергся внезапному нашествию: шайка благовоспитанных грабителей
осадила Шерли в ее доме и заставила сдаться на милость победителей. Целая
семья - дядя, тетка и две двоюродных сестры - мистер, миссис и две мисс
Симпсон из поместья Симпсон-Гроув нагрянули к мисс Килдар с официальным
визитом. Законы гостеприимства обязывали ее сдаться, что она и сделала
довольно легко, немало удивив этим Каролину, которая знала, как быстро и
находчиво умеет действовать Шерли, когда по-настоящему хочет чего-нибудь
добиться. Мисс Хелстоун даже спросила подругу, почему она так охотно
смирилась. Та объяснила, что не смогла устоять перед воспоминаниями: еще
ребенком она прожила у Симпсонов целых два года. Каролина спросила, нравятся
ли ей ее родственники. Шерли ответила, что у нее нет с ними ничего общего.
Правда, маленький Гарри Симпсон, единственный сын Симпсонов, совершенно не
похожий на своих сестер, когда-то ей очень нравился, но он не приехал в
Йоркшир, - во всяком случае пока еще не приехал.
В следующее воскресенье на скамье мисс Килдар в Брайерфилдской церкви
появился чистенький, чопорный и беспокойный пожилой джентльмен, который
беспрестанно поправлял очки и все время ерзал на месте, а с ним терпеливая и
безмятежная пожилая дама в коричневом шелковом платье и две образцовые юные
леди образцового поведения, в образцовых нарядах. Шерли среди них выглядела
не то черным лебедем, не то белой вороной и казалась весьма несчастной. А
теперь оставим ее ненадолго в этом почтенном обществе и посмотрим, как живет
мисс Хелстоун.
Каролина снова осталась совсем одна в унылом сером доме при церкви;
суматоха, вызванная приездом гостей, словно отпугнула ее от Филдхеда; она не
решалась встречаться с Шерли на глазах ее блистательной родни. С утра она
одиноко бродила по уединенным тропинкам, бесконечные, скучные дни проводила
одна в тихой гостиной, куда солнце после полудня уже не заглядывало, или
спускалась в беседку, где оно сияло ярко, но все же безрадостно, вспыхивая
лишь на дозревающих ягодах красной смородины, приникшей к решетке, да на
лепестках роз, и сидела там в своем белом летнем платье недвижная, как
мраморная статуя. Здесь читала она старые книги из библиотеки дяди;
греческие и латинские авторы были ей недоступны, а весь набор английской
литературы почти целиком умещался на полке, некогда отведенной для ее тетки
Мэри. Там было несколько старых дамских альманахов, в свое время совершивших
сосвоей владелицей морское путешествие,повидавших бурю ипотому
испещренных пятнамисоленой воды;несколько сумасшедших методистских
журналов, наполненных всяческими чудесами, видениями, сверхъестественными
пророчествами,зловещими снамиибезудержным фанатизмом;такие же
сумасшедшие "Письма миссис Элизабет Роу от Мертвых к Живым" и совсем немного
старой английской классики. Из этих увядших цветов Каролина выпила весь
нектар еще вдетстве,и теперь они казались ей безвкусными.Для
разнообразия, а также чтобы делать какое-то доброе дело, она бралась за иглу
и шила одежду для бедных по указаниям доброй мисс Эйнли. Но порой, когда
слезы навертывались у нее на глаза и начинали капать на какое-нибудь платье,
скроенное исметанное этой превосходной женщиной,Каролина невольно
спрашивала себя: как удается мисс Эйнли сохранять постоянную безмятежность в
ее одиночестве?
"Я ни разу не видела мисс Эйнли огорченной или подавленной, - думала
Каролина. - А ведь ее домик так мал, так невзрачен и нет у нее ни светлой
надежды в жизни, ни близкого друга на земле. Правда, помню, она однажды
говорила, что приучила свои мысли обращаться только к небесам. Она смирилась
с тем, что у нее нет и не было радостей в этом мире, и, наверное, надеется
на блаженство на том свете. Так же думают и монахини, - в запертой келье с
железным светильником, на ложе, узком, как гроб, в платье, прямом, как
саван. Она часто говорит, что не боится смерти, что могила ее не страшит.
Возможно. Ведь не испытывал же страха Симеон Столпник{344} на вершине своего
столпа среди пустыни, и индийский отшельник также не боится своего ложа,
утыканного железными остриями. И тот и другой совершили насилие над
природой, извратив естественные чувства приятного и неприятного, и оба стали
ближе к смерти, чем к жизни. Я вот боюсь смерти, но, может быть, это потому,
что я еще молода? Впрочем, бедная мисс Эйнли тоже, наверное, больше ценила
бы жизнь, если бы у нее было больше радостей. Не для того Бог создал нас и
дал нам жизнь, чтобы мы все время помышляли о смерти! Всей душой верю, что
по замыслу Божьему мы должны ценить жизнь и радоваться ей, пока она нам
дана. Жизнь не должна быть тупым, бесполезным, бесцветным и медленным
прозябанием, каким она стала для многих и становится для меня.
Не знаю, кого в этом винить, - думала Каролина. - Никто не виноват в
том, что мир так устроен. И сколько бы я ни ломала голову, я не могу
сказать, что нужно сделать, чтобы все изменилось к лучшему. Я только
чувствую: что-то где-то не так! Я верю, что одинокая женщина способна на
большее; если бы ей дали возможность, она нашла бы себе более интересное и
полезное занятие, чем находит сейчас. И когда я так думаю, мне кажется, что
Бог не гневается на меня за эти мысли: ведь я не ропщу, не святотатствую, не
выказываю неверия или нетерпения. Бог слышит немало стенаний, с состраданием
внимает поистине неисчислимым жалобам, которых человек не хочет слышать и
только хмурится в бессильном гневе, - все это служит мне утешением. Я говорю
"в бессильном" гневе, ибо замечаю, что, когда общество не может само
исцелить свои язвы, оно запрещает упоминать о них под страхом всеобщего
презрения, но презрение - это всего лишь показная мишура, под ней прячут
мучительный недуг. Люди не любят, когда им напоминают о тех язвах, которые
они не могут или не желают излечить сами. Такое напоминание заставляет людей
чувствовать свою беспомощность или, что еще хуже, принуждает их делать
какие-то неприятные усилия, нарушает их покой и раздражает их.
Бедные старые девы, как и бездомные, безработные бедняки, не должны
просить для себя какого-то места или занятия: такие требования беспокоят
богатых и счастливых, такие просьбы тревожат родителей. Взять хотя бы
девушек из многочисленных семейств по соседству, всех этих Армитеджей,
Бертвислов, Сайксов и прочих. Их братья все заняты делами или службой, все
что-то делают. А сестры? Из всех земных дел на их долю осталась только
работа по дому да шитье, из всех земных удовольствий - бессмысленные визиты
и никакой надежды на что-либо лучшее до конца жизни. Эта безнадежность губит
их здоровье, - они всегда недомогают, - угнетает их разум и придает их
взглядам поразительную ограниченность. Самая заветная мечта, единственное
желание каждой из них - это выйти замуж, но большинство никогда не выйдет
замуж; они умрут, как живут. Все они интригуют, соперничают, наряжаются,
стараясь заполучить себе мужа. А мужчины над ними смеются, отворачиваются от
них и не ставят их ни во что. Они говорят, - я сама не раз слышала, как они
это говорили с ехидной насмешкой, - "рынок невест переполнен!". Отцы
повторяют то же самое, злятся, когда видят уловки своих дочерей, и
приказывают им сидеть дома. А что им делать дома? Если спросите, вам
ответят: шить и стряпать. От женщин требуется только одно, - чтобы они
занимались этим постоянно, повседневно, всю жизнь, без единой жалобы, словно
у них нет больше никаких задатков, никаких способностей к чему-либо другому.
Но думать так - это все равно что утверждать, будто сами отцы способны
только на то, чтобы есть пищу, приготовленную дочерьми, и носить сшитую ими
одежду. Разве сами мужчины могли бы так жить? Разве им не было бы тоскливо и
скучно? Да если бы у них не было никакой надежды избавиться от подобного
бремени, а любое проявление недовольства каралось упреками, они давно бы
посходили с ума!
"Слабому полу", как они нас называют, часто ставят в пример Лукрецию,
которая пряла со своими служанками до полуночи, или "добродетельную жену" из
притчей Соломоновых{346}. Не знаю. Может быть, Лукреция и была достойнейшей
женщиной, очень похожей на мою кузину Гортензию Мур, но она, по-моему,
замучила своих служанок. Мне бы не хотелось быть одной из них. Гортензия
тоже заставляла бы меня и Сару работать до полуночи, но мы бы, наверное,
этого не вынесли.
"Добродетельная жена" поднимала весь дом на ноги, когда было еще совсем
темно и, как говорит миссис Сайкс, "завтракала в час ночи". Но она не только
пряла и раздавала работу, она владела мастерской - выделывала покрывала и
продавала их; она была помещицей - покупала землю и насаждала виноградники.
Эта женщина была хозяйкой, или, как говорят наши почтенные соседки, она была
"умной женщиной". Во всяком случае, мне она нравится гораздо больше
Лукреции. Мне кажется, в торговых делах она взяла бы верх над мистером
Армитеджем или мистером Сайксом, и уже этим она мне нравится.
"Крепость и красота - одежда ее... Уверено в ней сердце мужа ее... Уста
свои открывает с мудростью и кроткое наставление на языке ее. Встают дети и
ублажают ее, встает муж и хвалит ее".
О царь Израиля, твоя образцовая жена достойна подражания! Но разве в
наши дни мы можем походить на нее? Скажите, мужчины Йоркшира, разве ваши
дочери могут подняться до этих царственных высот и разве можете вы им в этом
помочь? Разве можете вы предоставить им поле деятельности, на котором они
могли бы совершенствовать и развивать свои способности? Мужчины Англии!
Взгляните на своих бедных дочерей, которые увядают подле вас, обреченные на
преждевременную старость, скоротечную чахотку, либо, - что еще хуже, -
становятся угрюмыми старыми девами, завистливыми, злоязычными и несчастными,
ибо жизнь для них - пустыня; либо, наконец, - что хуже всего, - стараются
недостойным кокетством и унизительными ухищрениями заполучить через брак то
положение и почет, которого лишена одинокая женщина. Отцы! Неужели вы не
можете ничего изменить? Может быть, не все сразу, но подумайте над этим
хорошенько, взгляните на это как на самый серьезный вопрос, достойный
размышлений, не отшучивайтесь от него беззаботно, не отделывайтесь грубыми
оскорблениями. Если вы хотите гордиться своими дочерьми, а не краснеть за
них, найдите им какое-нибудь полезное дело, которое поставило бы их выше
кокетства, интриг и злобных сплетен. Если вы будете сковывать и ограничивать
разум ваших дочерей, они по-прежнему останутся вашей докукой и обузой, а
иногда и вашим позором. Но если вы будете просвещать их, давать им простор и
полезное дело, они станут вашими самыми веселыми друзьями, пока вы здоровы,
самыми нежными сиделками в дни болезни и самой верной опорой в старости".
ГЛАВА XXIII
Вечер в гостях
Этот летний день Каролина провела в полном одиночестве: дядя ее уехал в
Уинбери. Долгие часы, безмолвные, безоблачные и безветренные, тянулись
бесконечно, и Бог весть сколько их прошло с рассвета! Они были так
томительны и тоскливы, словно Каролина погибала среди бескрайных, безлюдных
песков Сахары, где нет ни деревца, ни тени, а не сидела в беседке в цветущем
саду английского дома. Шитье лежало у нее на коленях, игла безостановочно
сновала, глаза следили за ней и направляли руку, а в голове неустанно
роились мысли. Фанни подошла к дверям, взглянула на цветник, на лужайку и,
не обнаружив нигде своей хозяйки, позвала:
- Мисс Каролина!
- Да, Фанни, - отозвался тихий голос.
Он донесся из беседки, и Фанни поспешила туда. В руках у нее была
записка, которую она вложила в пальчики Каролины, такие бессильные, что
казалось, им ее не удержать. Мисс Хелстоун не спросила, от кого записка, и,
даже не взглянув, уронила ее в складки своего рукоделья.
- Ее принес Гарри, сын Джо Скотта, - сказала Фанни.
Служанка отнюдь не была волшебницей и не знала заклинаний, однако ее
слова произвели на молодую хозяйку поистине магическое действие: она сразу
встрепенулась, вскинула голову и устремила на Фанни совсем не грустный, а,
наоборот, живой вопрошающий взгляд.
- Гарри Скотт? Кто же его прислал?
- Он пришел из лощины.
Оброненное письмо было мгновенно подобрано, печать сломана, - Каролина
пробежала его за две секунды. В любезной записке Гортензия Мур извещала свою
юную кузину о том, что она вернулась из Вормвуд-Уэллса, что сегодня она
одна, так как Роберт отправился на базар в Уинбери, и что для нее было бы
величайшим удовольствием, если бы Каролина пожаловала к ней на чашку чая.
Далее добрая леди выражала уверенность, что перемена обстановки пойдет на
пользу Каролине, которая осталась в печальном одиночестве, без надежной
советчицы иприличного общества после размолвки Роберта смистером
Хелстоуном, отдалившим Каролину от ее "meilleure amie* Гортензии Жерар Мур".
В постскриптуме Гортензия просила Каролину немедля надеть шляпку и поспешить
к ней.
--------------
* Лучшая подруга (франц.).
Но Каролину незачем было торопить; она отложила коричневый детский
передничек голландского покроя для благотворительной корзинки, который
обшивала тесьмой, взбежала по лестнице, спрятала кудри под соломенную шляпку
и накинула на плечи шелковую черную шаль, простые складки которой так шли к
ее фигуре, а темный цвет так подчеркивал белизну платья и мягкие краски ее
нежного лица; она была рада хоть на несколько часов ускользнуть от грустного
одиночества, этого наваждения ее жизни; она была рада спуститься по зеленым
полям в лощину, вдохнуть запах простых придорожных цветов, более сладкий,
чем ароматы лилии или махровой розы. Правда, она знала, что Роберта не
застанет, но одно посещение лощины было для Каролины счастьем; она так долго
с ним не встречалась и не говорила, что теперь, даже если она просто увидит
его дом, войдет в комнату, где он сидел еще утром, это будет уже равносильно
встрече. Даже такая иллюзия оживила мисс Хелстоун; мысль об этом следовала
за Каролиной по пятам, как незримая добрая фея; нежными взмахами крыльев она
ласкала щеки девушки, и ветерок с голубого летнего неба доносил ее шепот:
"Пока ты будешь в его доме, Роберт может вернуться, и тогда ты хотя бы
увидишь его лицо, хотя бы подашь ему руку и, может быть, даже минутку
посидишь с ним рядом".
"Молчи!" - сурово отвечала она, а сама жадно вслушивалась в этот добрый
утешительный лепет.
Мисс Мур, очевидно, увидела из окна, как мелькнуло за кустами сада
белое развевающееся платье Каролины, потому что вышла из дома, чтобы
встретить ее у дверей. Как всегда несгибаемо-прямая и невозмутимая, она и
сейчас двигалась без всякого волнения и спешки, - ничто не могло нарушить
степенность ее походки. Однако когда Каролина с искренней радостью и
сердечной теплотой обняла и поцеловала ее,мисс Мур позволила себе
улыбнуться. В приятном заблуждении и совершенно польщенная, она нежно повела
свою питомицу в дом.
Именно в приятном заблуждении! Если бы не это заблуждение, мисс Мур
вероятнее всего просто выставила бы Каролину за калитку, не впустив даже в
сад! Если бы она знала, в чем главная причина этой по-детски непритворной
радости,Гортензия Мур, наверное, была бы одновременно разгневана и
оскорблена. Сестры не выносят юных девушек, которые влюбляются в их братьев,
им кажется, что здесь какая-то ошибка, в лучшем случае недоразумение, если
не просто наглость, или глупость, или порочность. Ведь сами они не питают к
своим братьям такой любви, какие бы нежные сестринские чувства они к ним ни
испытывали, - а потому, когда в них влюбляется кто-то другой, это кажется
сестрам отталкивающей и нелепой романтичностью. Первым их чувством в таких
случаях, - как и у большинства родителей, обнаруживших, что их дети
влюблены, - чаще всего бывает насмешливая неприязнь. Если это разумные люди,
они вовремя подавляют столь несправедливое чувство, в противном же случае
первое впечатление оказывается сильнее их и они до конца своих дней
недолюбливают невестку.
- Поверив моей записке, ты, наверное, рассчитывала, что я буду одна, -
заметила мисс Мур, направляясь к гостиной. - Но я писала тебе утром, а потом
явились гости.
Она отворила дверь, и Каролина увидела широченную волну красных юбок,
почти скрывавшую под собой кресло возле камина, и торжественно возвышающийся
над ними чепец, более грозный, нежели царская корона. Этот чепец был
принесен в огромной сумке, - вернее, в большом шаре из черного шелка с
распорками из китового уса. Оборки и складки чепца окружали голову его
владелицы венцом шириной в четверть ярда; он был отделан великим множеством
узких атласных лент, собранных в бантики и сложные узлы. Сооружение это
красовалось наголовемиссис Йорк,-онобылоеенепременной
принадлежностью, как и пышное платье, которое шло ей точно в такой же
степени.
Сия важная особа по-дружески заглянула к мисс Мур на чашку чая. С ее
стороны это была почти такая же редкая и неслыханная милость, как если бы
сама королева без приглашения заехала ккакой-нибудь своей скромной
подданной и согласилась закусить с ней чем Бог послал; большей чести миссис
Йорк не могла оказать! Ибо, как правило, она презирала визиты и чаепития и
не ставила ни во что всех соседских дам и их дочерей, считая их попросту
сплетницами.
Тем не менее для мисс Мур она делала исключение; Гортензия была ее
любимицей, и миссис Йорк неоднократно выказывала ей свою благосклонность:
останавливалась, чтобы поболтать с ней на церковном дворе по воскресеньям,
почти радушно приглашала ее к себе в гости в Брайермейнс, и вот сегодня даже
почтила ее визитом. Свое предпочтение миссис Йорк объясняла тем, что мисс
Мур - женщина скромная, отнюдь не болтливая и безупречного поведения, а
кроме того, иностранка, которой необходима дружеская поддержка. К этому она
могла бы прибавить, что некрасивое лицо Гортензии, ее строгие платья, ее
флегматичность и непривлекательность служили для нее как бы дополнительной
рекомендацией. Во всяком случае, дамы с противоположными качествами, -
красивые, живые и со вкусом одетые, - не часто удостаивались ее одобрения.
Миссис Йорк порицала в женщинах все, чем обычно восхищаются мужчины, и
одобряла то, чем они, как правило, пренебрегают.
Каролина приблизилась к величественной матроне не без робости. Она ее
мало знала и еще меньше знала, какой прием окажут ей как племяннице
священника. И действительно, миссис Йорк встретила ее довольно холодно,
Каролина была рада отвернуться под предлогом того, что ей надо снять шляпку,
и таким образом скрыть свое смущение. Тем приятнее было для нее внезапное
появление маленькой фигурки в голубом платьице с голубым поясом, возникшей
неожиданно, как фея, рядом с креслом величественной дамы, - пока девочка
сидела там на скамеечке для ног, ее совершенно не было видно за широкими
складками красного платья. Подбежав к мисс Хелстоун, эта фея доверчиво
обхватила ее руками за шею и подставила щечку для поцелуя.
- Мама с вами неласкова, - проговорила девочка, с улыбкой возвращая
поцелуй, - а Роза вас не замечает, они всегда так! Если бы вместо вас вошел
белый ангел в венце из звезд, мама все равно осталась бы такой же надменной,
а Роза даже не подняла бы головы. Но я буду вашей подругой, вы мне всегда
нравились.
- Джесси, придержи язык и угомонись! - проговорила миссис Йорк.
- Но, мама, почему вы такая строгая! - возразила Джесси. - Мисс
Хелстоун не сделала вам ничего плохого, почему вы с ней так неприветливы?
Сидите чопорно, смотрите холодно, отвечаете сухо, - почему? И с мисс Шерли
Килдар, и со всеми другими девушками, которые к нам приходят, вы такая же. А
Роза, это просто авт... ат... забыла слово! Ну, в общем, такая машина,
похожая на человека. Дай вам волю, вы бы всех повыгоняли из Брайерфилда.
Мартин все время это говорит!
- Значит, я автомат? Прекрасно! В таком случае оставь меня в покое! -
проговорила Роза из своего угла, где она сидела на ковре возле книжного
шкафа с открытым томиком на коленях. - Здравствуйте, мисс Хелстоун! -
добавила она, бросив быстрый взгляд на Каролину, и снова опустила свои
удивительные серые глаза.
Каролина ответила ей долгим изучающим взглядом. Девочка была целиком
погружена в книгу; она читала не отрываясь, и губы ее бессознательно
шевелились, - это была одна из ее особенностей. Мисс Хелстоун была тактична
и обладала тонким чутьем; она понимала, что Роза Йорк - не простой ребенок,
может быть, единственный в своем роде, и умела с ней обращаться. Спокойно
подойдя к ней, она села на ковер рядом с девочкой и тоже начала читать,
глядя в книгу через ее хрупкое плечико. Это был "Итальянец", роман миссис
Радклифф.
Некоторое время Каролина молча читала вместе с ней, и наконец Роза
удостоила ее вниманием; прежде чем перевернуть страницу, она спросила:
- Вы дочитали?
Каролина только кивнула.
- Вам нравится? - вскоре опять спросила Роза.
- Раньше, когда я была еще девочкой, это меня захватывало и поражало.
- Почему?
- С самого начала этот роман обещал столько чудесного, и у меня было
предчувствие, что передо мной развернутся события сказочные, необыкновенные.
- Да, когда читаешь, словно уносишься далеко-далеко от Англии, правда?
Словно ты в самом деле в Италии, где все другое, даже небо - синее южное
небо, которое описывают путешественники.
- Тебе это нравится, Роза?
- После таких книг, мисс Хелстоун, очень хочется самой отправиться в
далекое путешествие.
- Когда вырастешь, может быть, твое желание и сбудется.
- Если само не сбудется, я все равно что-нибудь придумаю. Не вечно же
мне сидеть в Брайерфилде. Земля не так уж велика по сравнению с целой
вселенной, и мне хочется хотя бы посмотреть, как выглядит наша круглая
планета.
- Что же ты хочешь посмотреть?
- Сначала объехать наше полушарие, потом другое. Я решила, что моя
жизнь будет настоящей жизнью; я не стану сидеть, цепенея от черной тоски,
словно крыса под могильной плитой, или медленно умирать, как вы в своем доме
в Брайерфилде.
- Как я? Что это значит, дитя мое?
- Разве не все равно, умирать от скуки или вечно сидеть взаперти в этом
доме рядом с кладбищем? Когда я иду мимо, он всегда напоминает мне склеп с
окошками. На пороге ни души, за стеной ни звука, и кажется даже, что у вас и
дым-то никогда не идет из трубы! Что вы там делаете?
- Я читаю, шью, занимаюсь...
- Вы счастливы?
- А разве я буду счастливее, странствуя в чужих краях, как мечтаешь ты?
- Гораздо счастливее, даже если придется только странствовать и ничего
больше. Правда, я хочу это делать с какой-нибудь целью, но даже если вы
будете просто всегда в пути, как заколдованная принцесса из волшебной
сказки, вы будете счастливее, чем сейчас. Вы увидите столько холмов, лесов и
ручьев, и все будут разные, и все будет меняться на глазах под облачным
небом или под ярким солнцем, в дождь или в ясную погоду, ночью или при свете
дня. А у вас в доме ничто не меняется: та же известка на потолке, те же обои
на стенах, те же занавески, кресла, ковры - все то же самое.
- Разве для счастья необходимы перемены?
- Да.
- Может быть, перемены и означают счастье?
- Не знаю, но чувствую, что и унылое однообразие и смерть - это почти
одно и то же.
Тут в разговор вмешалась Джесси.
- Ну, разве моя сестрица не сумасшедшая? - спросила она.
- Боюсь, Роза, - продолжала Каролина, - что бродячая жизнь, во всяком
случае для меня, кончится так же, как в этой книге, - разочарованием и
душевной усталостью.
- Неужели "Итальянец" кончается так?
- Когда я читала, мне казалось, что так.
- Лучше перепробовать все и убедиться, что все суета, чем ничего не
попробовать и прожить пустую жизнь. Поступать так - это все равно что
зарывать в землю свой талант, это такой же грех, как презренная леность.
- Роза, настоящее удовлетворение дает только сознание исполненного
долга, - заметила миссис Йорк.
- Правильно, мама! Если создатель дал мне десять талантов{354}, мой
долг пустить их все в оборот и все их приумножить вдвое. Не хранить же
золото в пыли комода! Я не стану прятать свои таланты в старый чайник и
запирать их в буфете среди чайной посуды. Я не стану заворачивать их в
шерстяной чулок, чтобы они задыхались в вашем столике для рукоделия. Я не
стану их укладывать и в бельевой шкаф, где простыни сделаются их саваном, и
уж наверняка ни за что на свете, слышите, мама? - Роза поднялась с ковра и
продолжала стоя: - Ни за что на свете я не спрячу их в суповую миску вместе
с холодной картошкой, чтобы они не заплесневели среди хлеба, масла, пирогов
и окороков на полках кладовой!
Она на миг умолкла, затем продолжала:
- Мама, Бог, который дал нам всем таланты, когда-нибудь вернется и со
всех спросит отчет. Чайник, старый чулок, бельевой шкаф и расписная суповая
миска предъявят тогда свои скудные и никому не нужные сбережения во многих
домах. Разрешите же хотя бы вашим дочерям пустить их таланты в оборот, чтобы
они могли, когда придет время, с процентами вернуть создателю то, что ему
причитается!
- Роза, я велела тебе захватить образчик для вышивания, - ты его взяла?
- Да, мама.
- Садись и вышей несколько меток для белья.
Роза быстро села и беспрекословно принялась за работу. Минут десять
прошло в молчании. Наконец миссис Йорк спросила:
- Ну как, ты все еще считаешь себя несчастной жертвой?
- Нет, мама.
- Однако же, если я правильно поняла твою тираду, тебя возмущает всякая
женская работа по хозяйству.
- Вы меня не так поняли, мама. Мне было бы очень жаль, если бы я не
умела шить, и вы правильно делаете, что учите меня и заставляете работать.
- Даже когда прошу заштопать носки твоих братьев илиподрубить
простыни?
- Да.
- В таком случае к чему все твои пышные фразы и разглагольствования?
- Неужели я должна заниматься только этим? Я буду делать и это, но я
хочу сделать больше. Я свое слово сказала, мама. Сейчас мне всего двенадцать
лет, и, пока мне не исполнится шестнадцати, я больше не стану заговаривать о
талантах; четыре года я буду покорно и трудолюбиво обучаться всему, чему вы
сможете меня научить.
- Видите, каковы мои дочки, мисс Хелстоун? - обратилась к Каролине
миссис Йорк. - Из молодых, да ранние! У Джесси не сходит с языка "мне
хочется", "я предпочитаю", а Роза - та просто дерзит: "я буду", "я не буду"!
Вы слышали?
- Но ведь я всегда говорю так не без причины, мама; кроме того, такие
"дерзости" вы слышите не чаще раза в год, когда подходит мой день рождения;
в такие дни душа просит высказать вслух все, что накопилось, - о моей жизни,
о моем воспитании. И тогда я осмеливаюсь говорить и говорю, и, если вы не
хотите слушать, не слушайте, мама.
- Я бы посоветовала всем девушкам, - продолжала миссис Йорк, - пока они
не вышли замуж и не завели своих детей, внимательно изучать все детские
характеры, какие им попадаются; тогда, быть может, они поймут, какая это
ответственность -заботиться о беззаботных,какая мука -убеждать
строптивых, какой неблагодарный, тяжкий труд - воспитывать даже самых
лучших!
- Когда любишь детей, это не должно быть так уж трудно, - возразила
Каролина. - А матери любят своих детей даже сильнее, чем самих себя!
- Красивые слова и весьма чувствительные.С грубой практической
стороной жизни вам, барышня, видимо, еще только предстоит познакомиться.
- Но, миссис Йорк, когда я беру на руки ребенка, - скажем, ребенка
какой-нибудь бедной женщины, - я чувствую, что по-настоящему люблю это
маленькое беспомощное существо, хотя я ему и не мать! Я готова сделать для
него все и охотно сделала бы, если бы его полностью вверили моим заботам и
он был целиком на моем попечении.
- Вычувствуете!Ну,разумеется!Ведьвами руководит только
чувствительность. Вы, конечно, считаете себя весьма утонченной натурой. Но
знаете ли вы, что со всеми своими романтическими идеями вы дошли до того,
что даже личико у вас эдакое постоянно томное, словно у какой-нибудь героини
романа? Подобное выражение вряд ли подходит женщине, которой предстоит
пробивать себе путь в реальном мире, опираясь на здравый смысл, вы не
находите?
- Нет, миссис Йорк, я этого за собой не замечала.
- Тогда оглянитесь и посмотрите в зеркало. Сравните свое лицо с лицом
какой-нибудь крестьянки с молочной фермы, которая встает рано и работает
допоздна!
- У меня лицо бледное, но вовсе не такое уж сентиментальное, а что
касается крестьянок, то пусть они румянее и крепче меня, зато они, как
правило, и глупее и невежественнее. Я думаю больше и соображаю лучше простой
молочницы; значит, в тех случаях, когда нужно соображать, они будут
ошибаться, а я буду действовать правильно.
- О нет! Вам всегда будет мешать ваша чувствительность. Вы всегда
будете подчиняться сердцу, а не рассудку.
- Конечно, чувства будут часто влиять на мои поступки: на то они нам и
даны. Когда сердце прикажет любить, я должна полюбить, и я полюблю. Надеюсь,
если у меня когда-нибудь будут муж и дети, сердце прикажет мне и научит их
любить. И, надеюсь, все мои чувства тогда будут достаточно сильны, чтобы
укрепить эту любовь.
Каролина говорила с горячностью и сама этому радовалась; ей было
приятно, что она осмелилась высказать все это миссис Йорк, не заботясь о
том, какие несправедливые колкости она может услышать в ответ. Поэтому она
только вспыхнула, но не от гнева, а от волнения, когда суровая матрона
холодно ее оборвала:
- К чему такой драматизм? На меня он не действует, так что не
старайтесь понапрасну. Вы хорошо говорите, очень красиво, но кто вас слышит?
Одна старая замужняя женщина и одна старая дева. Для таких речей здесь явно
не хватает холостого мужчины. Уж не прячется ли за портьерой мистер Роберт,
скажите нам, мисс Мур?
Гортензия,которая пропустила большую часть разговора,так как
хлопотала на кухне, готовя чай, не поняла всей соли и страшно удивилась.
Совершенно серьезно она ответила, что Роберт сейчас в Уинбери. Миссис Йорк
рассмеялась свойственным ей коротким смешком.
- Браво, мисс Мур, - сказала она покровительственно. - Только вы могли
понять мой вопрос так буквально и ответить на него так просто. Вам-то чужды
всякие интриги! Вокруг вас могут происходить самые странные вещи, и вы ни о
чем не догадаетесь, - вы не из тех, кого называют прозорливыми.
Видимо, этот двусмысленный комплимент не особенно понравился Гортензии.
Она выпрямилась и сдвинула свои черные брови, но вид у нее по-прежнему был
недоумевающий.
- Я с детства отличалась осмотрительностью и умением разбираться в
людях, так все говорили, - возразила мисс Мур; видимо, эти качества были ей
особенно дороги.
- Поручиться могу,уж вы-то никогда не затевали интриг,чтобы
заполучить себе мужа, - продолжала миссис Йорк. - А потому, не обладая
опытом, не можете угадать, когда такими делишками занимается кто-нибудь
другой.
Эти "милые" слова поразили Каролину в самое сердце, как того и
добивалась благожелательная обличительница.Она даже не нашлась, что
возразить; в тот миг она была совершенно беззащитна, ибо любой ее ответ ясно
показал бы, что удар попал в цель.
Миссис Йорк злорадно взирала на Каролину; девушка сидела с пылающими
щеками, смущенно опустив глаза, и ее взволнованное лицо выражало такую боль
и унижение, что матрона была полностью удовлетворена. Эта странная женщина
питала врожденную неприязнь ко всем застенчивым, чувствительным натурам, а
хорошенькие, нежные и к тому же юные лица были для нее тем более
несимпатичны. Правда, ей не часто доводилось встречать все эти неприятные
качества у одного человека, и еще реже случалось, что такой человек
оказывался целиком в ее власти, когда она могла бы над ним поизмываться
вволю. К тому же сегодня миссис Йорк была особенно язвительна и непримирима,
и потому, как злобный козел-вожак, склонив голову и выставив рога, чтобы
боднуть побольнее, она снова ринулась в атаку:
- Ваша кузина Гортензия - примерная сестра. Девицам, которые являются
сюда ловить свое счастье, ничего не стоит с помощью самой простой женской
хитрости обворожить хозяйку дома, а потом водить ее за нос, не правда ли,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000