Шарлотта Бронте. Шерли
Роман
---------------------------------------------------------------------
Charlotte Bronte. 1816-1855
Книга: Ш.Бронте. Шерли
Перевод с английского
Издательство ТОО "МиМ", Санкт-Петербург; "Фолио", Харьков, 1994
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 29 сентября 2002 года
---------------------------------------------------------------------
Роман "Шерли" английской писательницы Ш.Бронте (1816-1855) получил на
родине широкую известность - он много раз переиздавался, его экранизировали
в кино и на телевидении, по нему готовили радиопередачи.
Вот уже полтора столетия читателей волнует история любви двух героинь
романа к одному мужчине, их трагическая судьба.
{1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.
Оглавление
Глава I. Левиты
Глава II. Фургоны
Глава III. Мистер Йорк
Глава IV. Мистер Йорк (Продолжение)
Глава V. Домик в лощине
Глава VI. Кориолан
Глава VII. Священники в гостях
Глава VIII. Ной и Моисей
Глава IX. Брайермейнс
Глава Х. Старые девы
Глава XI. Филдхед
Глава XII. Шерли и Каролина
Глава XIII. Дальнейшие деловые отношения
Глава XIV. Шерли ищет успокоения в добрых делах
Глава XV. Изгнание мистера Донна
Глава XVI. Троицын день
Глава XVII. Школьный праздник
Глава XVIII, которую любезный читатель может пропустить
Глава XIX. Летняя ночь
Глава XX. На следующий день
Глава XXI. Миссис Прайор
Глава XXII. Две жизни
Глава XXIII. Вечер в гостях
Глава XXIV. Долина смерти
Глава XXV. Западный ветер
Глава XXVI. Старые ученические тетради
Глава XXVII. Первый "синий чулок"
Глава XXVIII. Феб
Глава XXIX. Луи Мур
Глава XXX. Исповедь
Глава XXXI. Дядюшка и племянница
Глава XXXII. Школьник и лесная нимфа
Глава XXXIII. Мартин берется за дело
Глава XXXIV. Домашние неурядицы
Глава XXXV, в которой дело продвигается, но не намного
Глава XXXVI, написанная в классной комнате
Глава XXXVII. Заключительная
Комментарии
ГЛАВА I
Левиты{5}
За последние годы на севере Англии появилось великое множество младших
священников; особенно посчастливилось нашей гористой местности: теперь почти
у каждого приходского священника есть один помощник, а то и больше. Надо
полагать, что они сделают немало добра, ибо они молоды и энергичны. Но мы
собираемся вести повествование не о последних годах, мы обратимся к началу
нашего столетия; последние годы подернуты серым налетом, выжжены солнцем и
бесплодны; забудем же о знойном полудне, погрузимся в сладостное забытье, в
легкую дремоту и в сновидениях увидим рассвет.
Читатель, если по этому вступлению ты предполагаешь, что перед тобой
развернется романтическое повествование, - ты ошибаешься. Ты ждешь поэзии и
лирических раздумий? Мелодрамы, пылких чувств и сильных страстей? Не
рассчитывай увидеть так много, тебе придется довольствоваться кое-чем более
скромным. Перед тобой предстанет простая будничная жизнь во всей ее
неприкрашенной правде, нечто столь же далекое от романтики, как понедельник,
когда труженик просыпается с мыслью, что нужно скорее вставать и приниматься
за работу. Возможно, в середине или в конце обеда тебе подадут что-нибудь
повкуснее, но первое блюдо будет настолько постным, что и католик - и даже
англо-католик{5} - не согрешил бы, отведав его в страстную пятницу: холодная
чечевица с уксусом без масла, пресный хлеб с горькими травами и ни куска
жареной баранины.
Итак, за последние годы север Англии наводнили младшие священники, но в
тысяча восемьсот одиннадцатом или двенадцатом году такого наплыва не было:
младших священников тогда насчитывалось немного; не было еще ни приходской
кассывспомоществования, ниблаготворительныхобществ, способных
позаботиться об одряхлевших приходских священниках ипредоставить им
возможность нанять молодого деятельного собрата, только что окончившего
Оксфорд или Кембридж. Нынешних преемников апостолов, учеников доктора
Пьюзи{6} и членов коллегии миссионеров, в те дни еще пестовали под теплыми
одеяльцами и няни подвергали их животворному обряду омовения в умывальном
тазу. Увидев их тогда, вы не подумали бы, что накрахмаленная пышная оборка
чепчика обрамляет чело будущего носителя духовного сана, предопределенного
свыше преемника св. Павла, св. Петра или св. Иоанна. И вы бы, уж конечно, не
разглядели в складках их детских ночных рубашонок белый стихарь, в котором
им предстояло впоследствии сурово наставлять своих прихожан и повергать в
полное изумление старомодного священника, - этот стихарь так бурно колыхался
теперь над кафедрой, тогда как прежде он лишь чуть шевелился внизу.
Однако ивтескудные времена помощники священников всеже
существовали, но лишь кое-где, как редкостные растения. Впрочем, один
благословенный округ Йоркширского графства мог похвастать тремя такими
жезлами Аарона{6}, которые цвели пышным цветом на небольшой площади в
каких-нибудь двадцать квадратных миль. Сейчас ты их увидишь, читатель. Войди
в уютный домик на окраине города Уинбери и загляни в маленькую комнатку, -
вот они обедают. Позволь тебе их представить: мистер Донн, помощник
священника из Уинбери; мистер Мелоун, помощник священника Брайерфилда;
мистер Суитинг, помощник священника из Наннли. Владелец этого домика - некий
Джон Гейл, небогатый суконщик, у которого квартирует мистер Донн, любезно
пригласивший сегодня своих собратьев отобедать у него. Подсядем к ним и мы,
посмотрим на них, послушаем их беседу. Сейчас они поглощены обедом; а мы тем
временем немного посудачим.
Джентльмены эти в расцвете молодости;от них веет силой этого
счастливого возраста, силой, которую старые унылые священники пытаются
направить на стезю христианского долга, убеждая своих молодых помощников
почаще навещать больных и усердно надзирать за приходскими школами. Но
молодым левитам такие скучные дела не по душе: они предпочитают расточать
свою кипучую энергию в особой деятельности, - казалось бы, столь же
утомительно однообразной, как труд ткача, но доставляющей им немало радости,
немало приятных минут. Я имею в виду их непрерывное хождение в гости друг к
другу, какой-то замкнутый круг или, вернее, треугольник визитов, в любое
время года: и зимой, и весной, и летом, и осенью. Во всякую погоду, не
страшась ни снега, ни града, ни ветра, ни дождя, ни слякоти, ни пыли, они с
непостижимым рвением ходят один к другому то пообедать, то выпить чаю, то
поужинать. Что влечет их друг к другу, трудно сказать; во всяком случае не
дружеские чувства - их встречи обычно кончаются ссорой; не религия - о ней
они никогда не говорят; вопросы богословия еще изредка занимают их умы, но
они никогда не касаются благочестия; и не чревоугодие - каждый из них и у
себя дома мог бы съесть столь же добрый кусок мяса, такой же пудинг, столь
же поджаристые гренки, выпить столь же крепкого чаю. По мнению миссис Гейл,
миссис Хог и миссис Уипп - квартирных хозяек, - "это делается только для
того, чтобы доставить людям побольше хлопот". Под "людьми" эти дамы
подразумевают, конечно, себя, да и нельзя не согласиться, что постоянные
нашествия гостей хлопот доставляют немало.
Как уже было упомянуто, мистер Донн и его гости сидят за обедом; миссис
Гейл им прислуживает, но в глазах у нее сверкает отблеск жаркого кухонного
огня. Она находит, что за последнее время ее жилец злоупотребляет своим
правом приглашать к столу друзей без дополнительной оплаты, о чем была
договоренность при найме квартиры. Сегодня еще только четверг, однако уже в
понедельник к завтраку явился мистер Мелоун,помощник священника из
Брайерфилда, и остался к обеду. Во вторник тот же мистер Мелоун вместе с
мистером Суитингом из Наннли зашли выпить по чашке чаю, потом остались
ужинать и переночевали на запасных кроватях, а в среду утром соизволили и
позавтракать; и вот нынче в четверг оба они снова тут как тут! Обедают да
наверняка еще и проторчат целый вечер. "C'en est trop"*, - сказала бы она,
если бы говорила по-французски.
--------------
* Это уж слишком (франц.).
Мистер Суитинг мелко режет ростбиф и жалуется, что он жесткий как
подошва; мистер Донн сетует на слабое пиво. Вот это хуже всего! Будь они
учтивы, хозяйке было бы не так обидно; если бы ее угощение пришлось им по
вкусу, она бы им многое простила, но "молодые священники слишком уж
заносятся и на всех смотрят сверху вниз; они дают ей понять, что она им не
ровня", и позволяют себе дерзить ей только потому, что она не держит
служанки и ведет хозяйство сама, по примеру своей покойной матери; вдобавок
они постоянно бранят йоркширские обычаи и йоркширцев, а это, по мнению
миссис Гейл, говорит о том, что они не настоящие джентльмены, во всяком
случае не благородного происхождения. "Разве сравнишь этих юнцов со старыми
священниками! Те умеют себя держать и одинаково обходительны с людьми
всякого звания".
"Хле-ба!" - крикнул мистер Мелоун, и его выговор, хотя он и произнес
всего лишь двусложное слово, тут же выдал уроженца края трилистника и
картофеля{8}. Этот священник особенно неприятен хозяйке, однако он внушает
ей трепет - так он велик ростом и широк в кости! По всему его обличью сразу
видно, что это истый ирландец, хотя и не "милезианского" типа{8}, подобно
Даниелю О'Коннелу{8}; его скуластое, словно у североамериканского индейца,
лицо характерно лишь для известного слоя мелкопоместных ирландских дворян, у
которых налицахзастыло высокомерно-презрительное выражение,более
подобающее рабовладельцам,чем помещикам, имеющим дело со свободными
крестьянами. Отец Мелоуна считал себя джентльменом; почти нищий, кругом в
долгах, а надменности хоть отбавляй; таков же и его отпрыск.
Миссис Гейл поставила хлеб на стол.
- Нарежь его, женщина, - приказал гость.
И "женщина" повиновалась. Дай она себе в эту минуту волю, она, кажется,
заодно отрезала бы и голову священнику; такой повелительный тон возмутил до
глубины души гордую уроженку Йоркшира.
Священники, обладая изрядным аппетитом, съели изрядное количество
"жесткого какподошва" жаркого ипоглотили немало"слабого" пива;
йоркширский пудинг и две миски овощей были уничтожены мгновенно, как листва,
на которую налетела саранча; сыру также было воздано должное, а сладкий
пирог вмиг исчез бесследно, как видение! И только на кухне ему была пропета
отходная Авраамом, сыном и наследником миссис Гейл, малышом шести лет; он
рассчитывал, что и ему кое-что перепадет, и при виде пустого блюда в руках
матери отчаянно заревел.
Темвременем священники потягивали вино,правда,безособого
удовольствия, ибо оно не отличалось высоким качеством. Что и говорить,
Мелоун попросту предпочел бы виски, но Донн как истый англичанин не держал у
себя такого напитка. Потягивая портвейн, они спорили; спорили не о политике,
не о философии, не о литературе - эти темы никогда их не интересовали - и
даже не о богословии, практическом или догматическом; нет, они обсуждали
незначительные частности церковного устава, мелочи, которые всем, кроме них
самих, показались бы пустыми, как мыльные пузыри. Мистер Мелоун ухитрился
осушить два стакана, в то время как его друзья выпили по одному, и
настроение его заметно поднималось: он развеселился на свой лад - стал
держать себя вызывающе, заносчивым тоном говорил дерзости и покатывался со
смеху от собственного остроумия.
Каждый из сотрапезников по очереди становился мишенью для его острот. У
Мелоуна всегда был наготове запас плоских шуточек, которыми он угощал своих
приятелей при дружеских встречах, не пытаясь быть разнообразным; это и не
требовалось, ибо сам он не находил себя скучным, а о том, что думают другие,
нимало не заботился. Он высказался насчет чрезмерной худобы и вздернутого
носамистераДонна,поехидничал,критикуя некийвесьмапотертый
шоколадно-коричневый сюртук,ккоторому сей джентльмен питал особое
пристрастие во всех случаях жизни и при любой погоде, посмеялся над
выговором приятеля и вульгарными словечками, которыми тот пересыпал свою
речь, что, безусловно, придавало ей своеобразное "изящество" и колоритность.
Суитинга он попрекнул тщедушным видом, - тот рядом с верзилой Мелоуном
и в самом деле казался чуть ли не ребенком, - посмеялся над его музыкальными
талантами, ибо Суитинг играл на флейте и пел гимны ангельским голосом (по
мнению некоторых его юных прихожанок), назвал его "дамским угодником" и в
довершение всего принялся ехидничать насчет нежной привязанности юноши к
матушке исестрицам,о которых тот имел неосторожность говорить в
присутствии ирландца, чье черствое сердце начисто лишено было родственных
чувств.
Жертвы воспринимали его нападки каждый по-своему: Донн противопоставлял
им броню самодовольной тупости и невозмутимой важности, заменявшей ему
чувство собственного достоинства;Суитинг -равнодушие покладистого,
веселого юнца, который о поддержании достоинства вовсе не заботится.
Но когда насмешки стали чересчур колкими, жертвы объединились и
попытались отплатить обидчику той же монетой. Они полюбопытствовали, сколько
мальчишек кричали ему сегодня вслед: "Питер-ирландец!" (Мелоуна звали Питер
- преподобный Питер Огест Мелоун); поинтересовались, не из Ирландии ли идет
странный обычай - навещать своих прихожан с заряженными пистолетами в
карманах и с дубинкой в руках, предложили разъяснить им значение слов:
покр-ров, твер-рдость, р-руль, гр-роза (так, раскатывая "р", произносил их
мистер Мелоун), - словом, пускали в ход все свое природное остроумие, чтобы
побольнее его уколоть.
Разумеется, ни к чему хорошему это не привело. Мелоун, не отличавшийся
ни благодушием, ни спокойным нравом, вышел из себя. Он кричал, размахивая
руками, а Донн и Суитинг хохотали. Он вопил, что они саксы и снобы, и его
пронзительный кельтский голос звенел на самых высоких нотах; они в ответ
напомнили ему, что он уроженец завоеванной страны. От имени своей "рродины"
он грозил им восстанием, изливал накипевшую в нем ненависть к господству
Англии; они тыкали ему в глаза лохмотья, нищету, болезни его родной
Ирландии. В маленькой гостиной поднялся невообразимый шум. Казалось, такая
ядовитая перебранка неминуемо должна закончиться дракой. Было удивительно,
что хозяева не пугаются, не посылают за констеблем для водворения порядка;
но они уже привыкли к подобного рода бурным спорам, знали, что у священников
ни обед, ни чай не обходились без состязаний в красноречии и что это ничем
не грозит; знали также, что от их ссор больше шума, чем вреда, и что в каких
бы отношениях не расстались друзья сегодня вечером, завтра утром они
встретятся как ни в чем не бывало.
Итак, почтенные супруги сидели у кухонного очага, прислушиваясь к
громким ударам кулака Мелоуна по обеденному столу красного дерева, к звону
подскакивающихстакановиграфина, кнасмешливомухохотудвух
союзников-англичан и несвязным выкрикам их одинокого противника-ирландца,
как вдруг на крыльце послышались чьи-то шаги и настойчиво застучал дверной
молоток.
Мистер Гейл пошел отворять.
- Кто это у вас шумит наверху? - властно спросил чей-то гнусавый голос.
- Никак это мистер Хелстоун? В темноте я вас не сразу и разглядел...
теперь так рано темнеет. Милости просим, сэр, входите.
- Сначала мне нужно знать, стоит ли входить. Кто у вас там?
- Молодые священники, сэр.
- Как, все трое?
- Да, сэр.
- Обедали здесь?
- Да, сэр.
- Отлично.
С этими словами в дом вошел пожилой мужчина, весь в черном. Он пересек
кухню, отворил внутреннюю дверь и, подняв голову, прислушался. Да и было что
послушать - спорщики, как нарочно, шумели пуще прежнего.
Посетитель буркнул что-то себе под нос; затем, обратясь к мистеру
Гейлу, спросил:
- И часто они у вас этак развлекаются?
Мистер Гейл, бывший церковныйстароста, всегдапроявлял
снисходительность к особам духовного звания.
- Молоды еще, сэр, сами знаете, - сказал он примирительно.
- Молоды! Проучить их надо! Негодники, бездельники! Ведь если бы вы
были диссидентом{11}, а не добрым сыном англиканской церкви, они бы все
равно вели себя так же, они бы себя позорили... но уж я...
Не закончив фразы, он вышел из кухни, затворил за собой дверь и
поднялся по лестнице. На верхней площадке он снова остановился и послушал.
Затем без стука распахнул дверь комнаты и остановился на пороге.
Все трое смолкли, оторопело уставясь на него; неожиданный гость тоже
замер на месте. Это был человек невысокого роста, но с очень прямым станом и
широкими плечами, а его маленькая головка с острыми глазами и крючковатым
носом делала его похожим на ястреба; не сочтя нужным снять или хоть
приподнять свою широкополую шляпу, он скрестил руки на груди и, не двигаясь
с места, спокойно, свысока разглядывал своих молодых приятелей, если только
это были его приятели.
- Что я слышу! - начал он, произнося слова, уже не гнусавым, а глубоким
раскатистым голосом. - Что я слышу? Уж не повторилось ли чудо духова
дня{11}? Уж не снизошли ли с небес разделяющиеся языки? Но где они? Только
что этот шум наполнял весь дом. Я различил семнадцать наречий сразу:
парфяне, и мидяне, и еламиты, жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта
и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, и
пришедшие из Рима, иудеи и прозелиты, критяне и аравитяне - все они,
по-видимому, были здесь, в этой комнате, две минуты тому назад.
- Извините, мистер Хелстоун! - начал Донн. - Не присядете ли вы, сэр,
не налить ли вам вина?
На это учтивое предложение ответа не последовало; ястреб в черном
одеянии продолжал:
- Что я толкую о даре языков! Дар, как бы не так! Я перепутал главы, и
книги, и заветы! Новый завет с Ветхим, Деяния апостолов с книгой Бытия,
Иерусалим с долиной Сенаар{12}. Нет, тот шум, что буквально оглушил меня,
это не дар языков, а вавилонское столпотворение. Это вы-то апостолы? Вы
трое? Разумеется, нет. Три самонадеянных вавилонских каменщика - вот вы кто!
- Уверяю вас, сэр, мы просто болтали за стаканом вина после дружеской
трапезы. Ну и взялись разносить диссидентов...
- Диссидентов, вот оно что! И Мелоун тоже разносил диссидентов? А
мне-то показалось, что он разносит своих собратьев. Вы просто ругали друг
друга. И вы трое шумели ничуть не меньше, чем наш портной Моисей Барраклу
вкупе со своими слушателями, когда они войдут в раж в методистской молельне.
А ведь, наверно, все из-за тебя, Мелоун.
- Из-за меня? Что вы, сэр!
- Конечно, из-за тебя. До твоего приезда и Донн, и Суитинг вели себя
смирно и опять присмиреют, если ты уедешь. Тебе бы следовало, отправляясь к
нам, оставить свои ирландские привычки по ту сторону пролива{12}; быть
может, там, среди болот и в диких горах Коннота{12}, повадки дублинского
студента сходят священнику с рук, но здесь, в благопристойном английском
приходе, они неуместны. Вы все позорите и самих себя и, что еще хуже,
церковь, скромными служителями которой вы являетесь.
В обращении маленького пожилого джентльмена с молодыми священниками, в
том, как он их отчитывал, сквозила известная властность, - может быть, и
неуместная при данных обстоятельствах. Мистер Хелстоун, прямой, как шест, с
острым взглядом ястреба,несмотря на свою одежду -черный сюртук,
широкополую шляпу и гетры, - больше походил на старого служаку-офицера,
распекающего подчиненных, чем на почтенного священника, увещевающего своих
духовных сынов. Евангельская доброта, апостольская кротость не наложили
своего отпечатка на это смуглое энергичное лицо; его изваяла твердость,
раздумье проложило на нем свои борозды.
- Мне только что повстречался Сапплхью, - продолжал он. - Невзирая на
ненастье и поздний час, он брел по болотам читать проповедь сектантской
общине Милдина. Как я уже упоминал, я слышал Барраклу, проповедовавшего в
сектантской молельне, и голос его напоминал рев разъяренного быка; а вас,
джентльмены, я застаю в полном бездействии, вы прохлаждаетесь за полпинтой
дрянного портвейна ипререкаетесь подобно сварливым кумушкам.И не
удивительно,чтоСапплхью заодин день смог окрестить шестнадцать
новообращенных взрослых, как это случилось две недели тому назад, или что
негодяй и лицемер Барраклу сумел привлечь в свою молельню всех этих
девушек-ткачих, явившихся в уборе из лент и цветов, чтобы убедиться,
насколько его пальцы тверже края деревянной купели. Стоит лишь предоставить
вас самим себе - и вы частенько служите в пустой церкви и произносите свои
сухие проповеди лишь для причетника, органиста и церковного сторожа. Но
довольно об этом. Сейчас мне нужен Мелоун. У меня к тебе дело, вояка!
- Какое?- недовольно спросил Мелоун. - Для похорон как будто
поздновато...
- Ты сейчас вооружен?
- Конечно! Я всегда вооружен... - И он вытянул свои могучие руки и
ноги.
- Не шути! Я говорю о настоящем оружии!
- Я всегда ношу при себе пистолеты, которые вы мне дали; даже ночью они
лежат наготове у моей постели. Есть у меня и палка.
- Отлично. Можешь ты сейчас отправиться на фабрику Мура?
- А что там стряслось?
- Пока ничего, да, может, ничего и не будет, но Мур там совсем один.
Всех надежных рабочих он послал в Стилбро, а с ним остались только две
женщины. Узнай его "дружки", что путь свободен, они не преминули бы его
навестить.
- Но и я не принадлежу к числу его друзей, сэр; что он мне?
- Ого, Мелоун, ты трусишь?
- Вы, конечно, шутите. Если бы я мог предположить, что там и вправду
завяжется потасовка, я бы пошел. Но ради удовольствия провести вечер в
обществе Мура - нелюдимого, странного и чуждого мне человека - я не сделаю и
шагу.
- Потасовка может вспыхнуть. Конечно, настоящего бунта не будет, но
вряд ли эта ночь пройдет спокойно. Ты ведь знаешь, что Мур решил во что бы
то ни стало установить новые машины и сегодня вечером ждет из Стилбро два
фургона с ткацкими и стригальными станками. Старший мастер Скотт и несколько
надежных людей уже отправились за ними.
- Они доставят их в целости и сохранности, сэр.
- Мур тоже в этом уверен и считает, что никто ему не нужен. И все-таки
на всякий случай не мешает кому-нибудь быть поблизости, хотя бы в качестве
свидетеля. Мур слишком неосторожен: не закрывает ставен в конторе, поздно
вечером бродит совсем один по склону лощины или среди кустов возле поместья
Филдхед, словно он неуязвим, словно он у нас всеобщий любимец или заколдован
от ненависти, которую сам снискал. Печальная судьба Пирсона и Армитеджа - в
одного стреляли в его собственном доме, а в другого на пустоши - не служит
ему предостережением!
- А не мешало бы ему вести себя поосмотрительнее, да он, наверно, и
поостерегся бы, доведись ему услышать то, что я услышал на днях, - вмешался
Суитинг.
- Что ты слышал, Дэви?
- Вы знаете Майка Хартли, сэр?
- Ткача-антиномиста{14}? Ну конечно.
- Так вот, после продолжительного запоя Майк обычно ходит в Наннли, к
мистеру Холлу, высказывает ему свое мнение о его проповедях, порицает за
приверженность к доктрине добрых дел и заявляет ему, что как сам мистер
Холл, так и все его прихожане пребывают во мраке кромешном.
- Все это так, но при чем здесь Мур?
- Этот Майк не только антиномист, сэр, но к тому же убежденный якобинец
и левеллер{14}.
- Это я знаю. Когда он основательно напьется, он только и думает что о
цареубийствах. Майк довольно сведущ в истории, и любопытно послушать, как он
перечисляет тиранов, которые "не ушли от кровавого возмездия". Он прямо-таки
бредит убийствами коронованных особ и покушениями политического характера.
Мне уже намекали, что у него какой-то странный интерес к Муру. Ты это имеешь
в виду, Суитинг?
- Вы угадали, сэр. Мистер Холл думает, что у Майка нет личной ненависти
к Муру; Майк и сам признает, что он не прочь с ним поговорить, только он
вбил себе в голову, что участь Мура должна послужить уроком для других.
Совсем недавно он отзывался о Муре с похвалой, как об умнейшем фабриканте
Йоркшира, и доказывал, что поэтому-то Мура и следует избрать искупительной
жертвой. Не кажется ли вам, сэр, что он сумасшедший, этот Хартли? -
простодушно закончил Суитинг.
- Кто его знает, Дэви; может быть, сумасшедший, может быть, плут, а
скорее всего - и то и другое.
- Он уверяет, что у него бывают видения.
- О да! Что касается видений, это второй Иезекииль{15} или Даниил{15}.
В прошлую пятницу он пришел ко мне, когда я уже собирался лечь спать, и
поведал об одном видении, явившемся ему днем в Наннлийском парке.
- Кого же он увидел, сэр? - снова спросил Суитинг.
- О Дэви, на твоем черепе красуется большая шишка любопытства{15}, а
вот Мелоун, как видно, ее лишен: ни видения, ни убийства его не интересуют.
Взгляни-ка на этого рослого, ко всему безучастного Сафа{15}.
- Саф? А кто был Саф?
- Ну конечно же, я так и думал. Постарайся узнать это из библии, -
правда, мне и самому известно только его имя и колено, но его образ живо
представляется мне еще с детского возраста. Мне кажется, он был честен, но
неуклюж и несчастлив, этот Саф. Он погиб при городе Гоб от руки Сивхая.
- Ну, а видение, сэр?
- Подожди, сейчас услышишь. Донн уже покусывает ногти, а Мелоун зевает,
так что я расскажу это одному тебе. Майк сейчас, к несчастью, без работы,
как и многие другие, и мистер Грейм, управляющий сэра Филиппа Наннли,
поручил ему обнести поместье живой изгородью; и вот, рассказывал мне Майк,
когда он работал однажды перед самыми сумерками, ему почудились звуки горна,
флейты и трубы, словно далеко в лесной чаще играл оркестр; удивленный, он
огляделся и увидел, что среди деревьев мелькают какие-то существа, красные,
как мак, и белые, как яблоневый цвет; лес кишел ими; все прибывая, они
проникали в помещичий сад, и тут он понял, что это солдаты, тысячи и тысячи
солдат, но шума от них было не больше, чем от мошек, роящихся летним
вечером. В стройном порядке они промаршировали полк за полком по парку. Майк
последовал за ними и дошел до общинного луга; издали все еще доносилась
тихая музыка. На лугу солдаты начали перестраиваться, повинуясь команде
человека в алом одеянии, стоявшего в самой середине. Строй растянулся на
пространстве свыше пятидесяти акров; с полчаса Майк наблюдал за ними; затем
они неслышно удалились; за все время он не уловил ни звука их голосов, ни
поступи, ничего, кроме музыки - торжественного марша.
- Куда же они направились?
- К Брайерфилду; Майк пошел было за ними, но когда они проходили мимо
Филдхеда, столб серовато-синего дыма, словно от артиллерийского залпа,
бесшумно разостлался над полями, дорогой и лугом и докатился до самых его
ног. Когда дым рассеялся, Майк поглядел по сторонам, ища солдат, но их
больше не было видно. Майк, как и подобает мудрому Даниилу, не только
поведал нам о своем видении, но и дал ему толкование: по его мнению, оно
предвещает кровопролитие и гражданские распри.
- И вы этому верите, сэр? - спросил Суитинг.
- А ты, Дэви?.. Однако, Мелоун, ты все еще здесь?
- Странно, сэр, что вы сами не остались у Мура. Такие вещи вам по душе.
- Я бы так и сделал, но, к сожалению, я пригласил Болтби поужинать со
мной после заседания Библейского общества в Наннли. Я обещал Муру прислать
тебя, за что, к слову сказать, он меня не поблагодарил, он предпочел бы мое
общество. Но если что-нибудь случится, пусть ударят в фабричный колокол, и я
поспешу к вам. Ступай же! А впрочем, - он повернулся к Суитингу и Донну, -
не пожелают ли заменить тебя Дэви или Джозеф Донн? Что скажете, джентльмены?
Поручение почетное, связанное с известным риском, - для вас не тайна, что в
округе неспокойно, что население ненавидит и самого Мура, и его фабрику, и
его машины. Я не сомневаюсь, что у вас в груди бьются сердца, полные
рыцарских чувств и благородной отваги. Может быть, я слишком пристрастен к
моему любимцу Питеру; пусть героем станет наш маленький Дэвид или наш
непорочный Джозеф. А ты, Мелоун, оказывается, всего лишь огромный неуклюжий
Саул{16}, тебе остается только вручить свои доспехи более достойным: вынимай
же свои пистолеты, подай сюда свою палку - вон она в углу.
С многозначительной усмешкой Мелоун вынул из кармана пистолеты и
протянул их своим собратьям. Однако те не спешили завладеть ими; напротив,
оба джентльмена с похвальной скромностью отступили на шаг.
- Я никогда не беру в руки оружия, - заявил Донн, - даже не прикасаюсь
к нему.
- А я едва знаком с Муром, - пробормотал Суитинг.
- Если ты никогда не брал в руки оружия, не мешает коснуться его, чтобы
знать, каково оно на ощупь, о великий сатрап Египта. Что же до нежного
музыканта, он, по-видимому, намерен встретить филистимлян{16} с одной только
флейтой в руках. Питер, подай им шляпы, они оба готовы отправиться в путь.
- Нет, сэр, нет, мистер Хелстоун, моя мать не одобрила бы этого, -
жалобно произнес Суитинг.
- Я придерживаюсь правила никогда не вмешиваться в подобного рода дела,
- заметил Донн.
По лицу Хелстоуна скользнула презрительная усмешка, а Мелоун раскатисто
захохотал; он положил пистолеты в карман, взял шляпу и палку и, заявив, что
"сегодня он был бы не прочь ввязаться в хорошую потасовку и ему даже
хотелось бы, чтобы компания грязных сукновалов нагрянула этой ночью к Муру",
вышел из комнаты, сбежал по лестнице, прыгая через две-три ступеньки, и
захлопнул за собой дверь с такой силой, что весь дом содрогнулся.
ГЛАВА II
Фургоны
На дворе была непроглядная тьма; звезды и луна скрылись за свинцовыми
тучами, - вернее, свинцово-серыми они выглядели днем, а теперь превратились
в непроницаемо черные.Но Мелоун вообще не склонен был предаваться
созерцанию природы и обычно не замечал ее. Когда в переменчивый апрельский
день случалось ему проходить по многу миль, он не видел милых шалостей неба
и земли, не замечал, как солнечный луч целует вершины холмов и те благодарно
улыбаются, окутанные зеленоватым сиянием, или как лохматая туча, прикрыв их
вершины своими космами, орошает их слезами. Ему и в голову не приходило
сравнивать небо этого ненастного вечера - окутанный тучами свод, непроглядно
черный, кроме того краешка на востоке, где печи чугунолитейных заводов
Стилбро отбрасывали бледное, дрожащее зарево, - с безоблачным небосводом
ясных морозных ночей. Он не задумывался над тем, куда же девались созвездия
и планеты,не сожалел о том, что иссиня-черный воздушный океан, с
рассыпанными по нему серебристыми островками, невидим сейчас, застланный
другим океаном, - стихией более плотной и тяжелой. Он следовал своим путем,
чуть подавшись вперед и сдвинув шляпу на затылок, по ирландскому обычаю.
"Топ-топ", - раздавались его шаги по шоссе, там, где дорога могла похвастать
таким названием; "шлеп-шлеп", - по хлюпким колеям и слякоти, когда кончался
булыжник.Взгляд егоискал только путеводные вехи -шпиль церкви
Брайерфилда, потом огни трактира. Когда же он поравнялся с ним и увидел
свет,пробивавшийся сквозьнеплотнозадернутыезанавеси,круглый,
уставленный стаканами стол и компанию бражников на деревянных скамьях, он
чуть было не поддался соблазну уклониться от своего пути. Мелоун с тоской
подумал о стакане виски с водой; в другом месте он не замедлил бы
удовлетворить свое желание, однако среди сотрапезников, пировавших на кухне,
он заметил прихожан мистера Хелстоуна; все они его знали. И, тяжело
вздохнув, он пошел дальше.
Вскоре Мелоун свернул с проезжей дороги и двинулся напрямик по ровным,
пустынным полям,перепрыгивая кое-где через изгороди и плетни,что
значительно сокращало расстояние до фабрики. На пути ему встретилось только
одно здание, большое, казарменного типа, хоть и не совсем правильной формы:
к высокой крыше, венчавшей длинный фасад, примыкала крыша пониже, с частым
рядом дымовых труб; позади здания виднелись деревья. Весь дом тонул в
темноте, ни одно окно не светилось; кругом царило безмолвие, слышно было
только, как стекают струи дождя с карнизов да завывает ветер среди голых
сучьев и труб.
В этом месте пологие поля обрывались крутым скатом: внизу лежала
лощина, со дна которой доносилось журчание ручья. Невдалеке светился
одинокий огонек, к нему-то и направился Мелоун.
Он подошел к невысокому домику, белевшему даже в густом мраке, и
постучал в дверь; ему отворила румяная служанка; свеча, которую она держала
в руке, осветила тесный коридор и узкую лестницу. Две двери, обитые
темно-красным сукном, и красная ковровая дорожка на лестнице приятно
оттеняли окрашенные в светлый тон стены и белизну пола; все здесь дышало
свежестью и чистотой.
- Мистер Мур дома?
- Да, сэр, но здесь его нет.
- Нет? А где же он?
- На фабрике, в конторе.
Одна из дверей приотворилась, и женский голос спросил:
- Что там, Сара, - фургоны пришли?
И в дверях показалась женская головка. Возможно, то не была головка
богини - этого нельзя было предположить хотя бы из-за папильоток над
висками, но и головой Горгоны ее нельзя было бы назвать; однако, Мелоун,
очевидно, увидел в ней нечто устрашающее. При виде этой особы наш великан
пугливо отпрянул и, пробормотав: "Я пойду к нему", - в полном смятении, под
дождем поспешил по дорожке вдоль живой изгороди, пересек темный двор и
очутился перед черной громадой фабрики.
Рабочий день уже окончился, люди разошлись, машины бездействовали;
дверь была заперта. Мелоун обошел вокруг здания; на длинном закоптелом
фасаде он высмотрел щелочку света и забарабанил в одну из дверей. Щелкнул
ключ, и дверь отворилась.
- Это ты, Джо Скотт? Ну как с фургонами?
- Нет, это я. Меня послал к вам мистер Хелстоун.
- А-а,мистер Мелоун! - В голосе говорившего прозвучало легкое
разочарование.Мгновение спустя хозяин дома вымолвил учтиво, хотя и
несколько суховато: - Входите, пожалуйста, мистер Мелоун. Мистер Хелстоун
напрасно побеспокоил вас,яговорил ему,что в этом нет никакой
надобности... да еще в такую погоду. Входите же.
Мелоун прошел за хозяином через темное помещение, в котором ничего
нельзя было разглядеть, в ярко освещенную, просторную комнату. В особенности
светлой и веселой показалась она путнику, чьи глаза только что целый час
напряженно всматривались в густой мрак ненастной ночи. Впрочем, только яркий
огонь в камине да изящная лампа, разливавшая теплое сияние над столом,
придавали некоторый уют этой совсем простой комнате. На дощатом полу не было
ковра;три-четыре жестких стула, выкрашенные зеленой краской, словно
перенесенные из фермерской кухни,конторка солидного, делового вида,
упомянутый уже стол; на стенах, выкрашенных в серый цвет, чертежи строений и
машин, планы разбивки садов - вот и вся обстановка.
Но какой бы ни была комната, она, очевидно, пришлась Мелоуну по вкусу.
Сняв мокрый сюртук и шляпу, он пододвинул к камину один из неуклюжих
стульев, уселся и протянул ноги к раскаленной докрасна каминной решетке.
- А вы тут уютно устроились, мистер Мур.
- Да, но сестра была бы, наверное, рада вас повидать, - не пройти ли
вам в дом?
- Ну что вы! Дамам лучше не мешать. Я ведь не дамский угодник. Не
путаете ли вы меня, чего доброго, с моим другом Суитингом?
- Суитинг? Который же это? Тот, что в коричневом сюртуке, или другой,
такой маленький?
- Маленький, тот, что в Наннли; поклонник всех девиц Сайкс, влюбленный
во всех шестерых сразу, ха-ха!
- Мне кажется, всегда безопаснее увлекаться несколькими сразу, чем
одной.
- Но он и влюблен в одну из них особенно сильно; мы с Донном однажды
выпытали у него, кто его избранница в этом цветнике, и, как вы полагаете,
кто?
- Дора, конечно, или Гарриет, - ответил Мур, усмехнувшись своим мыслям.
- Ха-ха! Вы догадливы! Но почему вы так думаете?
- Они самые рослые и красивые среди сестер; Дора к тому же самая
дородная; мистер Суитинг, напротив того, мал ростом и тщедушен; ну, а всем
известно, что противоположности сходятся.
- Вы правы: он влюблен именно в Дору. Однако надеяться ему не на что,
как по-вашему?
- А что у него есть, помимо жалованья?
Вопрос этот привел Мелоуна в неописуемый восторг; минуты через три,
насмеявшись вволю, он ответил:
- Что есть у Суитинга? У нашего Дэвида есть арфа или флейта, - впрочем,
это все равно; у него есть часы накладного золота, такое же кольцо и такой
же лорнет; вот и все, что есть у Суитинга.
- Да сможет ли он хотя бы одевать такую особу, как мисс Сайкс?
- Ха-ха! Это хорошо сказано! Не забуду спросить у него об этом при
первой же встрече. Уж и подразню я его за самоуверенность! Но, вероятно, он
рассчитывает, что Кристофер Сайкс даст за дочерью хорошее приданое? Он как
будто богат? У них такой большой дом.
- Да, он ведет крупные дела.
- Значит, он в самом деле богат?
- Значит, он весь свой капитал вкладывает в эти дела. Для него сейчас
изъять деньги из оборота, чтобы дать их в приданое за дочерьми, так же
безрассудно, как мне, скажем, снести свой домик и возвести на его развалинах
величественное здание вроде Филдхеда.
- А знаете ли вы, что я слыхал на днях?
- Нет; вероятно, что я и вправду замышляю что-нибудь в этом роде?
Здешние жители способны на любую выдумку.
- Что вы собираетесь арендовать Филдхед - сейчас только проходил мимо
этого мрачного места - и ввести туда хозяйкой одну из девиц Сайкс; короче
говоря, что вы собираетесь жениться, ха-ха! Ну-с, докладывайте, кто же ваша
избранница? Дора небось, - сами же сказали, что она красивее других.
- С той поры как я поселился в Брайерфилде, меня то и дело женят! В
окрестностях, кажется, нет ни одной невесты, которую бы мне не сватали: то
двух девиц Уинн - сначала черненькую, потом беленькую, то рыжую мисс
Армитедж, то перезрелую Энн Пирсон. А теперь вы хотите обременить меня целым
выводком девиц Сайкс. Откуда берутся эти толки - один Бог ведает. Я нигде не
бываю, избегаю общества женщин столь же старательно, как и вы, мистер
Мелоун; в Уинбери я езжу только за тем, чтобы повидать Сайкса или Пирсона в
их конторе, и говорим мы вовсе не о женитьбе, ибо головы наши полны забот,
весьма далеких от сватовства и приданого. Сукно, которое некуда сбывать,
рабочие руки, которые нечем занять, фабрики, которые приходится закрывать,
неблагоприятное для нас стечение обстоятельств,которые мы бессильны
изменить, - вот что действительно волнует нас... Где уж тут заниматься
такими пустяками, как ухаживание за девушками.
- Я с вами согласен, Мур. Ничто так не противно мне, как брак; я
подразумеваю пошлый, вульгарный брак, - брак только по сердечной склонности;
двое нищих вступают в союз, скрепленный нелепыми узами любви, - какая чушь!
Но выгодная партия, основанная на взаимном интересе и общности взглядов, -
дело не плохое, как по-вашему?
- Пожалуй, - рассеянно отозвался Мур; тема эта, казалось, вовсе его не
занимала.
Разговор оборвался. Некоторое время Мур сидел молча, с озабоченным
видом глядя на пламя камина; вдруг он повернул голову и насторожился.
- Что это? - воскликнул он. - Вы слышали? Стук колес!
Встав с места, он подошел к окну, отворил его, прислушался и опять
закрыл.
- Увы! Мне показалось, - заметил он. - Это только шум ветра или ручей,
вздувшийся от ливня, стремительно бежит по лощине. Я ожидал фургоны к шести
часам; теперь же скоро девять.
- Вы в самом деле боитесь, что установка новых машин может оказаться
опасной? - спросил Мелоун. - Хелстоун, кажется, в этом уверен.
- Только бы станки были доставлены в целости и стояли у меня на
фабрике, и никакие разрушители машин мне уже не страшны; а если они
наведаются сюда, - получат по заслугам. Моя фабрика - это моя крепость.
- Что и говорить, - низкие негодяи, - произнес Мелоун, как бы в
глубоком раздумье. - Мне даже хочется, чтобы они пожаловали сюда сегодня
ночью; однако на дороге, когда я шел, все было спокойно и я не заметил
ничего подозрительного.
- Но ваш путь лежал мимо трактира?
- Да!
- Там-то все спокойно. Угроза со стороны Стилбро.
- Вы все-таки ждете нападения?
- Громили же других, могут напасть и на меня. Разница только в одном: я
намерен защищать свое дело, фабрику и машины, а большинство фабрикантов
сковано страхом. Взять хотя бы того же Сайкса: когда эти бандиты сожгли его
склад, а сукна сорвали с сушилен, искромсали и бросили среди поля, Сайкс и
пальцем не пошевелил, чтобы разыскать негодяев; он держался робко, как
кролик в зубах у хорька. Нет, я не таков.
- Хелстоун говорит, что все это - ваши кумиры; вы считаете Приказы
Совета{23} семью смертными грехами,Каслри -антихристом, а партию
сторонников войны - его воинством.
- Ничего удивительного! Все эти Приказы разоряют меня; они создают
препятствия на моем пути, не дают мне развернуть дело, разбивают все мои
планы.
- Но вы же преуспеваете, вы богаты?
- Богат! Богат товаром, которому нет сбыта; загляните ко мне на склад,
вы увидите, что он доверху завален грудами сукон. Рокс и Пирсон в таком же
положении; Приказы Совета лишили нас нашего главного рынка - Америки.
У Мелоуна, казалось, не было охоты поддерживать такого рода беседу: он
зевнул и начал постукивать каблуком о каблук.
- А при всем этом, - продолжал Мур (увлеченный своими мыслями, он не
замечал,что гость его порядком скучает), - здесь, в Уинбери и в
Брайерфилде, о тебе разносят нелепые слухи, без конца сватают тебе невест.
Как будто в жизни и делать больше нечего, кроме как ухаживать за молодой
девицей, потом повести ее к алтарю, совершить с ней свадебное путешествие и
круг положенных визитов, а затем, очевидно, "плодиться и размножаться"...
Oh, que le diable emporte.
Он как-то сразу оборвал свою пылкую речь, затем добавил более спокойным
тоном:
- Впрочем, у женщин только и разговоров, только и дум, что о браке; им
невдомек, что мужчины заняты другим.
- Конечно. Да что нам до них, - отозвался Мелоун. Он засвистел и
огляделся вокруг, проявляя признаки нетерпения. На этот раз намек был понят
хозяином.
- Мистер Мелоун, вам нужно подкрепиться после такой прогулки под
дождем. Простите, что я столь негостеприимен.
- Нет, что вы! - возразил Мелоун.
Но по выражению его лица Мур понял, что угадал. Он поднялся и открыл
шкаф.
- Я люблю, чтобы все необходимое было у меня под рукой, - сказал он. -
Ни к чему на каждом шагу зависеть от женщин. Я часто провожу здесь вечер,
ужинаю в одиночестве и ночую с Джо Скоттом на фабрике. Иногда я заменяю
ночного сторожа: я мало сплю и не прочь тихой светлой ночью побродить с
ружьем на плече часок-другой по лощине. Скажите, мистер Мелоун, сумеете ли
вы поджарить баранью котлету?
- Еще бы... сотни раз проделывал это в колледже.
- Вот вам рашпер и котлеты. Вы знаете, их надо быстро переворачивать,
тогда мясо останется сочным.
- Не беспокойтесь, все будет в порядке. Дайте мне, пожалуйста, нож с
вилкой.
Священник загнул манжеты и с усердием принялся за дело. Хозяин поставил
на стол тарелки, хлеб, бутылку с темной жидкостью и два бокала, затем достал
из своего битком набитого тайничка небольшой медный котелок, налил в него
воды из глиняного кувшина, стоявшего в углу, поставил на огонь возле
шипящего рашпера, вынул лимоны, сахар, небольшую пуншевую чашу и принялся
варить пунш. Стук в дверь отвлек его от этого занятия.
- Это вы, Сара?
- Да, сэр. Пожалуйте ужинать.
- Нет, сегодня я к вам не приду; я переночую на фабрике. Передайте
хозяйке, чтобы ложилась спать, и запирайте дверь.
Он снова подошел к камину.
- H-да, у вас тут хозяйство налажено, - одобрительно заметил Мелоун.
Лицо его покраснело под стать горячим уголькам, над которыми он склонился,
усердно переворачивая котлеты. - Вы человек независимый, не то что бедняга
Суитинг, - фу ты, как брызнул жир, даже руку обожгло, - тому, видно, на роду
написано быть рабом женщин. Ну, а мы с вами, Мур, - нате вот эту котлетку,
она сочная и хорошо подрумянилась, - мы, конечно, не допустим, чтобы жены
верховодили нами.
- Не знаю. Я как-то об этом и не думал; впрочем, если жена будет
миловидной и сговорчивой, то пускай себе!
- Ну-с, котлеты готовы. А как пунш?
- Вот попробуйте, я вам налил... Надо будет попотчевать Джо Скотта и
остальных, если только они доставят мои станки в целости.
За ужином Мелоун развеселился: громко смеялся по всякому поводу,
отпускал плоские шуточки и сам их похваливал, - словом, совсем разошелся.
Хозяин дома, напротив, сохранял невозмутимое спокойствие. Пора, однако, дать
тебе, читатель, некоторое представление о его внешности; пока он сидит,
задумавшись, за столом, я попытаюсь набросать его портрет.
На первый взгляд его облик может показаться несколько странным: он
похож на иностранца, худощав, цвет лица у него изжелта-смуглый; пряди темных
волос ниспадают на лоб; по-видимому, он не слишком занимается своей одеждой,
иначе в ней было бы больше вкуса; он, кажется, и не подозревает о том, что у
него привлекательное лицо южного типа, с изящным овалом и правильными, тонко
обрисованными чертами. Но и другие замечают это, только приглядевшись к
нему, - тревожное и несколько угрюмое выражение портит это красивое лицо.
Большие серые глаза смотрят пристально и строго, скорее пытливо, чем
ласково,скорее вдумчиво,чем приветливо. Когда он улыбается, лицо
становится приятным, не то чтобы открытым или веселым, но оно подкупает вас
своим мягким спокойствием и говорит - хотя, быть может, впечатление это
обманчиво - о душе чуткой и нежной, о терпении, снисходительности, возможно,
и о верности, - чертах характера, столь драгоценных в семейной жизни. Он еще
молод, - ему не более тридцати лет, - высок ростом и строен. Но говорит он
неприятно: его иностранный выговор, который он старается замаскировать
нарочитой небрежностью произношения, режет слух англичанина и тем более
йоркширца.
Дело в том, что Мур не чистокровный англичанин. Мать его была
француженкой; он родилсяи провелдетствов чужихкраях.
Полуфранцуз-полуангличанин, Мур отличался половинчатостью чувств во многом,
например, в чувстве патриотизма; по-видимому, он был неспособен связать себя
с какой-либо партией, с вероучением, сродниться с одной страной и ее
обычаями; возможно, он был склонен держаться особняком в любой общественной
среде, куда могла его забросить судьба, и полагал, что самое лучшее для
него, Роберта Жерара Мура, ставить превыше всего свои собственные интересы,
не принимая во внимание филантропические соображения блага общественного,
ибоподобные соображения были емусовершенно чужды.Наследственным
призванием Мура была торговля. Антверпенские Жерары были коммерсантами на
протяжении двух столетий; некогда они преуспевали, но неустойчивость и
изменчивость политической обстановки и финансовые затруднения постепенно
разоряли их; несколько неудачных торговых сделок подорвали их престиж; после
этого торговый дом Жераров кое-как еще держался лет десять, но буря
французской революции окончательно разорила его. В своем крушении он увлек
засобой английскую ийоркширскую фирмы Муров,тесно связанных с
антверпенской фирмой; один из компаньонов, Роберт Мур, был женат на
Гортензии Жерар; в свое время он рассчитывал, что супруга его унаследует в
деле долю своего отца, Константина Жерара, но случилось так, что в
наследство ей достались одни лишь долговые обязательства. Говорили, что
часть этого долга, - уменьшенного полюбовным соглашением с кредиторами, -
перешла по наследству к ее сыну Роберту и что он надеялся когда-нибудь
выплатить этот долг и восстановить торговый дом Жерара и Мура хотя бы в его
былом величии. По-видимому, перенесенные испытания оставили глубокий след в
его душе, и если в самом деле горестные впечатления детства, проведенного
возле угрюмой матери, в предчувствии надвигающейся катастрофы, и юности,
исковерканной и смятой разразившейся бурей, мучительно запечатлеваются в
сознании человека, то в его памяти сохранялись отнюдь не лучезарные
воспоминания.
Во всяком случае, если Мур и лелеял надежду восстановить торговую фирму
Жераров, то у него не было ни средств, ни возможностей сделать это, и в
ожидании лучших времен приходилось довольствоваться малым. Но по приезде в
Йоркшир, где предки его владели складами в порту и фабриками в городе, имели
там дом и поместье, он смог позволить себе только одно - арендовать суконную
фабрику на окраине маленького городишки, поселиться в домике по соседству и
присоединить к своим владениям несколько акров неудобной земли на склоне
лощины, в которой шумел фабричный ручей; там можно было пасти лошадь и
установить сушильни. В те военные годы все было дорого, и он платил большую
арендную плату опекунам наследницы имения Филдхед.
К тому времени, о котором мы ведем свое повествование, Роберт Мур
прожил в округе всего два года, но успел проявить себя человеком деятельным
и энергичным. Заброшенный домик он превратил в уютное приятное жилье, на
клочке одичалой земли разбил сад и возделывал его с редкостным, истинно
фламандским усердием ирвением.Фабрика же была старая,механизмы
изношенные, устарелые, и Мур с самого начала отнесся к своему приобретению с
нескрываемым презрением и недовольством; он решил в корне все здесь
переделать и добивался всего, что могли позволить ему его скромные средства.
Однако вести дело с размахом Мур не мог, и это угнетало его, всегда
стремившегося вперед. "Вперед" - было девизом его жизни, но бедность
обуздывала его стремления; иногда, говоря образно, он готов был грызть
удила, когда узда слишком натягивалась.
Нельзя было и ожидать, чтобы Мур в подобном положении беспокоился о
том, как бы интересы его карьеры не нанесли ущерба другим. Он не был здешним
уроженцем или хотя бы старожилом и не жалел тех, кого своими нововведениями
обрекал на нужду; он не задумывался над тем, где добудут кусок хлеба
рабочие, лишенные заработка на его фабрике, но в своем равнодушии ничем не
отличался от множества других предпринимателей, от которых голодавшие
бедняки Йоркшира имели больше оснований требовать сочувствия.
Время, о котором я пишу, было одной из самых тяжелых эпох в истории
Великобритании, в особенности для ее северных областей. Война была в
разгаре, и в нее была ввергнута вся Европа. Затянувшиеся военные действия
если и не окончательно истощили Англию, то в достаточной мере обессилили ее,
народ устал и требовал мира на любых условиях. В глазах многих людей такие
понятия, как честь нации, утратили всякий смысл, потому что зрение их было
притуплено голодом и за кусок хлеба они продали бы свое первородство.
"Указ оконтрблокаде",которым Англия ответила на миланский и
берлинский декреты Наполеона, запрещавший нейтральным государствам торговать
с Францией, оскорбив Америку, лишил йоркширских фабрикантов шерсти основного
рынка сбыта и привел их на грань банкротства. На мелких иностранных рынках,
заваленных товарами, был полный застой; на складах Бразилии, Португалии,
Королевства Обеих Сицилии скопилось товаров на два-три года вперед. В это
трудное время ткацкие фабрики на севере стали применять вновь изобретенные
машины, вытеснявшие ручной труд; тысячи рабочих очутились на улице без
заработка. Вдобавок год выдался неурожайный. Бедствие достигло своего
предела. Мера терпения исстрадавшегося народа была переполнена, вспыхивали
бунты. Казалось, на севере, в гористых графствах, слышался смутный гул
подземных ударов, предвещавший общественные потрясения. Но в те дни, как и
всегда в подобных случаях, мало кто понимал всю серьезность положения.
Вспыхивал ли голодный бунт, горела ли фабрика, подожженная бунтовщиками,
подвергался ли разгрому дом фабриканта, когда его имущество выбрасывалось на
улицу, а сам он ради спасения жизни бежал, забрав семью, - местные власти
откликались на эти события неохотно, да и не всегда: зачинщика иногда
обнаруживали, но чаще он ускользал, сообщения о происшествии попадали в
газеты, и на том дело кончалось. А бедняки, единственным достоянием которых
был труд, лишившись работы, а следовательно, заработка и куска хлеба,
продолжали влачить жалкое существование; это было неизбежно: нельзя было ни
прекратить изобретательство, ни остановить прогресс науки. Войну тоже
невозможно было прекратить, и облегчения ждать было неоткуда; обездоленным
ничего другого не оставалось, как смириться со своей участью - испить до дна
чашу горя.
Нужда порождает ненависть; обездоленные возненавидели машины, которые,
как они думали, отняли у них хлеб; они возненавидели фабрики, где стояли эти
машины; они возненавидели владельцев этих фабрик. В приходе Брайерфилд, о
котором мы повествуем, предметом особой ненависти была фабрика Мура; самым
ненавистным среди фабрикантов был Жерар Мур, полуиностранец и ярый сторонник
прогресса. И, пожалуй, ему, человеку своеобразного склада, даже нравилось
возбуждать к себе всеобщую ненависть, в особенности если он верил, что дело,
за которое его ненавидят, - правое дело и выгодно для него; вот и сегодня
ночью он в возбужденном, даже воинственном настроении поджидал прибытия
фургонов с машинами; возможно, и Мелоун был для него сегодня нежелательным
гостем; любя мрачное безмолвие и уединение, - пусть даже не безопасное, - он
охотнее провел бы этот вечер в одиночестве; его ружье с успехом заменило бы
ему любое общество; журчанье полноводного ручья, доносившееся снизу, звучало
для его слуха приятнее человеческого голоса.
x x x
Несколько минут Мур молча наблюдал за священником-ирландцем, без
стеснения расправляющимся с его пуншем; внезапно странное выражение его
серых задумчивых глаз изменилось, словно что-то другое привлекло его
внимание.
- Шш! - произнес он и поднял руку, когда Мелоун неосторожно звякнул
бокалом. С минуту он прислушивался, затем встал, надел шляпу и вышел из
конторы.
Вечер был темен, тих и недвижен; слышно было только, как стремительно
мчится ручей, вздувшийся от дождя; в глубокой тишине казалось, что это
большая река. Однако слух Мура уловил в отдалении и другие звуки -
прерывистый стук тяжелых колес по каменистой дороге. Он вернулся в контору,
зажег фонарь и, подойдя к воротам фабричного двора, отпер их. Показались
громадные фургоны: слышно было, как тяжелые копыта ломовых лошадей шлепают
по слякоти. Мур крикнул в темноту:
- Эй, Джо! Все в порядке?
Ответа не последовало, но, быть может, Джо Скотт был еще далеко и не
расслышал его голоса.
- Все в порядке, я спрашиваю? - повторил Мур, когда могучая голова
первой лошади чуть не коснулась его плеча.
Кто-то спрыгнул с переднего фургона; чей-то голос громко крикнул:
- Все в порядке, дьявол проклятый! Мы их переломали!
В темноте раздался быстро удаляющийся топот. Брошенные фургоны застыли
на месте.
- Джо Скотт! - Никакого ответа. - Мергатройд! Пигхилс! Сайкс! -
Молчание. Мур поднял свой фонарь: фургоны были пусты - ни людей, ни машин.
Мур дорожил этими машинами. На их покупку он истратил последние деньги.
От них зависели важнейшие операции с сукнами; но где же машины?
В ушах у него звенели слова: "Мы их переломали". Но как воспринял он
известие о катастрофе? Свет фонаря падал на его лицо, и на нем, как ни
странно, проступила улыбка - улыбка, которая появляется у человека волевого
в те минуты, когда надо собрать все силы, призвать все свое мужество, чтобы
выдержать испытание и не дать воле сломиться. С минуту он постоял на месте,
раздумывая, что ему теперь делать, потом поставил фонарь на землю, скрестил
руки на груди и задумчиво опустил глаза.
Одна из лошадей нетерпеливо била копытом. Мур поднял глаза и заметил,
что на упряжи что-то белеет; поднеся фонарь поближе, он увидел сложенный
листок бумаги - записку; он развернул ее, адреса не было, но письмо
начиналось обращением: "Дьяволу с фабрики в лощине".
Мы не будем приводить это послание в том виде, как оно было написано,
со всеми его ошибками, но стояло там примерно следующее:
"Обломки твоих проклятых машин валяются на Стилброской пустоши, а твои
люди, связанные по рукам и ногам, брошены в канаву у дороги. Пусть это
послужит тебе предостережением от голодных, которые, покончив с этим делом,
вернутся домой, где их ждут такие же голодные жены и дети. А если попробуешь
завести новые машины или будешь стоять на своем, ты о нас еще услышишь.
Берегись!"
- Услышу о вас? Да, я о вас услышу, но и вы обо мне услышите. Я сейчас
же поговорю с ними. Вы еще обо мне услышите!
Мур завел фургоны во двор и поспешил к домику; там он открыл дверь и
торопливо, но спокойно сказал несколько слов двум женщинам, выбежавшим ему
навстречу в прихожую. Одну из них, очень взволнованную, он постарался
успокоить, осторожно рассказав ей о происшедшем, а другой приказал: "Вот вам
ключ, Сара, бегите на фабрику и ударьте изо всех сил в колокол. Потом
помогите мне зажечь все фонари".
Вернувшись к лошадям, Мур поспешно распряг их, завел в конюшню и задал
им корму. По временам он останавливался, как бы прислушиваясь к ударам
колокола, - не привычно размеренным, но громким и тревожным. В ночной тишине
далеко вокруг разносился его гул, необычный для столь позднего часа;
посетители, сидевшие на кухне трактира, всполошились, услыхав его. "Видно,
на фабрике Мура что-то стряслось", - решили они и, захватив с собой фонари,
поспешили всей компанией на фабрику. Едва эти люди со своими мигающими
фонарями ввалились всей гурьбой во двор, как послышался цокот копыт, и
сухопарый человечек в широкополой шляпе, сидя очень прямо на своей маленькой
косматой лошадке, въехал вслед за ними бойкой рысцой в сопровождении
"адъютанта" на коне покрупнее.
Тем временем Мур оседлал верховую лошадь и с помощью служанки Сары
осветил всю фабрику. На дворе теперь стало светло, как днем, и можно было не
опасаться никакой суматохи из-за темноты. Вскоре со двора донесся неясный
гул многих голосов. Из конторы вышел Мелоун, предварительно обдав голову и
лицо холодной водой из кувшина, - эта благоразумная мера и внезапный испуг
прояснили его мозг, слегка затуманенный щедрыми возлияниями. Он остановился
на пороге конторы, отвечая наобум на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон;
шляпа его была сдвинута на затылок, в правом кулаке он сжимал палку. Следом
за ним вышел и Мур, к которому тотчас же направил свою лошадку человечек в
широкополой шляпе.
- Что вам нужно, Мур? Я так и знал, что нынче ночью мы вам понадобимся,
- мы с этим воякой, - он ласково потрепал лошадку по загривку, - да и Том на
боевом коне. Как услышал я звон, уж не мог усидеть на месте и оставил Болтби
заканчивать свой ужин в одиночестве. Но где же враг? Я что-то не вижу ни
масок, ни вымазанных сажей физиономий{31}, да и окна все целы. На вас
нападали, или вы только ждете этого?
- Вовсе нет! Никто не нападал, и ничего я не жду, - невозмутимо ответил
Мур. - Я приказал ударить в колокол потому, что мне нужно кое-кого из
соседей оставить здесь,асамому с двумя-тремя другими поехать на
Стилброскую пустошь.
- Зачем? Встречать фургоны?
- Фургоны прибыли час тому назад.
- Значит, все в порядке. Что же вам еще нужно?
- Они приехали порожними, а Джо Скотт и остальные сброшены в канаву
вместе с машинами. Почитайте это письмецо...
Хелстоун принялся внимательно изучать уже известный нам документ.
- Гм! Они попотчевали вас тем же, чем потчуют и других! Однако
пострадавшие, я полагаю, жаждут избавления. Пустошь - неподходящее место для
ночевки в такое ненастье. Мы с Томом проводим вас, ну, а Мелоун пусть
остается здесь охранять фабрику. Что это с ним? Глаза у него вот-вот
выскочат из орбит.
- Он ел бараньи отбивные.
- Вот как! Питер Огест, будь осторожнее; не ешь больше отбивных. Тебе
поручается этот дом. Почетное поручение!
- А кто-нибудь еще останется со мной?
- Выбирай кого угодно! Ну-с, друзья мои, кто из вас хочет остаться
здесь, а кто не прочь отправиться со мной в Стилбро на помощь несчастным
пострадавшим?
Всего трое вызвались идти; остальные предпочли остаться. Когда Мур
садился на лошадь, мистер Хелстоун шепотом осведомился, не забыл ли он
припрятать отбивные от Мелоуна. Мур утвердительно кивнул, и маленький отряд
двинулся в путь.
ГЛАВА III
Мистер Йорк
Хорошее настроение зависит обычно не только от того, что происходит в
нас самих, но и от всего, что окружает нас, совершается вокруг нас. Я делаю
это банальное замечание потому, что, как мне известно, и Хелстоун и Мур
выехали из ворот фабричного двора во главе маленького отряда в наилучшем
расположении духа. Когда свет фонаря (каждый из пешеходов нес по фонарю)
падал на смуглое лицо Мура, видно было, что оно дышит оживлением, что глаза
его необычно блестят; да и суровые черты мистера Хелстоуна преобразились,
озаренные ликованием. Однако непогожая ночь и опасное предприятие не должны
были бы веселить тех, кто мокнул под дождем и рисковал жизнью. Если бы хоть
один из участников нападения в Стилбро увидел этот отряд, он, конечно, не
отказал бы себе в удовольствии пристрелить Мура или священника из-за угла; и
те это знали, но опасность только воодушевляла их, ибо у людей этих были
стальные нервы и закаленные сердца.
Я и сама знаю, читатель, что священника как пастыря душ человеческих
украшает не воинственность, а миролюбие; я помню, какова его миссия, чье
слово он доносит до нас, по чьим стопам следует; и все же, если ты сам
ненавидишь духовенство, не думай, что и я готова по твоему примеру вступить
на безотрадный, печальный путь отступничества; не думай, что и я присоединю
свой голос к твоим проклятиям, проклятиям, в сущности, мелким и огульным,
или что я разделю твою лютую, но неразумную ненависть к духовным лицам; что
я, подняв глаза и руки к небу вместе с Сапплхью или же крича во всю мощь
своих легких вместе с Барраклу, примусь обличать и клеймить дьявольское
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000