- Как я выгляжу? Как я сегодня выгляжу? - настойчиво повторяла она.
- По обыкновению, до нелепости самодовольно.
- Злюка! Вы никогда не скажете доброго слова обо мне, но, что бы ни
говорили вы и все прочие завистливые клеветники, я знаю, что очень хороша
собой. Я ощущаю свою красоту, вижу ее, вижу себя в полный рост в большом
зеркале в артистической уборной. Пойдемте-ка со мной и посмотрим в него,
хотите?
- Хочу, мисс Фэншо. Вот уж когда вы вволю натешитесь.
Мы вошли в расположенную рядом комнату для одевания. Взяв меня под
руку, она подвела меня к зеркалу. Я стояла перед ним молча, не оказывая
никакого сопротивления ипредоставив ее себялюбию полную возможность
испытывать торжество и ликование. Занятно было наблюдать, может ли оно
насытиться, проникнет ли хоть капля внимания к другим людям в ее сердце,
чтобы умерить суетное и высокомерное упоение самой собой.
Нет, этого не произошло. Она вертелась перед зеркалом и заставляла меня
делать то же самое, осматривала нас обеих со всех сторон, улыбалась,
подкручивала локоны, поправляла кушак, распрямляла юбку и, наконец, выпустив
мою руку и присев, с притворной почтительностью, в реверансе, произнесла:
- Ни за какие блага в мире не хотела бы превратиться в вас.
Замечание это было слишком наивным,чтобы вызвать гнев,ия
ограничилась словами: "Ну и прекрасно".
- А сколько бы вы заплатили, чтобы стать мною? - спросила она.
- Ни пенса не дала бы, как ни странно, - ответила я. - Вы несчастное
создание.
- В душе вы думаете по-иному.
- Нет, ибо у меня в душе для вас нет места, лишь в мозгу иногда
мелькает мысль о вас.
- Но все-таки, - сказала она с укоризной, - выслушайте, чем отличается
мой образ жизни от вашего, и вы поймете, какая я счастливая, а вы
несчастная.
- Говорите, слушаю вас.
- Начнем с того, что мой отец благородного происхождения, и, хотя он не
богат, я возлагаю надежды на дядю. Затем, мне всего восемнадцать лет - самый
восхитительный возраст. Я воспитывалась на континенте и, пусть у меня нелады
с орфографией, я обладаю множеством совершенств. Вы не можете отрицать, что
я и вправду красива, поэтому у меня может быть столько поклонников, сколько
я пожелаю. За один сегодняшний вечер я разбила сердца двух молодых людей, и
скорбный взгляд, который только что бросил на меня один из них, как раз и
приводит меня в столь радостное настроение. Мне ужасно нравится следить, как
они краснеют и бледнеют, хмурятся, устремляют друг на друга свирепые взгляды
и печально-нежные на меня. Такова я, счастливица! А теперь займемся вами,
бедняжка. Полагаю, вы отнюдь не знатного происхождения, поскольку вам
пришлось ухаживать за маленькими детьми, когда вы приехали в Виллет; у вас
нет родных; вам двадцать три, а это уже не молодость; вы не обладаете ни
привлекательностью,ни красотой.Ну,апоклонники...едва ли вы
представляете себе, что это такое: вы и разговаривать на эту тему не умеете
- сидите, как немая, когда другие учительницы рассказывают о своих победах.
Думаю, вы никогда не влюблялись, да и в будущем вам это не грозит. Вы просто
не ведаете, какое это чувство, и тем лучше для вас, потому что если бы вы
сами умирали от любви, на нее не откликнулось бы ничье сердце. Разве я
сказала неправду?
- Почтивсе-истиннаяправда,даещедоказывающаявашу
проницательность. Вы, видимо, порядочный человек, Джиневра, раз можете
говорить так честно; даже эта змея, Зели Сен-Пьер, не осмелилась бы
произнести подобное. И все же, мисс Фэншо, хоть я, по-вашему, жалкая
неудачница, я не дала бы за вас и пенса.
- Лишь потому, что я не умна, а вы только это принимаете в расчет. А
ведь никого на всем свете, кроме вас, не заботит, насколько умен человек.
- Напротив, я считаю вас по-своему очень умной, вы сообразительны и
находчивы. Но вы вели речь о том, как разбивать сердца, как заниматься этим
поучительным делом, достоинства коего мне не совсем ясны. Прошу вас,
скажите, кого же удалось вам, как вы самоуверенно полагаете, подвергнуть
казни сегодня?
Она наклонилась к моему уху и прошептала:
- Оба - Исидор и Амаль - сейчас здесь!
- О! Неужели? Хотелось бы взглянуть на них.
- Ну вот, милочка, наконец-то вас разобрало любопытство. Идите за мной,
я покажу их вам.
Она гордо зашагала впереди меня, потом обернулась и сказала:
- Отсюда, из классов, нам будет плохо видно - мадам упрятала их слишком
далеко. Давайте пройдем через сад, а потом по коридору подойдем к ним
поближе; пустяки, если нас заметят, пожурят.
На этот раз я согласилась с ней. Мы прошли по саду, проникли через
редко используемую боковую дверь в коридор и, подойдя к вестибюлю, но
оставаясь в тени коридора, получили возможность хорошо рассмотреть всю
компанию "jeunes gens".
Думаю, я могла бы без посторонней помощи сразу распознать, кто из них
победоносный де Амаль. Это был маленький денди с прямым носом и правильным
лицом. Я говорю "маленький", хотя роста он был не ниже среднего, потому что
уж очень мелкими были у него черты лица, миниатюрными руки и ноги, весь он
был хорошенький, приглаженный и нарядный, как кукла. Он был так элегантно
одет и причесан, такие отличные были на нем туфли, перчатки и галстук, что
он на самом деле выглядел очаровательно. Я высказала это мнение вслух,
воскликнув "Какой милый!", похвалила вкус Джиневры и спросила у нее, что, по
ее мнению, сделал де Амаль с драгоценными кусочками своего разбитого сердца
- может быть, поместил их во флакон духов или хранит в розовом масле? С
глубоким восхищением я отметила также, что руки у полковника не крупнее, чем
умисс Фэншо,а это весьма удобно,поскольку,в случае крайней
необходимости, он может надеть ее перчатки. Я сообщила ей, что без ума от
его прелестных кудрей, и призналась, что мне не хватает слов, чтобы выразить
восторг по поводу таких совершенств, как его низкий греческий лоб и изящная,
классическая форма головы.
- Ну, а если бы он был влюблен в вас? - с жестоким ликованием в голосе
попыталась ввести меня в искушение Джиневра.
- О боже! Какое это было бы блаженство! - заявила я, - но не будьте
столь бесчеловечны, мисс Фэншо, - внушать мне такие мысли - это то же самое,
что дать возможность несчастному отверженному Каину заглянуть в райские
кущи.
- Значит, он вам нравится?
- Так же, как конфеты, варенье, мармелад и оранжерейные цветы.
Джиневра одобрила мой вкус, так как обожала все перечисленные вещи и
легко поверила, что и я их люблю.
- А где же Исидор? - продолжала я. Признаться, мне, пожалуй, было
интереснее посмотреть на него, чем на его соперника, но Джиневра была так
поглощена мыслями о последнем, что не расслышала меня.
- Альфреда приняли здесь сегодня, - тараторила она, - благодаря
авторитету его тетки - баронессы де Дорлодо. Теперь, увидев его своими
глазами, вы, надеюсь, уже можете понять, почему я весь вечер в таком
приподнятом настроении, так удачно играла, оживленно танцевала, а сейчас
счастлива, как королева? Господи! Как забавно было бросать взгляды то на
одного, то на другого и сводить их обоих с ума.
- Но где же этот другой? Покажите мне Исидора.
- Не хочу.
- Но почему?
- Мне стыдно за него.
- По какой причине?
- Потому что, потому что (шепотом) у него такие... такие бакенбарды...
оранжевые, рыжие... ну вот!
- Итак, тайна раскрыта, - подвела я итог. - Все равно покажите его мне,
обещаю не падать в обморок.
Она оглянулась вокруг. В этот момент у нас за спиной послышалась
английская речь:
- Вы обе стоите на сквозняке, уйдите из коридора.
- Здесь нет сквозняка, доктор Джон, - заметила я, повернувшись.
- Она так легко простужается, - продолжал он, устремив на Джиневру
взгляд, полный беспредельной ласковости. - Она очень хрупкая, ее нужно
опекать - принесите ей шаль.
- Позвольте мне самой решать за себя, - высокомерным тоном заявила мисс
Фэншо. - Мне не нужна шаль.
- На вас тонкое платье, и вы не остыли еще после танцев.
- Вечные проповеди, - резко произнесла она, - вечные предостережения и
увещания.
Доктор Джон воздержался от ответа, но взгляд его выражал душевную боль.
Он слегка отвернул потемневшее и опечаленное лицо, но продолжал терпеливо
молчать. Я знала, где хранятся шали, побежала туда и принесла одну из них.
- Пока у меня хватит сил, она не снимет шали, - заявила я, набросив
шаль на ее муслиновое платье и плотно закутав ей шею и обнаженные руки. -
Это Исидор? - спросила я довольно свирепым шепотом.
Приподняв верхнюю губку,она улыбнулась и утвердительно кивнула
головой.
- Это и есть Исидор? - повторила я, тряхнув ее и испытывая желание
сделать это еще раз десять.
- C'est lui-meme*, - ответила она. - Как он груб по сравнению с
полковником! И потом, о небо!.. Эти бакенбарды!
--------------
* Он самый (фр.).
В это время доктор Джон уже отошел от нас.
- Полковник! Граф! - передразнила я. - Кукла... марионетка... карлик...
ничтожное создание! Камердинером ему быть у доктора Джона или мальчиком на
посылках! Возможно ли, чтобы этот благородный, великодушный джентльмен,
красивый,как волшебное видение, предлагал вам свою честную руку и
доблестное сердце, обещал защищать вашу ненадежную особу, ваш ленивый ум от
житейских бурь и бед, а вы бы от этого отказывались, глумились над ним,
терзали и мучили его! Какое право вы имеете поступать так? Кто дал вам его?
Откуда оно? Неужели оно зиждется только на вашей красоте, на розово-белом
цвете лица и золотистых волосах? Неужели из-за этого он положил сердце к
вашим ногам и дал вам возможность надеть ярмо ему на шею? Неужели за эту
цену отдает он вам свою привязанность, нежность, мысли, надежды, внимание,
свою благородную, искреннюю любовь? И вы всего этого не примете? Вы
презираете это? Нет, вы притворяетесь, вы неискренни - вы любите его, вы от
него без памяти, но насмехаетесь над его чувством, чтобы еще крепче
привязать его к себе, не правда ли?
- Вот еще! Как много вы говорите! Я не поняла и половины из того, что
вы сказали.
К этому моменту я успела увести ее в сад. Теперь я заставила ее сесть и
заявила, что не дам ей двинуться с места, пока она не признается, кого же
она, в конце концов, предпочитает - человека или обезьяну.
- Это его-то вы называете человеком, - промолвила она, - этого
рыжеволосого буржуа, откликающегося на имя Джон! - Cela suffit: je n'en veux
pas*. Полковник де Амаль - господин знатный и благородный, у него отличные
манеры и очаровательная внешность - бледное, интересное лицо, а волосы и
глаза настоящего итальянца. Кроме того, он великолепнейший собеседник,
вполне в моем вкусе - в нем нет чувствительности и степенности того,
другого; с ним я могу говорить как равная - он не докучает мне, не
надоедает, не утомляет меня всякими высокопарными рассуждениями и глубокими
страстями, а также своими познаниями, которые меня нисколько не интересуют!
Вот и все! Не держите меня так крепко!
--------------
* Хватит с меня, надоело (фр.).
Я несколько убавила силу, с которой держала ее, и она ринулась от меня
прочь. Я и не подумала преследовать ее.
Что-то заставило меня направиться к двери, ведущей в коридор, где я
рассчитывала еще раз взглянуть на доктора Джона, но увидела его на
ступеньках, спускающихся в сад, где он стоял, освещенный падавшим из окна
светом. Его стройную фигуру нельзя было спутать ни с чьей другой, ибо едва
ли среди собравшихся был еще один столь хорошо сложенный мужчина. Он держал
шляпу в руке, и его непокрытая голова, лицо и высокий лоб выглядели
поразительно красивыми и мужественными. Черты его лица не были ни тонкими,
ни нежными, как у женщин, но в них не было холодности, нескромности или
душевной слабости; хорошо очерченные, они не отличались теми изяществом и
симметрией, которые лишают лицо значительности. На лице его временами
отражалось много чувств, но еще больше таилось в глазах. Такое впечатление,
во всяком случае, производил он на меня. Пока я смотрела на этого человека,
меня охватило невыразимое удивление, я ощутила, что его нельзя не уважать.
Я не собиралась подходить или обращаться к нему, потому что для этого
мы были слишком мало знакомы. Раньше я смотрела на него из толпы гостей,
оставаясь для него незамеченной; сейчас, оказавшись с ним один на один, я
повернула прочь, но он явно искал меня, вернее, ту, с которой он меня
недавно видел, поэтому он спустился с лестницы и последовал за мной по
аллее.
- Значит, вы знакомы с мисс Фэншо? Мне не раз хотелось спросить у вас,
знаете ли вы ее.
- Да, знакома.
- Вы близки с ней?
- В той мере, в какой того желаю я.
- А что сейчас произошло между вами?
Мне захотелось, в свою очередь, задать ему вопрос: "Разве я сторож
ей?"{160}, но я воздержалась и ответила:
- Я хорошенько тряхнула ее и с радостью потрепала бы посильнее, но она
вырвалась и убежала.
- Окажите мне милость - присмотрите за ней сегодня и, в случае
необходимости, удержите от безрассудных поступков, она может, например,
разгоряченная танцами выбежать в сад.
- Раз вам так этого хочется, я могла бы, пожалуй, приглядеть за ней, но
она слишком любит поступать, как ей вздумается, чтобы подчиниться чужой
воле.
- Она еще так молода и простодушна, - возразил он.
- Для меня она остается загадкой.
- Неужели? - спросил он с нескрываемым интересом. - Почему?
- Мне трудно объяснить почему; особенно вам.
- Отчего - особенно мне?
- Видите ли, меня поражает ее равнодушие к вашему столь искреннему
дружескому расположению.
- Но она не имеет ни малейшего представления, как глубоко я ей предан.
Именно это мне никак не удается ей объяснить. Разрешите спросить, она
когда-нибудь говорила с вами обо мне?
- Часто, но называла вас "Исидор", и я лишь десять минут назад
обнаружила, что вы и "Исидор" одно и то же лицо. Тогда же, доктор Джон, я
узнала, что в этом доме ваше внимание давно уже привлекает мисс Фэншо. Что
она и есть тот магнит, который притягивает вас к улице Фоссет, что ради нее
вы осмеливаетесь войти в этот сад и искать шкатулки, брошенные в окно
соперниками.
- Так вы все знаете?
- Лишь то, что я вам сказала.
- Уже больше года как я постоянно встречаюсь с ней в свете. Я знаком с
ее приятельницей миссис Чамли,в доме которой вижусь с ней каждое
воскресенье. Но вернемся к вашим словам о том, что она часто говорила с вами
обо мне, называя меня "Исидор". Могу ли я, не вынуждая вас злоупотреблять ее
доверием, спросить, каким тоном вела она разговоры обо мне, какие чувства
сквозили в них? Мне, пожалуй, не терпится узнать, как же она ко мне
относится, эта неопределенность немного мучает меня.
- Знаете ли, она говорит каждый раз по-иному; она переменчива, как
ветер.
- Но все же вы можете составить какое-то общее представление?..
"Могу, - подумала я про себя, - но его нельзя передать вам. Кроме того,
скажи я, что она не любит вас, вы бы, я убеждена, не поверили этому".
- Вы молчите, - продолжал он, - стало быть, ничего утешительного
сообщить мне не можете. Ну, что ж поделаешь! Коль скоро она относится ко мне
с безразличием и даже неприязнью, значит, я не достоин ее.
- Неужели вы так не уверены в своих возможностях и ставите полковника
де Амаля выше себя?
- Де Амаль никого на свете не любит так безмерно, как я люблю мисс
Фэншо. Несомненно, я бы лелеял и охранял ее гораздо преданнее, чем он. Что
же касается де Амаля, боюсь, она находится в плену обманчивых иллюзий. Я
хорошо знаю, какова репутация этого человека, знаю о его прошлом, о его
неудачах. Он не достоин внимания вашей прелестной юной подруги.
- Моей "прелестной юной подруге" не мешало бы узнать обо всем этом и
понять или почувствовать, кто же достоин ее, - заявила я. - Если же ни
красота, ни разум не пригодятся ей для этой цели, значит, она заслуживает
сурового жизненного урока.
- Не слишком ли вы безжалостны?
- Да, я безжалостна, причем в вашем присутствии я стараюсь сдержать
себя. Послушали бы вы, как сурово я обхожусь с моей "прелестной юной
подругой", вы бы пришли в неописуемый ужас от отсутствия у меня мягкой
предупредительности по отношению к ее нежной натуре.
- Но ведь она так очаровательна, что невозможно обращаться с ней
строго. Вы, как и любая женщина старше ее, непременно должны ощущать своего
рода материнскую или сестринскую нежность к такой простодушной, чистой, юной
фее. Добрый ангел! Разве не прикипели вы к ней сердцем, когда она шепотом
доверяла вам свои безгрешные, наивные тайны? Какое вам выпало счастье! - И
он глубоко вздохнул.
- Нередко мне приходится довольно резко обрывать ее признания, -
заметила я. - Простите, доктор Джон, можно ненадолго переменить тему нашего
разговора? Как божественно прекрасен этот де Амаль! Что за нос - истинное
совершенство!Даже из глины не слепишь более красивого,прямого и
правильного носа. А его классический рот и подбородок! А величественная
осанка!
- Де Амаль - не только трус, но и невыносимый лицемер.
- Вы, да и любой человек, не обладающий изысканной утонченностью де
Амаля, должны так же восторженно поклоняться ему, как, вероятно, поклонялись
юному, грациозному Аполлону Марс и прочие не столь привлекательные божества.
- Безнравственный, непорядочный выскочка! - отрезал доктор Джон. -
Стоит мне только захотеть, и я в любой момент могу схватить его за пояс и
швырнуть в уличную канаву.
- Кроткий серафим! - не отступала я. - Какая жестокость! Не слишком ли
вы безжалостны, доктор Джон?
И тут я умолкла, ибо уже второй раз за этот вечер вышла из себя,
нарушила правила, которых всегда придерживаюсь, вела беседу необдуманно,
охваченная внезапным порывом.На мгновение прервав свою речь, чтобы
собраться с мыслями, я сама испугалась содеянного мною. Разве могла я
предвидеть утром того дня, что мне суждено вечером исполнять роль веселого
любовника в водевиле, а часом позже совершенно открыто обсуждать с доктором
Джоном обстоятельства его злополучного ухаживания и подсмеиваться над его
иллюзиями? С таким же успехом я могла бы предположить, что отправлюсь в
полет на воздушном шаре или в путешествие к мысу Горн!
Разговаривая,мысдоктором прогуливались по аллее итеперь
возвращались к дому; свет из окна вновь упал ему на лицо - он улыбался, но
глаза были грустны. Как мне хотелось, чтобы он обрел спокойствие духа! Как
было жаль, что он предается скорби, да еще по такому поводу! И это ему-то,
обладающему такими достоинствами, выпал жребий любить безответно! Тогда я
еще не ведала, что печаль, вызываемая превратностями судьбы, для некоторых
людей есть самое возвышенное состояние духа; не знала я и того, что
некоторые растения не источают аромата, пока их лепестки не смяты.
- Не грустите, не печальтесь, - прервала я молчание. - Если Джиневра
хоть сколько-нибудь ценит ваше к ней расположение, она непременно ответит на
ваше чувство - иного быть не может. Не теряйте бодрости и надежды, доктор
Джон. Кому же надеяться, если не вам?
Удивленный взгляд послужил ответом на эту речь, чего, следует признать,
я и заслуживала; в этом взгляде мне почудился даже оттенок неодобрения. Мы
расстались, и я вошла в дом, пребывая в довольно унылом настроении. Часы
пробили полночь, гости торопливо расходились - праздник закончился, в лампах
догорали фитили. Через час повсюду царили безмолвие и тишина. Я тоже лежала
в постели, но не спала. Мне было нелегко заснуть после такого беспокойного
дня.
Глава XV
ДОЛГИЕ ОСЕННИЕ КАНИКУЛЫ
После именин мадам Бек - целого дня веселья и развлечений, которому
предшествовали три недели подготовки, свободные от занятий, - и следующего,
тоже праздного, дня - наступило время расплаты - два месяца по-настоящему
напряженных и усердных занятий. Эти два месяца, завершающие annee scolaire*,
честно говоря, были единственными, когда приходилось работать не покладая
рук. На это время учителя, наставницы и пансионерки дружно взваливали на
себя основной груз подготовки к экзаменам, за которыми следовала раздача
наград. Кандидатки на получение таковых вынуждены были трудиться изо всех
сил, а учителя тоже должны были всерьез взяться за дело - подогнать
отстающих и, не жалея времени, хорошенько вышколить подающих надежды.
Предстояло устроить для приглашенных пышное зрелище, яркую и выразительную
выставку своих достижений, а для этой цели все средства были хороши.
--------------
* Учебный год (фр.).
Я почти не замечала, как работают мои коллеги, потому что у меня самой
было много дел; обязанности мои были отнюдь не легкими: мне надлежало вбить
примерно в девяносто голов знание английского, который представлялся им
самой сложной и трудной наукой, и приучить девяносто языков выговаривать
почти непроизносимые для них звуки - шепелявые и шипящие зубные нашего
островного наречия.
Настал день экзаменов. Страшный день! К нему готовились с особой
тщательностью,одевалисьмолчаибыстро-ничеговоздушного и
развевающегося, никакой белой кисеи, никаких голубых лент - костюм должен
быть строгим, закрытым, из плотной материи. На мою долю в этот день выпали,
как мне казалось, особые трудности - из всех учительниц именно на мои плечи
легло самое тяжелое бремя, самое мучительное испытание. Остальным не
предстояло вести экзамены по предметам, которые они преподавали, ибо эту
обязанность взял на себя профессор литературы, мосье Поль. Он, этот
диктатор, твердой рукой направлял движение нашей школьной колесницы и с
гневом отвергал помощь со стороны коллег. Даже сама мадам, явно желавшая
лично провести экзамен по своему любимому предмету - географии, - которому
искусно обучала, вынуждена была уступить своему деспотичному родичу и
подчиниться его указаниям. Он отстранил всех учителей, как мужчин, так и
женщин, и одиноко возвышался на экзаменаторском троне. Его раздражало, что
придется сделать одно исключение: он не мог справиться с экзаменом по
английскому языку идолжен был передать эту отрасль знаний в руки
англичанки, что он и сделал, но не без чувства забавной ревности.
Непрерывная борьба против самолюбия, которую он вел со всеми, кроме
самого себя, была прихотью этого толкового, но вспыльчивого и честолюбивого
коротышки. Ему очень нравилось покрасоваться перед публикой, но подобные
склонности у других вызывали в нем крайнее отвращение. Когда можно было, он
старался подавить и заглушить их у окружающих, когда же это ему не
удавалось, он клокотал, как кипящий чайник.
Вечером, накануне экзаменов, я, как и все учителя и пансионерки,
прогуливалась по саду. Мосье Эманюель присоединился ко мне в "allee
defendue"*: сигара в зубах, бесформенный, как обычно, сюртук, темный и
несколько устрашающий, кисть фески отбрасывает мрачную тень на левый висок,
черные усы топорщатся,как у разъяренной кошки, блеск голубых глаз
затуманен.
--------------
* Запретной аллее (фр.).
- Ainsi, - отрывисто произнес он, остановившись передо мной и лишив
меня возможности двигаться дальше, - vous allez troner comme une reine
demain - troner a mes cotes? Sans doute vous savourez d'avance les delices
de l'autorite. Je crois voir un je ne sais quoi de rayonnant, petite
ambitieuse!*
--------------
* Итак, вы намерены воссесть завтра на королевский престол рядом со
мной? Не сомневаюсь, что вы заранее упиваетесь предстоящей властью. Я
насквозь вас вижу, честолюбица вы эдакая! (фр.)
Однако он глубоко ошибался. Восторги или похвалы со стороны завтрашних
зрителей не могли волновать меня (и в самом деле не волновали) в той же
мере, что его. Не знаю, как все обернулось бы, если бы среди зрителей у меня
было столько друзей и знакомых, сколько у него, но тогда дело обстояло
именно так. Меня мало привлекала слава в границах школы. Меня удивляло и
продолжает удивлять, почему ему казалось, что эта слава греет и сверкает.
Он, по-видимому, слишком сильно тянулся к ней, а я, пожалуй, слишком слабо.
Впрочем, у меня тоже были свои прихоти. Мне нравилось наблюдать, как мосье
Эманюелем овладевает зависть - она как бы будоражила его жизненные силы и
поднимала дух, она отбрасывала причудливые блики и тени на его сумрачное
лицо и голубовато-фиалковые глаза (он обычно говорил, что черные волосы и
голубые глаза "une de ses beautes"*). Что-то привлекательное таилось и в его
гневе -непосредственном,искреннем, совершенно безрассудном, но не
лицемерном. Я не стала выказывать обиду за то, что он приписал мне подобное
самодовольство, а всего лишь спросила, когда будет экзамен по английскому
языку - в начале или в конце дня.
--------------
* Здесь: украшают его (фр.).
- Я как раз думаю, - ответил он, - устроить ли его в начале, когда
придут еще немногие и мало кто сможет удовлетворить ваше тщеславие, или
провести его в конце дня, когда все устанут и будут не в состоянии уделить
вам должное внимание.
- Que vous etes dur, Monsieur!* - ответила я, приняв горестный вид.
--------------
* Как резко вы говорите, мосье! (фр.)
- А с вами иначе нельзя. Вы из тех, кого нужно смирять. Знаю я вас,
знаю! Другие, когда видят, как вы проходите мимо, думают, что промелькнула
бесплотная тень, но я всего один раз внимательно рассмотрел ваше лицо, и
этого было достаточно.
- Вы довольны, что раскусили меня?
Он уклонился от прямого ответа и продолжал:
- Разве вы не радовались своему успеху в этом водевиле? Я наблюдал за
вами и уловил у вас на лице неутолимую жажду триумфа. Какой огонь засверкал
у вас в глазах! Не просто огонь, а пламя - je me tiens pour averti*.
--------------
* С вами надо поосторожней (фр.).
- Чувство, владевшее мною в тот вечер, размеры и силу которого -
простите меня,сударь,нояне могу смолчать -вы чрезвычайно
преувеличиваете,носило чисто отвлеченный характер. Водевиль был мне
совершенно безразличен. Более того, мне была крайне неприятна моя роль в
спектакле, и я не испытывала ни малейшего расположения к сидевшей в зале
публике. Наверное, это хорошие люди, но я-то никого из них не знаю. Какой
интерес составляют они для меня? Зачем мне завтра вновь появляться перед
ними? Ведь этот экзамен для меня не что иное, как тягостная обязанность, от
которой мне хочется поскорее избавиться.
- Хотите, я освобожу вас от нее?
- С радостью, если только вы не боитесь неудачи.
- Но я непременно потерплю неудачу, ведь я знаю по-английски всего три
фразы и несколько отдельных слов - например, сонсе, люна, звиозды, est-ce
bien dit?* По-моему, лучше всего было бы вообще отказаться от экзамена по
английскому языку, а как вы думаете?
--------------
* Ну как, хорошее у меня произношение? (фр.)
- Если мадам не будет возражать, то я согласна.
Он молчал, куря сигару. Потом внезапно повернулся ко мне со словами
"Donnez-moi la main"*, и тут же досада и зависть исчезли у него с лица, и
оно осветилось безграничной добротой.
--------------
* Дайте мне вашу руку (фр.).
- Мы больше не соперники, а друзья! - провозгласил он. - Экзамен
непременно состоится, и, вместо того чтобы досаждать и мешать вам, - к чему
я минут десять тому назад был склонен, потому что пребывал в дурном
расположении духа, а это случается со мной с самого детства, - я всеми
силами буду помогать вам. Ведь вы здесь чужая, вы одиноки и должны при этом
проложить себе дорогу в жизни и обеспечить свое существование, поэтому было
бы совсем неплохо, чтобы вас получше узнали. Итак, мы будем друзьями! Вы
согласны?
- Я была бы счастлива, мосье. Мне гораздо важнее иметь друга, чем
добиться триумфа.
- Pauvrette!* - произнес он и ушел.
--------------
* Бедняжка! (фр.)
Экзамен прошел успешно, мосье Поль сдержал слово и сделал все, чтобы
мне было легче исполнить мой долг. На следующий день раздавали награды, это
тоже прошло благополучно; школьный год завершился, ученицы разъехались по
домам - начались долгие осенние каникулы.
Ох, уж эти каникулы! Забуду ли я их когда-нибудь? Думаю, что нет. Мадам
Бек в первый же день уехала на побережье, где уже находились ее дети; у всех
трех учительниц были родители или друзья, к которым они и отправились;
учителя-мужчины тоже устремились прочь из города - одни поехали в Париж,
другие в Бумарин; мосье Поль направился в Рим. В доме остались только я,
одна прислуга и несчастная слабоумная девочка, которую мачеха, жившая где-то
в далекой провинции, не желала брать на каникулы домой.
Сердце словно остановилось у меня в груди, мною овладела глубокая
тоска. Как медленно тянулись сентябрьские дни, какими они были грустными и
безжизненными! Каким огромным и пустым казался этот дом! Каким мрачным и
заброшенным выглядел сад, покрытый пылью ушедшего городского лета. Я плохо
представляла себе, как проживу предстоящие два месяца. Грусть и печаль
поселились во мне еще задолго до начала каникул, а теперь, когда я оказалась
свободной от работы, настроение мое стало стремительно ухудшаться. Наверное,
будущее не сулило надежды, не обещало покоя, не склоняло меня к тому, чтобы
радипредстоящего благоденствия сносить сегодняшнее зло.Меня часто
одолевало грустное безразличие к жизни, когда я теряла веру, что со временем
достигну той цели, к которой стремится всякий человек. Увы! Теперь,
располагая достаточным досугом, чтобы всмотреться в жизнь так, как это
следует делать людям в моем положении, я обнаружила, что нахожусь среди
бескрайней пустыни, где нет ни песчаных холмов, ни зеленых полей, ни пальмы,
ни оазиса. Мне не были ведомы надежды, которые питают и увлекают юных, и я
не смела даже помышлять о них. Если временами они стучались ко мне в сердце,
я воздвигала перед ними непреодолимые препятствия. Когда же они, отвергнутые
мною, отступали, я нередко заливалась горькими слезами, но иначе поступить
не могла, ибо нельзя было обольщать сердце надеждами, ибо я смертельно
боялась греха самонадеянности.
Вы, вероятно, готовы прочесть мне длинную проповедь, набожный читатель,
по поводу того, что я здесь написала, да и вы, моралист, а заодно и вы,
строгий философ, не прочь бы разбранить меня; вы же, стоик, нахмуритесь, вы,
циник, усмехнетесь, а вы, эпикуреец, расхохочетесь. Ну что ж, каждый из вас
да поступит по-своему. Я приемлю все: выговор, хмурый вид, усмешку и хохот.
Возможно, вы правы, а может быть, окажись вы в моих обстоятельствах, вы бы
не избежали моих ошибок. Так или иначе, но первый месяц оказался для меня
долгим, печальным и тягостным.
Моя подопечная была по-своему счастлива. Я делала все, чтоб держать ее
в сытости и тепле, а ей ничего и не нужно было, кроме еды и солнечных лучей
или горящего камина. В ней сочетались слабые способности со стремлением к
неподвижности: ее мозг, глаза, уши и душа пребывали в блаженной дремоте, они
не могли воспрянуть ото сна и обратиться к какой-нибудь деятельности,
поэтому верхом наслаждения для нее был полусон.
Первые три недели каникул держалась жаркая, ясная и сухая погода, но на
третьей и четвертой прошли дожди и грозы. Не знаю, почему эта перемена так
мучительно повлияла на меня, почему неистовая буря и ливень сдавили мне
сердце так сильно, как никогда не бывало в спокойную погоду, но я пришла в
такое состояние, при котором мои нервы уже еле-еле справлялись с тем, что им
приходилось переносить в течение многих дней и ночей в этом огромном
пустынном доме. Как молила я Провидение ниспослать мне утешение и защитить
меня! С каким ужасом я все сильнее убеждалась в том, что Фортуна - мой
вечный враг, и я никогда не умиротворю ее. Я не роптала в душе на
немилосердие или несправедливость всевышнего; я пришла к выводу, что в его
святом предначертании судеб человеческих некоторым выпала жизнь, полная
тяжких страданий, и что я, в какое бы отчаяние ни приводила меня эта мысль,
принадлежу к их числу.
Мне несколько полегчало, когда тетка несчастной дурочки, добрая старая
женщина, в один прекрасный день приехала и забрала с собой мою странную и
слабоумную товарку. Временами мне бывало очень тяжело с этим жалким
созданием: ее невозможно было вывести за пределы сада и нельзя было оставить
ни на минуту одну, ибо ее убогий разум, как и тело, был изуродован и мог
статьпричинойбольшогонесчастья.Некоторые дурныесклонности и
бессмысленная злобность требовали неусыпной бдительности. Поскольку она
говорила очень редко и обычно целыми часами сидела на месте,тупо
уставившись в одну точку и делая неописуемо уродливые гримасы, я словно жила
в одной клетке с диким животным, а не рядом с человеческим существом. Кроме
того, некоторые детали ухода за ней требовали выдержки больничной сиделки,
поэтому иногда мне изменяла твердость духа. Вообще-то эти обязанности должна
была бы исполнять не я, а прислуга, но ее отпустили и в предотъездной
суматохе забыли найти ей замену. Эти испытания были не самыми легкими в моей
жизни, но, какими бы унизительными и удручающими они ни были, душевные муки
опустошали и изнуряли меня гораздо сильнее. Уход за больной часто лишал меня
аппетита, и я, вместо того чтобы поесть, в изнеможении выбегала во двор, где
свежий воздух и вода из родника или фонтана спасали меня от обморока. И все
же из-за этих мучений у меня не разрывалось сердце, глаза не наполнялись
слезами и горячие, как расплавленный металл, слезы не обжигали щеки.
Когда больная девочка уехала, я получила возможность выходить из дома.
Сначала у меня не хватало смелости отлучаться далеко от улицы Фоссет, но со
временем яне раз добиралась до городской заставы и,миновав ее,
отправлялась вдальний путь по дорогам,бегущим через поля,мимо
католического и протестантского кладбищ, мимо сельских усадеб, а потом через
рощицы, по тропинкам - сама не знаю куда. Непреодолимая сила толкала меня
вперед, лихорадочное возбуждение не давало мне остановиться. Одиночество, в
котором я пребывала, будило во мне чувство острейшего духовного голода.
Нередко я бродила целый день - сначала под палящим дневным солнцем, потом в
вечерней мгле - и возвращалась домой, когда всходила луна.
Совершая одинокие прогулки, я иногда старалась представить себе, чем
занимаются сейчас мои знакомые. Вот - мадам Бек на морских купаниях в
веселом обществе своих детей, матери и целого отряда друзей, приехавших сюда
же на отдых. Зели Сен-Пьер в Париже, у родных, другие учителя - у себя дома.
А вот - Джиневра Фэншо, которую какие-то родственники взяли в приятное
путешествие на юг. Мне представлялось, что она - самая счастливая из всех.
Путь ее пролегал по красивейшим местам: для нее светило сентябрьское солнце,
согревая ласковыми лучами плодородные равнины, на которых зрели хлеба и
виноград. Для нее всходила прозрачно-золотистая луна над синеющими на
горизонте холмами.
Но все это не имело значения: меня тоже грело осеннее солнце, я тоже
видела луну над полями, но при этом ко мне подкрадывалось желание найти
убежище в земле, под дерном, куда не проникнет ни солнечный, ни лунный свет,
ибо солнце и луна не поддерживали моих жизненных сил и я не могла
подружиться с ними или отдать им свою любовь. А вот Джиневра обладала такой
натурой,которая непрерывно посылала ейновые силы иподдерживала
способность наслаждаться жизнью, радоваться наступлению дня и благоуханию
ночи; наверное, самый милосердный из всех добрых гениев, охраняющих род
человеческий, осенял ее крылом и склонялся над ее главой. Джиневру всегда
сопровождала Истинная Любовь, она никогда не оставалась одна. Неужели она не
ощущала присутствия любви? Мне это казалось невозможным, я не могла
представить себе подобную бесчувственность. Мне чудилось, что она таит в
душе благодарность, что сейчас любит скрытно, но со временем откроет, как
сильна ее любовь; перед моим мысленным взором вставал ее верный друг, лишь
догадывающийся о ее робком чувстве, но находящий утешение и в этой догадке.
Я верила, что их соединяет магнетическое родство душ, тонкая струна
взаимопонимания, которая не рвется, даже когда они разделены расстоянием в
сотни миль, и передает от одного к другому просьбы и желания. Постепенно
Джиневра превратилась в моем воображении в некую героиню. Однажды, заметив
это странное преображение, я подумала: "По-видимому, у меня начинается
нервное переутомление,слишком исстрадался мой мозг,он приходит в
болезненное состояние - что мне делать? Как уберечь себя от беды?"
И действительно, в моих обстоятельствах невозможно было оставаться
здоровой. В конце концов глубочайшее уныние, тянувшееся целыми сутками,
завершилось телесным недугом, и я слегла. Как раз в это время пришла к концу
золотая осень и наступило равноденствие с его страшными грозами. В течение
девяти темных дождливых, оглушающе бурных дней, ошеломленная воем урагана,
лежала я в лихорадке и странном нервном возбуждении. Сон не шел ко мне. По
ночам я вставала, искала его, умоляла посетить меня. Ответом был лишь скрип
окна или завывание ветра - сон не приходил!
Нет,я ошибаюсь:однажды он посетил меня,но был разгневан.
Раздраженный моими назойливыми просьбами,он наказал меня кошмарными
видениями. Судя по бою часов на соборе Иоанна Крестителя, это сновидение
продолжалось не долее пятнадцати минут, но даже короткого промежутка времени
оказалось достаточно для того, чтобы подвергнуть меня невыносимым страданиям
и наслать на меня нечто, не имеющее названия, но такое страшное, вселяющее
такой ужас, какой может вызвать лишь пришелец из другого мира. Между
двенадцатью и часом ночи у губ моих появилась откуда-то чаша - темная,
прочная,странной формы, до краев наполненная бурлящей жидкостью из
бездонного и безграничного моря.Ни одно страдание,предназначенное
смертному,ниспосланное ему в измеримом количестве,рассчитанное на
ограниченное во времени действие, нельзя сравнить с мукой, испытанной мною
от этого напитка. Испив его и проснувшись, я решила, что наступил мой конец,
но когда я пришла в себя, меня охватила ужасная дрожь и непреодолимое
желание позвать кого-нибудь на помощь. Но я знала, что никто не услышит
моего отчаянного призыва - Готон спала далеко, в мансарде, - и я в кровати
стала на колени. Прошло несколько невероятно мучительных часов, которые
окончательно истерзали и подавили мой разум. Думаю, что из всех кошмаров той
ночи самый жуткий я пережила в эти минуты. Мне мерещилось, что почивший
горячо любимый человек, который при жизни преданно любил меня, встретил меня
как чужой где-то в незнакомом месте, и душа моя, недоумевая, что же будет
дальше, разрывается от невыразимого отчаяния. Казалось бы, у меня нет
никаких оснований хотеть исцеления и возвращения к жизни,но самым
невыносимым из всего, выпавшего на мою долю той ночью, был безжалостный и
надменный голос, которым смерть приглашала меня предстать перед еще не
изведанными страданиями. Пытаясь вознести молитву, я не могла промолвить
ничего, кроме этих слов: "Я несчастен и истлеваю с юности; несу ужасы твои и
изнемогаю".
Так оно и было на самом деле.
На следующее утро, войдя ко мне с чаем, Готон постаралась убедить меня
вызвать врача, но я отказалась, так как считала, что врач не может помочь
мне.
Однажды вечером, находясь в здравом уме и твердой памяти, я, шатаясь от
слабости, встала и оделась. У меня не было больше сил выносить одиночество и
давящую тишину длинного дортуара: мертвенно-белые постели превращались в
привидения, а каждое изголовье приняло вид огромного выцветшего от времени
черепа, в зияющих глазницах которого таились мертвые сны древних и более
могущественных, чем мы, поколений. Тот вечер бесповоротно убедил меня в том,
что Судьба тверда, как камень, а Надежда - вымышленный кумир, слепой,
бесстрастный, с душой из гранита. Я чувствовала также, что испытание,
которому подверг меня создатель, приближается к высшей точке и мне предстоит
обороняться собственными пылающими, слабыми, дрожащими руками. За окном все
еще лил дождь и дул ветер, но, как мне показалось, несколько милосерднее,
чем днем. Спускались сумерки, и я надеялась, что они благотворно повлияют на
мое состояние; через окно я видела низко плывущие ночные тучи, подобные
приспущенным знаменам.Мне верилось,что в этот час отец небесный
ниспосылает любовь и сочувствие всем страждущим на земле; давящая тяжесть
ночного кошмара ослабла, невыносимая мысль, что меня никто не любит и никто
обо мне не заботится, начала отступать перед надеждой на лучшее; я ощутила
уверенность, что надежда засияет ярче, если я уйду из-под крыши этого дома,
которая давила на меня как надгробный камень, и отправлюсь за пределы
города, к одному мирному холму, возвышающемуся далеко в полях. Закутавшись в
плащ (значит, я не была в бреду, раз сообразила, что нужно одеться
потеплее), я покинула дом. Проходя мимо одного из храмов, я остановилась,
ибо мне почудилось, что звон его колоколов приглашает меня к вечерней
службе, и я вошла. Как хлеб голодному, был мне тогда необходим любой
священный обряд богослужения, любая возможность обратиться с молитвой к
богу. Я преклонила колени на каменном полу рядом с другими молящимися. Это
был старинный величественный собор; свет, льющийся сквозь витражи, окрашивал
царивший в нем полумрак не в золотистые, а в багряные тона.
Молящихся было мало, так как служба окончилась и половина прихожан
разошлась. Вскоре я поняла, что оставшиеся готовятся к исповеди. Я не
шелохнулась. Все двери церкви тщательно затворили, и на нас спустилась
благостная тишина и строгий полумрак. После безмолвной молитвы одна из
кающихся грешниц приблизилась к исповедальне. Я наблюдала за происходящим.
Она шепотом исповедалась в грехах и получила шепотом же произнесенное
отпущение, после чего, успокоенная, вернулась к нам. Потом к исповедальне
направилась следующая женщина, за ней еще одна. Бледная дама, стоявшая на
коленях рядом со мной, обратилась ко мне тихим, ласковым голосом: "Идите
теперь вы, я еще не совсем готова".
Я машинально поднялась с колен и послушно направилась к исповедальне. Я
отчетливо сознавала, что собираюсь делать, мой мозг мгновенно оценил
значение предстоящего поступка, и я решила, что подобный шаг не усугубит
моих страданий, а может быть, напротив, несколько успокоит меня.
Священник, сидевший в исповедальне, не взглянул на меня, а лишь
приблизил ухо к моим губам. Возможно, он был добрым человеком, но эта
обязанность стала для него своего рода формальностью, и исполнял он ее
бесстрастно, как нечто привычное. Я немного растерялась, ибо не знала, с
чего нужно начинать исповедь{171}, поэтому вместо принятого введения я
просто сказала: "Mon pere, je suis Protestante!"*.
--------------
* Отец мой, я протестантка! (фр.)
Он сразу повернулся ко мне.Он явно не принадлежал к местным
священникам, лица которых почти всегда отмечены печатью подобострастия; по
профилю и форме лба я тотчас определила, что он француз, и хотя он был
немолод и сед, мне показалось, что он сохранил чуткость и силу восприятия.
Он мягко спросил меня, почему я, протестантка, решила обратиться к нему,
католическому священнику.
Я ответила, что погибаю из-за невозможности получить от кого-нибудь
совет или слова утешения. Я поведала ему, что несколько недель прожила в
полном одиночестве, тяжело болела, а теперь на душе у меня лежит такой
нестерпимый гнет скорби, которого я уже долее не могу нести.
- Вы совершили грех или преступление? - спросил он несколько испуганно.
Я успокоила его, постаравшись, как могла понятнее, коротко описать мои
обстоятельства.
Налице унего появилось выражение задумчивости,удивления и
растерянности.
- Вы застали меня врасплох, - проговорил он, - никогда у меня не было
подобного случая. Мы привыкли к раз и навсегда установленному порядку, а вы
внесли смятение в обычный ход исповеди. Я не чувствую себя готовым дать
совет, который помог бы вам в вашем положении.
Я и сама не предполагала, что он окажется готовым к этому, но мне
помогло и то, что я получила возможность поведать хоть часть своих
сокровенных и давно таимых страданий человеку мыслящему и чувствующему, к
тому же в сане священника, который никому не расскажет об услышанном. Все
это успокоило и утешило меня.
- Теперь мне нужно уйти, отец? - спросила я сидевшего в молчании
священника.
- Дочь моя, - произнес он ласковым голосом, и я окончательно убедилась,
что он добрый человек, ибо в глазах его светилось сострадание, - сейчас вам
лучше уйти, но хочу уверить вас, что ваш рассказ поразил меня. Исповедь,
подобно другим обрядам, при многократном повторении превращается в нечто
формальное и обыденное. Вы же пришли сюда и открыли свою душу, а такое
случается редко. Я бы охотно поразмыслил над вашей историей не только
теперь, но и у себя в молельне. Если бы вы принадлежали к нашей вере, я бы
знал, что вам сказать - столь потрясенная душа может обрести покой лишь в
лоне уединения и в беспрекословном исполнении канонов благочестия. Известно,
что этот мир не может принести успокоение натурам,подобным вашей.
Праведники велели таким, как вы, кающимся грешникам, приблизиться к царству
божию путем покаяния, самоотречения и добрых дел. Слезами омывают они в этой
бренной жизни еду и питье - слезный хлеб и слезную воду{172}, вознаграждение
же обретут лишь в мире ином. Лично я убежден в том, что видения, которые
причиняют вам тягостные страдания, ниспосланы богом для того, чтобы вернуть
вас в лоно истинной церкви. Вы созданы для нашей веры; уверяю вас, только
наша вера может исцелить и поддержать вас; протестантство, по сути своей,
слишком сухо, холодно и прозаично для вашей натуры. Чем глубже я вникаю в
этот предмет, тем яснее вижу, что протестантство нарушает исконный порядок
вещей. Ни в коем случае не хочу потерять вас из виду. А сейчас ступайте,
дочь моя, но не забудьте вернуться ко мне.
Я поднялась и поблагодарила его. Я уже уходила, когда он сделал мне
знак остановиться.
- Вам не следует приходить в этот храм, - сказал он, - видно, что вы
больны, а здесь очень холодно. Приходите лучше ко мне домой, я живу (и он
дал мне свой адрес). Буду ждать вас завтра в десять часов утра.
Я ограничилась поклоном в ответ на это приглашение и, опустив вуаль и
плотно запахнув плащ, бесшумно вышла из собора.
Уж не думаете ли вы, читатель, что я намеревалась вновь пожаловать к
этому достойному священнику? Скорее я бы решилась ввергнуть себя в пещь
вавилонскую!{173} Этотсвященник располагал средствами,которыми мог
воздействовать на меня, он был от природы наделен чувствительной французской
добротой, коей я, что мне самой было хорошо известно, могла бы легко
поддаться. Не питая уважения к некоторым видам человеческих привязанностей,
я, однако, не могла полагаться на то, что у меня хватит сил противостоять
тем из них, которые обладают хоть тенью искренности. Если бы я вновь
посетила его, он постарался бы открыть мне все мягкое, нежное и утешающее,
что содержится в бесхитростных католических суевериях. Потом он попытался бы
заронить мне в душу искру стремления к добрым делам и раздувать ее до тех
пор, пока из нее не возгорится пламя фанатизма. Не знаю, чем все это
кончилось бы. Все мы понимаем, что в некоторых случаях обладаем достаточной
силой,чтобы противостоять нажиму, но во многих - не способны ему
сопротивляться: вполне возможно, что, посети я дом 10 по улице Волхвов в
назначенный день и час, я бы сейчас не писала это еретическое повествование,
а перебирала бы четки в келье какого-нибудь монастыря кармелиток{173} на
бульваре Креси в Виллете. В этом кротком священнике было что-то от
Фенелона{173}, и каковы бы ни были его братья по вере, как бы я ни
относилась к его церкви и вероисповеданию (а мне не нравится ни то ни
другое), о нем я сохраню навсегда благодарное воспоминание. Он был добр ко
мне, когда я очень нуждалась в доброте, он сотворил благо по отношению ко
мне. Да благословит его господь.
Сумерки уступили место ночи, и, когда я вышла из темного храма, на
улицах уже горели лампы. Я почувствовала, что в состоянии вернуться домой;
необузданное стремление вдохнуть осеннего ветра на холме,далеко за
городской стеной, ослабло. Разум восторжествовал, подавив этот властный
порыв, и я повернула, как мне казалось, на улицу Фоссет. Но очутилась я в
незнакомой старинной части города с множеством узких улочек, застроенных
живописными ветхими домиками. Я была слишком слаба, чтобы быстро собраться с
мыслями, и слишком беззаботно относилась к собственному благополучию и
безопасности,чтобы соблюдать осторожность,поэтому я растерялась и
запуталась в лабиринте каких-то переулков. Заблудившись, я не решалась
спросить дорогу у прохожих.
Гроза, немного затихшая при заходе солнца, принялась наверстывать
упущенное. С северо-запада на юго-восток низко мчались вихревые потоки
ветра, они приносили то водяную пыль, то острый, колющий град; ветер был
холодный ипронизывал меня до костей.Янаклоняла голову,чтобы
противостоять ему, но он толкал меня назад. Душа моя не сдавалась в этой
борьбе, мне лишь хотелось иметь крылья, чтобы вознестись выше ветра,
опереться на него крыльями, мчаться вместе с ним, вместе сметать преграды на
нашем пути. Внезапно я почувствовала, что замерзаю и теряю силы. Я
попыталась добраться до подъезда стоявшего поблизости большого дома, но в
глазах у меня потемнело, и фасад дома, увенчанный высоким шпилем, растаял в
воздухе. Вместо того чтобы опуститься на ступеньки, я, как мне почудилось,
стремглав полетела куда-то в пропасть. Больше ничего не помню.
Глава XVI
ТОВАРИЩ ЮНЫХ ДНЕЙ{175}
Где пребывала моя душа во время последовавшего забытья - не ведаю. Что
она лицезрела, где витала, она сохранила в тайне, которую ни разу не
приоткрыла даже перед Памятью, приводя в недоумение мою фантазию своим
нерушимым молчанием. Может быть, она вознеслась горе, узрела в вышине свое
грядущее вечное пристанище, и в ней вспыхнула надежда остаться в нем, коль
скоро ее тягостный союз с телом наконец расторгнут. Но быть может, ее чаяния
развеял ангел, приказавший ей покинуть преддверие царства небесного, и,
увлекая ее, рыдающую, вниз, направил эту дрожащую и возмущенную душу к
воссоединению с той убогой, холодной и забытой формой, слитность с которой
ее несказанно утомила.
С уверенностью могу сказать, что возвращение души моей в ее темницу
сопровождалось болью, сопротивлением, стонами и лихорадочной дрожью. Трудно
было вновь соединить разведенных супругов - Дух и Материю, они встретили
друг друга не объятием, а жестокой борьбой. Ко мне вернулось зрение, но все
виделось мне алым, словно плавающим в крови; пропавший на время слух
внезапно обрушил на меня оглушительные, как гром, звуки; сознание воскресало
в муках: в смятении я села на постели, недоумевая, в каком месте и среди
каких странных существ я нахожусь. Сначала я ничего не узнавала - не
постигала, что стена - это стена, а лампа - лампа. После всего пережитого
мне следовало бы воспринимать то, что мы называем призраком, столь же легко,
сколь я воспринимала самые обыденные вещи, - хочу сказать этим, что все, на
чем останавливался мой взор, казалось мне призрачным. Но вскоре органы
чувств стали вновь исполнять свои обязанности, и машина жизни возобновила
привычную, четкую работу.
Однако я все еще не могла понять, где я нахожусь, и лишь по прошествии
некоторого времени осознала, что меня унесли с того места, где я упала, что
я уже не лежу на ступеньках, а ночь и гроза остались где-то за стенами
комнаты. Значит, меня внесли в дом, но что это за дом?
Мне в голову, естественно, мог прийти только пансион на улице Фоссет. В
полусне я пыталась разобраться, в какой я комнате - в большом дортуаре или в
одной из маленьких спален. Меня смущало, что я не могу обнаружить ничего из
утвари, которую я привыкла видеть в спальнях пансиона: исчезли пустые белые
постели и длинный ряд больших окон. "Не в комнату же мадам Бек, - подумала
я, - меня поместили!" И тут мой взгляд упал на мягкое кресло, обитое синей
камкой. Постепенно я стала различать и другие стулья с мягкими сиденьями,
обтянутыми этой же тканью, и в конце концов мне удалось охватить взглядом
всю уютную гостиную - огонь в очаге, ковер с ярко-синими узорами на
коричневом фоне, светлые стены с бордюром из нежных голубых незабудок,
переплетенных с несметным множеством золотых листьев и завитков. Зеркало в
золоченой раме заполняло простенок между двумя окнами,занавешенными
широкими сборчатыми шторами из синей камки. В зеркале я увидела, что лежу не
на кровати, а на кушетке. Я была похожа на призрак: огромные ввалившиеся
глаза, лицо, столь худое и мертвенно-бледное, что волосы казались более
темными, чем были в действительности. Не только вещи, но и расположение окон
и дверей ясно указывали на то, что это чужая комната в чужом доме.
Неменее ясным было ито,что сознание мое еще несовсем
восстановилось, так как мне начало мерещиться, что я уже некогда видела это
синее кресло, кушетку с изголовьем в виде свитка, круглый стол в середине
комнаты, покрытый синей скатертью с узорами из осенних листьев. Но больше
всего мне были знакомы две подставки для ног с вышитыми чехлами, а также
стул черного дерева, мягкое сиденье и спинка которого тоже были вышиты
букетиками ярких цветов на темном фоне.
Пораженная этим открытием, я продолжала осмотр. Как ни странно, но
обнаружилось, что меня окружают старые знакомцы, из каждого уголка мне
улыбались "товарищи юных дней". Над камином висели две овальные миниатюры,
где я тотчас узнала жемчужины на высоких напудренных прическах, бархотки на
белых шейках, словно ветром раздуваемые муслиновые шарфы, рисунок кружев на
манжетах. На каминной полке стояли две фарфоровые вазы, маленькие чашечки,
оставшиеся от чайного сервиза, гладкие, как эмаль, и тонкие, как яичная
скорлупа, а в центре под стеклянным колпаком - небольшая алебастровая
скульптурная группа в классическом стиле. Я могла бы не глядя, подобно
ясновидящей, перечислить особенности всех этих вещей - все пятнышки и
трещины. Но самым удивительным было то, что предо мной оказалась пара
каминных экранов с затейливыми рисунками карандашом, исполненными в стиле
штриховой гравюры. У меня разболелись глаза, когда я вспомнила, как они
часами следили за старательно движущимся штрих за штрихом, надоевшим,
нетвердым карандашом в этих, теперь костлявых, как у скелета, пальцах.
Где я? В какой точке земного шара? Какой сейчас год от рождества
Христова? Ведь все описанные вещи относятся к давнему прошлому и к далекой
стране. Я попрощалась с ними десять лет тому назад, когда мне было
четырнадцать лет, и с тех пор с ними ни разу не встречалась. И тут я с
трудом выдохнула: "Где я?"
Не замеченная мною ранее фигура шевельнулась, встала и подошла ко мне.
Фигура эта совершенно не гармонировала со всем окружающим, что еще больше
усугубляло загадочность происходящего. Это была всего лишь сиделка из
туземок в шаблонном чепце и простом ситцевом платье. Она не говорила ни
по-французски, ни по-английски, поэтому я не могла ничего узнать от нее или
понять, что она говорит на своем наречии. Но она окропила мне виски и лоб
прохладной ароматической водой, взбила подушки, на которых я лежала,
показывая знаками, что мне нельзя разговаривать, и вновь заняла свое место
около моей кушетки.
Она была занята вязанием и поэтому не смотрела на меня, я же не сводила
с нее глаз. Меня чрезвычайно интересовало, как она попала в этот дом и какое
имела отношение к поре моего детства и к тем местам, где я его провела. Еще
больше волновало меня, что связывает теперь меня с этой эпохой и этими
местами.
Однако я была слишком слаба, чтобы глубоко проникнуть в тайну сию, и
старалась убедить себя, что все это ошибка, сон, приступ лихорадки; и все же
я понимала, что не ошибаюсь, не сплю и нахожусь в здравом уме. Я предпочла
бы, чтобы в комнате не было так светло и я бы лишилась возможности столь
отчетливо видеть картинки, узоры, экраны и вышитую обивку стула. Все
предметы, а также отделанная синей камкой мебель были до мелочей такими же,
как и те, которые я столь ясно помнила и с которыми постоянно соприкасалась
в гостиной моей крестной в Бреттоне. Изменилась лишь, как мне казалось, сама
комната - ее расположение и размеры.
Мне вспомнилась история Бедр-ад-дина Хасана{178}, которого во сне джинн
перенес из Каира к вратам Дамаска. Может быть, во время грозы, которой я не
смогла противостоять, некий дух простер ко мне темное крыло, подобрал меня с
паперти храма и, "взмыв высоко в поднебесье", как говорится в восточной
сказке, перенес через моря и океаны и тихо положил у нашего очага в доброй
старой Англии? Увы, нет! Мне было точно известно, что огонь этого очага
больше не горит для своих лар{178}, он давно погас, а домашние боги
отправились в другие края.
Сиделка взглянула на меня и, заметив, что глаза у меня широко открыты,
и, вероятно, уловив в них тревогу и возбуждение, отложила вязанье. Она на
мгновение задержалась у небольшого умывальника, налила в стакан воды и
накапала капли из пузырька, а затем подошла ко мне. Что это за темное
снадобье она мне предлагает? Волшебный эликсир или магический напиток?
Но спрашивать было поздно - я уже залпом проглотила его, не оказав
сопротивления. Волна покоя ласково коснулась моего мозга, она росла и
становилась все нежнее,заливая меня теплом,более мягким, чем от
успокоительного бальзама. Боль покинула тело, мышцы онемели. Я потеряла
способность двигаться, но не страдала от этого, ибо шевелиться мне не
хотелось. Я видела, как добрая сиделка встала, чтобы заслонить лампу
экраном, но уже не заметила, как она вернулась на место, потому что заснула
мертвым сном.
Я проснулась и - вот чудо! - обнаружила, что все опять изменилось.
Вокруг царил дневной свет, правда, был он не ласкающим, как летом, а серым и
хмурым, какой бывает в промозглые дни осени. Я почувствовала уверенность,
что нахожусь в пансионе - тот же ливень стучал в окно, так же порывы ветра
раскачивали деревья, и, следовательно, за домом - тот же сад, такой же
холод, та же белизна, то же одиночество. Вокруг все бело оттого, что меня
отделяет от окружающего белый полотняный полог, закрывавший кровать, на
которой я теперь лежала.
Я раздвинула его и выглянула наружу. Глаза мои, ожидавшие увидеть
длинную, большую, побеленную комнату, заморгали от удивления, когда перед
ними оказался небольшой кабинет со стенами цвета морской волны. Вместо пяти
высоких,незанавешенных окон-высокое решетчатое окно,прикрытое
муслиновыми фестончатыми занавесками;вместо двухдесятков маленьких
умывальников из крашеного дерева с тазами и кувшинами - туалетный столик,
наряженный, как дама перед балом, во все белое с розовой отделкой. Над ним -
большое, хорошо отшлифованное зеркало, а на нем - миленькая подушечка для
булавок с кружевными оборками. Туалет, небольшое, низкое кресло, обтянутое
ситцем с зелеными и белыми узорами, умывальник, покрытый мраморной доской,
на которой стояли разные принадлежности для умывания из светло-зеленого
фаянса, - все это очень подходило к маленькой комнатке.
Признаюсь, читатель, я испугалась! Вы спросите, почему? Что было такого
в простой и довольно уютной спаленке, чтобы напугать даже самого робкого
человека? А вот что - все эти предметы не могли быть настоящими, осязаемыми
креслами, зеркалами и умывальниками, нет, это были их призраки; если же
подобная гипотеза слишком нелепа, какой я и считала ее, несмотря на свою
растерянность, оставалось сделать лишь один вывод: у меня помутился разум,
т.е. я больна и брежу; но даже при этом условии мои видения были, пожалуй,
самыми странными из всех, какие безумие когда-либо обрушивало на свои
жертвы.
Я узнала, я должна была узнать зеленый ситец, которым обито креслице,
да и само это удобное креслице, блестящую черным лаком, покрытую резьбой в
форме листьев, раму зеркала, гладкие молочно-зеленые фаянсовые приборы на
умывальнике, да и самый умывальник с крышкой из серого мрамора, треснувшей с
одного угла - все это я обязана была узнать и приветствовать, как
волей-неволей узнала и приветствовала накануне вечером мебель красного
дерева, драпри и фарфор в гостиной.
Бреттон! Бреттон! В этом зеркале отражалось то, что происходило со мной
десять лет тому назад. Почему Бреттон и мое отрочество преследуют меня?
Почему перед моим смущенным взором возникает домашняя утварь, а вот дом, в
котором она находилась, куда-то исчез? Ведь эту подушечку для булавок,
сделанную из красного атласа, украшенную золотистым бисером и оборкой из
нитяных кружев, я смастерила, как и экраны, собственными руками! Вскочив с
кровати,я схватила подушечку,тщательно осмотрела ее и обнаружила
монограмму "Л.Л.Б." Из золотистого бисера, окруженную овальным веночком,
вышитым белым шелком. Буквы эти были инициалами моей крестной - Луизы Люси
Бреттон.
"Неужели я в Англии? В Бреттоне?" - пробормотала я и стремительно
отдернула оконные занавески, чтобы выяснить, где же я нахожусь. В тайниках
души я надеялась, что увижу строгие, красивые старинные дома и чистую серую
мостовую улицы св. Анны, а на заднем плане - башни собора, или, если уж
предо мной откроется не милый, древний английский городок, то, по крайней
мере, и на это я больше рассчитывала, город в другом краю, например, Виллет.
Но, увы, сквозь вьющиеся растения, окаймлявшие высокое окно, я увидела
поросшую травой лужайку, вернее, газон, а за ней верхушки высоких лесных
деревьев, каких мне уж давно не приходилось встречать. Они гнулись и стонали
на октябрьском штормовом ветру, а между их стволами я заметила аллею,
занесенную ворохами желтых листьев, иные из них кружил и уносил с собой
порывистый западный ветер. Дальше, вероятно, тянулась равнина, которую
заслоняли гигантские буки. Местность выглядела уединенной и была мне
совершенно незнакома.
Я вновь прилегла. Кровать моя стояла в небольшой нише, и, если
повернуться к стене, комната со всеми ее загадками должна бы исчезнуть. Но
не тут-то было! Не успела я, в надежде на это, принять указанное положение,
как в глаза мне бросился висевший в простенке между расходящимися книзу
занавесями портрет, заключенный в широкую позолоченную раму. Это был отлично
выполненный акварельный набросок головы подростка, написанный свежо, живо и
выразительно.Напортретехудожник изобразил молодого человека лет
шестнадцати - светлокожего, пышущего здоровьем, с длинными золотистыми
волосами ивеселой,лукавойулыбкой.Лицоэтообладало большой
привлекательностью, особенно для тех, кто имел право претендовать на
привязанность со стороны оригинала, например, для родителей или сестер. Ни
одна романтически настроенная школьница не осталась бы равнодушной к этому
портрету. Глаза его предсказывали, что в будущем обретут способность
молниеносно откликаться на проявление любви. Не знаю, правда, таился ли в
них надежный свет верности и постоянства, ибо его обаятельная улыбка, без
сомнения, предвещала своенравие и беспечность, если чувство, им овладевшее,
будет поверхностным.
Стараясь отнестись как можно спокойнее к каждому новому открытию в этом
доме, я шептала про себя: "Ведь именно этот портрет висел в столовой над
камином, как мне тогда казалось, слишком высоко". Прекрасно помню, как я
взбиралась на вертящийся стул, стоявший у рояля, снимала портрет и, держа
его в руке, вглядывалась в красивые, веселые глаза, взгляд которых из-под
светло-коричневых ресниц казался источником радостного смеха, как любовалась
цветом лица и выразительным ртом. Я не склонна была подозревать, что рту или
подбородку была намеренно придана совершенная форма, ибо, при полном своем
невежестве, понимала, что они прекрасны сами по себе, и все же я недоумевала
вот по какому поводу: "Как же так получается, что одно и то же чарует и
вместе причиняет боль?" Однажды, дабы проверить свои ощущения, я взяла на
руки маленькую "мисси" Хоум и велела ей всмотреться в картину.
- Тебе нравится этот портрет? - спросила я. Не отвечая, она долго
смотрела на акварель, потом ее глубокие глаза сверкнули мрачным светом и она
произнесла: "Пустите меня". Я поставила ее на пол и подумала: "Ребенок
испытывает такое же чувство".
Теперь, размышляя над прошлым, я пришла к заключению: "У него есть
недостатки, но очень редко можно встретить столь превосходного человека -
великодушного, учтивого, впечатлительного". Рассуждения мои завершились тем,
что я громко произнесла: "Грэм!"
- Грэм? - внезапно повторил чей-то голос у моей кровати. - Вы зовете
Грэма?
Я оглянулась. Загадка становилась все таинственнее, удивление мое
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000