презрительное отношение к ней учителей и прислуги,а когда складки
величественного одеяния ниспадали с ее широких плеч, то даже сама мадам Бек
с искренним восхищением и удивлением говорила: un veritable cachemire*. Я
уверена, что если бы не "кашемировая шаль", миссис Суини не продержалась бы
в пансионе и двух дней, только благодаря этому чуду она сохраняла свое
положение в течение целого месяца.
--------------
* Настоящий кашемир (фр.).
Когда миссис Суини узнала, что мне предстоит занять ее место, она
показала себя в полную силу - яростно напала на мадам Бек, а потом всей
тяжестью обрушилась на меня. Мадам перенесла эту метаморфозу и тяжкое
испытание столь мужественно, даже стоически, что и я, боясь опозориться,
вынуждена была сохранять хладнокровие. Мадам Бек неожиданно отлучилась из
комнаты, и через десять минут у нас появился полицейский. Миссис Суини
пришлось удалиться вместе с пожитками. Во время всей сцены мадам Бек ни разу
не нахмурилась и не произнесла ни одного резкого слова.
Процедуру увольнения провели быстро и завершили до завтрака: приказ
удалиться отдан, полицейский вызван, бунтовщица удалена, chambre d'enfants*
подвергнута окуриванию и вымыта, окна открыты, и все следы благовоспитанной
миссис Суини, в том числе и нежный аромат эссенции и спирта, который
оказался фатальным свидетельством всех ее "как будто прегрешений"{82}, были
стерты и навсегда исчезли с улицы Фоссет. Все это, повторяю, произошло в
промежутке между мгновением, когда мадам Бек возникла, подобно утренней
Авроре, в дверях своей комнаты, и моментом, когда она спокойно уселась за
стол, чтобы налить себе первую чашку утреннего кофе.
--------------
* Детская (фр.).
Около полудня меня призвали одевать мадам. (По-видимому, мне надлежало
стать некоей помесью гувернантки с камеристкой.) До полудня она бродила по
дому в капоте, шали и бесшумных комнатных туфлях. Как отнеслась бы к таким
манерам начальница английской школы?
Я не могла справиться с ее прической. У нее были густые каштановые
волосы без седины, хотя ей уже минуло сорок лет. Заметив мое замешательство,
она высказала предположение: "Вы, наверно, не служили горничной у себя на
родине", после чего взяла у меня из рук щетку, мягко отстранила меня и
причесалась сама. Продолжая одеваться, она мне то помогала, то подсказывала,
что делать, причем ни разу не позволила себе выразить неудовольствие или
нетерпение. Следует заметить, что это был первый и последний раз, когда мне
предложили одевать ее. В дальнейшем эту обязанность исполняла Розина -
привратница.
Одетая должным образом, мадам Бек являла собой женщину невысокую и
несколько грузную,нопо-своемуизящную,ибосложенаонабыла
пропорционально. Цвет лица у нее был свежий, щеки - румяные, но не пунцовые,
глаза - голубые и ясные; темное шелковое платье сидело на ней так, как может
заставить его сидеть только портниха-француженка. Вид у нее был приятный, но
в соответствии с ее внутренней сутью несколько буржуазный. Несомненно, весь
ее облик был гармоничен, однако лицо казалось противоречивым: черты его
никак не сочетались с румянцем и выражением покоя - они были жесткими,
высокий и узкий лоб свидетельствовал об уме и некоторой благожелательности,
но не о широте душевной, а в ее спокойном, но настороженном взгляде никогда
не светился сердечный огонь и не мелькала душевная мягкость; губы у нее были
тонкие, твердый рот иногда искажался злой гримасой. Мне представлялось, что
при ее острой восприимчивости и больших способностях, сочетающихся с внешней
мягкостью и смелостью, она поистине была Минос{83} в юбке.
В дальнейшем я обнаружила, что она была и еще кое-кто в юбке{83}: ее
звали Модест Мария Бек, урожденная Кен, но ей подошло бы имя Игнасия. Она
занималась щедрой благотворительностью и делала много добра. Вряд ли какая
другая начальница правила когда-нибудь столь мягко. Мне рассказывали, что
она никогда не бранила даже невыносимую миссис Суини, несмотря на ее
склонность к спиртному, неряшливость и нерадивость. Однако в должный момент
миссис Суини пришлось убраться восвояси. Мне говорили также, что наставники
и учителя никогда не получали выговора или замечания, но отказывали им от
места очень часто: они исчезали каким-то непонятным образом, и их заменяли
другие.
Школа мадам Бек состояла из собственно пансиона и отделения для
приходящих учениц, последних было более ста, а пансионерок - около двадцати.
Мадам, несомненно, обладала значительными административными способностями:
помимо учениц, она управляла четырьмя учителями, восемью наставниками,
шестью слугами и тремя собственными детьми, устанавливая при этом отличные
отношения с родителями и знакомыми учениц, - и все это без заметных
постороннему глазу усилий, без суматохи и усталости, без волнения или
признаков чрезмерного возбуждения;она всегда была занята делом, но
суетилась очень редко.
Мадам Бек управляла этим громоздким механизмом и налаживала его,
пользуясь собственной системой, следует признаться, весьма действенной, в
чем читатель мог убедиться вэпизоде спроверкой записной книжки.
"Наблюдение и слежка" - вот ее девиз.
И все же мадам Бек было ведомо понятие честности, и она даже ее чтила,
правда, лишь в тех случаях, когда вызываемые честностью неуместные угрызения
совести не вторгались в сферу ее желаний и интересов. Она питала уважение к
Angleterre*, а что касается les Anglaises**, то, если бы это от нее
зависело, она только их и допускала бы к своим детям.
--------------
* Англии (фр.).
** Англичанок (фр.).
Часто по вечерам, после того как она целый день плела интриги,
составляла заговоры и контрзаговоры, занималась слежкой и выслушивала доносы
соглядатаев, она заходила ко мне в комнату со следами истинной усталости на
челе, садилась и слушала, как дети читали по-английски молитвы; этим
маленьким католикам разрешалось читать, стоя около меня, "Отче наш" и
рождественский гимн, начинающийся словами "Иисусе сладчайший". Когда я
укладывала детей в постель и они засыпали, она заводила со мной беседу (я
скоро уже овладела французским достаточно для того, чтобы понимать ее и даже
отвечать на вопросы) об Англии и англичанках, а также о причинах, которые
побуждают ее с радостью признать, что они обладают высоким интеллектом и
истинной и надежной честностью. Она нередко проявляла отличный природный ум,
нередко высказывала здравые мысли: она, скажем, понимала, что держать
девочек в обстановке постоянного недоверия и запретов, слепого повиновения и
неведения, непрерывного наблюдения, не оставляющего им ни времени, ни места
для уединения, - не лучший способ вырастить из них честных и скромных
женщин. Однако она утверждала, что на континенте иной метод воспитания
привел бы к гибельным последствиям, ибо здесь дети настолько привыкли к
запретам, что всякое смягчение принятого порядка было бы неправильно понято
и стало бы почвой для роковых ошибок. Она не скрывала, что ее удручают те
методы воспитания, которые приходится применять, но она вынуждена прибегать
к ним. И после подобных благородных и тонких рассуждений она уходила в своей
souliers de silence* и тихо, как призрак, скользила по дому, все выведывая и
выслеживая, подсматривая в каждую замочную скважину и подслушивая под каждой
дверью.
--------------
* Бесшумной обуви (фр.).
Однако надо отдать ей должное и признать, что система мадам Бек вовсе
не была плохой. Она тщательно заботилась о физическом благополучии своих
учениц: их мозг не переутомлялся, так как занятия разумно распределялись и
велись в легко доступной для учащихся форме; в школе были созданы условия
для развлечений и телесных упражнений, благодаря чему девочки отличались
завидным здоровьем; пищу им давали сытную и полезную, и в пансионе на улице
Фоссет вы бы не встретили ни бледных, ни истощенных лиц. Мадам Бек всегда
охотно предоставляла детям отдых, отводила им много времени для сна,
одевания, умывания и еды; отношение ее к детям было ровным, великодушным,
приветливым и разумным, и хорошо бы суровым наставницам из английских школ
взять с нее пример; я-то думаю, многие из них с удовольствием так и
поступили бы, если б не взыскательность английских родителей.
Поскольку правление мадам Бек зиждилось на слежке, она, естественно,
располагала целым штатом доносчиков. Отлично зная истинную цену своим
сообщникам и без малейшего колебания поручая грязные дела самому грязному из
них, она потом выбрасывала его, как корку выжатого апельсина, и была, как
мне известно, весьма разборчива в выборе незапятнанных душ для ведения
чистых дел. Когда же ей удавалось найти подобную драгоценность, она не
забывала, как дорого она стоит, и хранила ее в шелке и бархате. Но горе
тому, кто полагался на ее бескорыстную верность, ибо соображения выгоды -
основа ее натуры, главная сила, побуждающая ее к действию, сама суть ее
жизни. С улыбкой жалости и презрения смотрела я на тех, кто пытался взывать
к ее чувствам. Мольбы подобных просителей наталкивались на глухую стену, и
никому не удавалось таким способом отвратить ее решение. Напротив, попытка
растрогать сердце мадам - самый верный путь вызвать у нее отвращение к
ходатаю и превратить ее в тайного врага. Ведь такая попытка заставляла ее
осознать, что она лишена отзывчивого сердца, такая попытка указывала на ту
область ее натуры, которая бессильна и мертва. Ни в ком не проявилась столь
наглядно разница между благотворительностью и милосердием, как в ней.
Неспособная сочувствовать ближнему, она умела, от разума, делать добро -
щедро благодетельствовала людям, которых никогда не видела, предпочитая
одаривать целые группы, но не отдельного человека. Ее кошелек был широко
открыт "pour les pauvres"* вообще, но, как правило, был закрыт для
отдельного бедняка.Онапринимала живое участие вфилантропической
деятельности на благо обществу в целом, но горе одного человека не трогало
ее, как не трогали самые сильные страдания, сосредоточенные в одной душе. Ни
страдания в Гефсиманском саду{85}, ни смерть на Голгофе не исторгли бы ни
единой слезы из ее глаз.
--------------
* Для бедных (фр.).
Повторяю,мадам была незаурядной и одаренной женщиной.Пансион
представлял собой слишком ограниченную сферу дляпроявления всех ее
способностей, ей бы править целым государством или руководить строптивой
законодательной ассамблеей. Никому не удалось бы ее запугать, разволновать,
вывести из терпения или перехитрить. Она могла бы совместить должности
премьер-министра и полицейского, ибо была мудрой, непоколебимой, вероломной,
скрытной,хитрой,сдержанной, бдительной, загадочной, проницательной,
бездушной и, при всем этом, идеально соблюдала приличия - чего же еще
желать?
Вдумчивый читатель,надеюсь,поймет,чтовсеэтисведения,
представленные здесь для его удобства в сжатом виде, я собрала не за один
месяц и не за полгода. Отнюдь! Вначале я рассмотрела лишь пышный фасад
преуспевающего учебного заведения. Я увидела большой дом, полный здоровых,
веселых, хорошо одетых и нередко красивых девочек; их обучение велось по
удивительно легкому методу, не требовавшему от них ни тяжких усилий, ни
бесполезной траты умственной энергии: возможно, они продвигались в науках не
очень быстро; но не слишком усердствуя в учебе, они все-таки постоянно были
чем-то заняты и никогда не ощущали гнета. Увидела я также целый отряд
учителей и наставников, крайне обремененных работой, ведь им, чтобы девочки
не утомлялись, приходилось заниматься напряженным умственным трудом, однако
обязанности распределялись между ними так,чтовособенно сложных
обстоятельствах они могли быстро сменять друг друга и каждый получал
возможность отдохнуть. Короче говоря, я столкнулась со школой иностранного
образца, стиль жизни, характер деятельности и особенности которой резко и
весьма выгодно отличали ее от английских учебных заведений такого рода.
Летом ученицы проводили почти все время в большом саду, позади дома,
гуляя среди розовых кустов и фруктовых деревьев. После полудня в сад
выходила и мадам Бек, она укрывалась в просторной, увитой диким виноградом
berceau*, рассаживала все классы поочередно вокруг себя и велела девочкам
шить или читать. В то же время к другим классам ненадолго подходили учителя
и проводили с ними даже не уроки, а короткие занимательные лекции, причем, в
зависимости от расположения духа, одни ученицы делали записи, другие - нет,
рассчитывая, видимо, потом списать заметки у подружки. У католиков, помимо
обычных jours de sortie**, в течение всего года много праздников, поэтому
нередко солнечным летним утром или теплым вечером пансионерок вывозили за
город на долгую прогулку, где их угощали gaufres et vin blanc***, или парным
молоком и pain bis****, или pistolets au beurre (булочками) и кофе. Все это
выглядело очень мило: мадам - сама доброта, учителя - не такие уж плохие,
могли бы быть и хуже, а ученицы - хоть несколько шумливые и озорные, но зато
здоровые и веселые.
--------------
* Беседке (фр.).
** Дней отдыха (фр.).
*** Вафлями и легким вином (фр.).
**** Пеклеванным хлебом (фр.).
Таким все казалось издали, сквозь дымку расстояния, но вскоре наступило
время, когда дымка рассеялась, так как мне пришлось покинуть мою сторожевую
башню - детскую, откуда я вела наблюдения, и вступить в близкое общение с
тесным мирком на улице Фоссет.
Однажды, когда я как обычно сидела у себя наверху, слушала, как дети
отвечают английский урок, и одновременно лицевала шелковое платье мадам, она
вошла ко мне в комнату с тем величественно-задумчивым видом, не придававшим
ее лицу мягкости, который иногда любила принимать. Упав на стул напротив
меня, она несколько минут хранила молчание. Дезире, ее старшая дочь, читала
вслух отрывок из учебника госпожи Барбо, а я велела ей время от времени
кое-что переводить с английского на французский, дабы удостовериться, что
она правильно понимает смысл прочитанного; мадам внимательно слушала урок.
Внезапно, без вступления или предисловия, она произнесла как бы
обвиняя:
- Мисс, ведь в Англии вы были гувернанткой?
- Нет, мадам, - ответила я, улыбаясь, - вы ошибаетесь.
- Значит, занятия с моими детьми ваш первый опыт?
Я заверила ее в этом. Она вновь умолкла, но, подняв голову, чтобы
вынуть булавку из подушечки, я обнаружила, что являюсь объектом наблюдения,
- мадам пристально разглядывала меня и как будто мысленно давала мне оценку
- пригодна ли я для достижения ее целей, для исполнения ее намерений. Мадам
уже успела раньше тщательно обследовать все мое имущество и, полагаю,
считала себя сведущей в том, что я вообще собой представляю. Однако с этого
дня в течение примерно двух недель она подвергала меня проверке по-новому,
подслушивала под дверью детской, когда я занималась с ее детьми, следовала
за мной, соблюдая предосторожность, когда я гуляла с ними, и в местах, где
деревья служили удобным укрытием, старалась подойти к нам поближе, чтобы
слышать, о чем мы говорим.
Как-то утром она неожиданно и словно в спешке подошла ко мне и заявила,
что находится в несколько сложном положении: мистер Уилсон, преподаватель
английского языка, не явился на занятия, она полагает, он заболел, ученицы
сидят в классе и ждут, урок провести некому, не соглашусь ли я, в виде
исключения, дать девочкам небольшой диктант, не то они потом будут говорить,
что у них пропал урок английского.
- Провести урок в классе, мадам? - спросила я.
- Да, во втором отделении.
- В котором шестьдесят учениц? - продолжала я. Я знала, сколько там
девочек, и мною, как обычно, овладело постыдное малодушие, я замкнулась в
своей нерешительности, как улитка в раковине, внутренне оправдывая нежелание
действовать отсутствием опыта и вообще моей непригодностью к такой работе.
Если бы решение зависело только от меня, я бы, несомненно, упустила
открывшуюся передо мной возможность. По натуре я непредприимчива и не
подвержена порывам честолюбия, поэтому для меня было бы вполне естественным
еще двадцать лет учить детей грамоте, перелицовывать шелковые платья и шить
детские костюмчики.Нельзя сказать,чтостольнеразумное смирение
объяснялось искренним удовлетворением от этой работы - она нисколько не
соответствовала моим вкусам и интересам, но я дорожила покоем, жизнью без
мучительных тревог и душевных волнений; мне представлялось, что, избегая
тяжких страданий, легче достигнуть счастья. Кроме того, я вела как бы две
жизни - воображаемую и реальную, и поскольку первую питали необычайные,
волшебные восторги, создаваемые моей фантазией, радости последней могли
ограничиться хлебом насущным, постоянной работой и крышей над головой.
- Хватит, - настойчиво произнесла мадам, когда я с особенно деловитым
видом склонилась над выкройкой детского передника, - оставьте эту штуку.
- Но ведь Фифине нужен передник, мадам.
- Подождет немного. Вы нужны мне!
Коль скоро мадам Бек действительно нуждалась во мне и решила меня
заполучить - ибо она давно уже была недовольна учителем английского языка
из-заегоманеры опаздывать назанятия инерадивого отношения к
преподаванию, - то, не страдая в отличие от меня отсутствием решимости и
настойчивости, она без лишних слов заставила меня бросить иголку и наперсток
и за руку повела вниз по лестнице. Когда мы дошли до carre - просторного
квадратного вестибюля между жилым и учебным помещениями, она остановилась,
отпустила мою руку, повернулась ко мне лицом и стала внимательно меня
изучать. Щеки у меня горели, я вся дрожала, и, скажу вам по секрету, мне
помнится, я даже всплакнула. В самом-то деле, я отнюдь не выдумала, что меня
ожидают трудности, иные из них были вполне реальными: ведь я действительно
не во всем обладала превосходством над теми, кого мне предстояло учить. С
самогоприезда вВиллетяупорно занималась французским -днем
практиковалась в устной речи, а по ночам, до тех пор пока в доме разрешалось
жечь свечи, изучала грамматику, но отнюдь еще не была уверена, что могу
свободно изъясняться на этом языке.
- Dites donc, - строгим голосом спросила мадам, - vous sentez-vous
reelement trop faible?*
--------------
* Скажите, вы действительно чувствуете себя столь неподготовленной?
(фр.)
Я могла бы ответить "да" и вернуться в безвестность детской, где мне
было бы суждено прозябать всю оставшуюся жизнь, но, взглянув на мадам, я
уловила у нее в лице нечто заставившее меня как следует подумать, раньше чем
принять решение. Дело в том, что лицо у нее приобрело чисто мужское
выражение. Какая-то особая сила осветила все ее черты, сила, мне совершенно
чуждая, не пробудившая во мне ни сочувствия, ни душевного сродства, ни
покорности. Я не чувствовала себя ни укрощенной, ни побежденной, ни
подавленной. Очевидно, в поединок вступили противоположные натуры, и я
внезапно ощутила весь позор неуверенности в себе, все малодушие, порождаемое
трусливым нежеланием стремиться к лучшему.
- Вы намерены вернуться назад или двигаться вперед? - спросила она,
указав сначала на дверцу, ведущую в жилую часть дома, а потом на высокие
двустворчатые двери классных комнат.
- En avant!* - ответила я.
--------------
* Вперед! (фр.)
- Но, - добавила она, остывая по мере того, как я воспламенялась, и
сохраняя ту жесткость во взгляде, неприязнь к которой укрепляла во мне
отвагу и решимость, - вы способны сейчас предстать перед классом или слишком
возбуждены?
Говоря это, она презрительно усмехнулась, потому что всякое нервное
возбуждение было не в ее вкусе.
- Я волнуюсь не больше, чем этот камень, - отпарировала я, постучав
носком туфли по каменной плите, - или чем вы, - добавила я, отвечая ей
взглядом на взгляд.
- Bon!* Но хочу предупредить вас, что вы встретитесь не с тихими,
благовоспитанными английскими девочками. Ce sont des Labassecouriennes,
rondes, franches, brusques, et tant soit peu rebelles**.
--------------
* Прекрасно! (фр.).
** Это уроженки Лабаскура - непосредственные, свободолюбивые, резкие и
немножко строптивые (фр.).
Я ответила: знаю, мадам, и знаю вдобавок, что, хотя я с самого приезда
упорно занимаюсь французским, я все еще говорю с запинками и не могу
рассчитывать на уважение учениц. Я несомненно буду допускать ошибки, которые
вызовут презрение самых невежественных из них. И все же я намерена дать этот
урок.
- Они всегда выживают робких учителей.
- Это мне тоже известно, мадам. Я слышала, как они преследовали мисс
Тернер и взбунтовались против нее.
Мисс Тернер - бедная, одинокая учительница английского, которую мадам
сначала взяла к себе на службу, а потом без сожаления уволила; о ее
печальной судьбе мне уже успели рассказать.
- C'est vrai*, - ответила мадам равнодушно, - любая служанка сумела бы
управлять ими не хуже. У нее был слабый, нерешительный характер: ни такта,
ни ума, ни смелости, ни гордости. Этим девочкам она никак не подходила.
--------------
* Верно (фр.).
Я молча направилась к закрытой двери классной.
- Не вздумайте искать помощи у меня или еще у кого-нибудь,-
предостерегла меня мадам, - обратившись за содействием, вы докажете, что
непригодны для этой работы.
Я отворила дверь, вежливо пропустила ее вперед и последовала за ней. В
пансионе было три больших классных комнаты, и в самой просторной мне
предстояло встретиться совторым отделением -более многочисленным,
неугомонным и гораздо менее покорным, чем остальные. Впоследствии, когда я
глубже вникла в дела пансиона, мне иногда приходило в голову, что спокойное,
благовоспитанное и скромное первое отделение подобно (если такое сравнение
допустимо) британской палате лордов, а бойкое, шумное, необузданное второе -
палате общин.
Взглянув на учениц, я сразу заметила, что многие выглядят уже не
девочками, а взрослыми барышнями. Я знала, что некоторые из них благородного
происхождения (насколько сие возможно в Лабаскуре), и была уверена, что
кое-кто проведал, какое положение я занимаю в пансионе. Ступив на возвышение
(площадку, приподнятую на одну ступеньку над полом), где стояли стол и стул
для учителя, я увидела перед собой множество сверкающих дерзостью глаз и
нахмуренных, но ничуть не порозовевших лиц - все предвещало бурю. Женщины и
девушки Европейского континента резко отличаются от своих, принадлежащих к
тому же кругу, сверстниц с Британских островов: в Англии мне не приходилось
видеть подобных глаз и лиц. Мадам Бек весьма лаконично представила меня,
выплыла из комнаты и оставила меня одну во всем моем великолепии.
Никогда не забуду первого в моей жизни урока и тех тайных черт
человеческой души и характера, какие он мне открыл. Именно тогда я начала
понимать,как велико различие между образом идеальной jeune fille*,
создаваемым прозаиком или поэтом, и реально существующей "jeune fille".
--------------
* Юной девушки (фр.).
По-видимому, три титулованные красотки, сидевшие в первом ряду, заранее
решили не допустить, чтобы их учила английскому какая-то bonne d'enfants*.
Они отлично помнили, как им удавалось избавляться от неугодных учителей, и
великолепно знали, что мадам в любую минуту выбросит всякого учителя,
которого невзлюбили в школе, что она никогда не поможет подчиненному со
слабым характером сохранить место, и, если у кого не хватит сил бороться или
умения настоять на своем, тот погиб. И взглянув на мисс Сноу, они сразу
уверились, что победа над ней будет легкой.
--------------
* Бонна, няня (фр.).
Барышни Бланш,Виржини и Анжелика начали кампанию хихиканьем и
перешептыванием, которые вскоре перешли в глухой шум и фырканье, а когда к
ним присоединились сидящие сзади, гул усилился. Этот нарастающий бунт
шестидесяти против одной становился невыносимым особенно потому, что я и так
еще плохо владела французским языком, а уж в состоянии столь сильного
нервного напряжения мне пришлось совсем худо.
Будь у меня возможность обратиться к ним на моем родном языке, мне бы,
вероятно, удалось заставить их выслушать меня: во-первых, хотя я выглядела,
не стану отрицать, жалким созданием и во многих отношениях таковым и была,
природа наградила меня голосом, который, стоит мне заговорить с волнением
или глубоким чувством, принуждает людей внимать ему; во-вторых, хотя в
обычных обстоятельствах речь моя течет не широким потоком, а тоненьким
ручейком, оказавшись в обстановке, насыщенной бунтарским духом, по-английски
я смогла бы внятно произнести веские слова, которые заклеймили бы их
поведение по заслугам; а затем, приправив сарказм презрительной горечью к
зачинщицам и легкой насмешкой над их более слабыми, но менее бессовестными
последовательницами, можно было бы обуздать это дикое стадо и в какой-то
мере укротить его. Но сейчас мне оставалось только подойти к Бланш
(мадемуазель де Мельси, юной баронессе) - самой старшей, высокой, красивой и
самой испорченной из всех, остановиться перед ее партой, взять тетрадь,
вернуться к своему столу, неспешно прочесть сочинение, которое оказалось
очень глупым, и на глазах всего класса столь же неторопливо разорвать надвое
усеянные кляксами страницы.
Мой поступок достиг своей цели - привлек внимание учениц и умерил шум.
Лишь одна девица, в самом заднем ряду, продолжала бесчинствовать. Я
внимательно вгляделась в нее: бледное лицо, иссиня-черные волосы, широкие
выразительные брови, резкие черты лица и темные, мятежные, мрачные глаза. Я
заметила, что она сидит около небольшой двери, которая, как я знала, ведет в
маленький чулан, где хранились книги. Ученица встала, дабы получить большую
свободу действий. Я в уме прикинула ее рост и силы - она была высокой и
выглядела гибкой и крепкой, - но поскольку я вознамерилась провести
неожиданное нападение и мгновенную схватку, можно было рассчитывать на
успех.
Пройдя через комнату с таким спокойным и безразличным видом, на какой я
только была способна, короче говоря, ayant l'air de rien* я легонько
толкнула дверь и обнаружила, что она не заперта. Тогда я внезапно и резко
подтолкнула ученицу, и в тот же миг она оказалась в чулане, дверь заперта,
ключ у меня в кармане.
--------------
* Совершенно равнодушно (фр.).
Девочку эту (звали ее Долорес, и родом она была из Каталонии), как
выяснилось, боялись и ненавидели все соученицы, поэтому свершенный мною
скорый, но правый суд снискал общее одобрение и всем присутствующим в душе
было приятно наблюдать эту сцену. На секунду они все притихли, затем улыбки,
именно улыбки, а не смех, прошли по рядам, и, когда я степенно и невозмутимо
вернулась на место, вежливо попросила тишины и как ни в чем не бывало начала
диктовать, перья мирно заскрипели по бумаге, и остаток урока прошел в
спокойном труде.
- C'est bien*, - сказала мадам Бек, когда я, разгоряченная и несколько
измученная, вышла из класса. - Ca ira**, - добавила она. Оказалось, что она
все время подслушивала под дверью и подсматривала в глазок.
--------------
* Хорошо (фр.).
** Дело пойдет (фр.) - название и припев песни времен Великой
французской революции.
С того дня я больше не служила бонной и стала учительницей английского
языка. Мадам повысила мне жалованье, но и при этом за полцены выжимала из
меня втрое больше работы, чем из мистера Уилсона.
Глава IX
ИСИДОР
Теперь я все время была занята разумным и полезным делом. Поскольку мне
приходилось не только учить других, но и усердно учиться самой, у меня не
оставалось почти ни одной свободной минуты. Мне это было приятно, ибо я
чувствовала,что не ржавею встоячем болоте,адвигаюсь вперед,
совершенствую свои способности, оттачиваю их повседневной работой. Передо
мною явно открывались широкие возможности приобрести жизненный опыт в доселе
неведомой мне сфере. Виллет - космополитический город, и в нашей школе
учились девочки почти из всех стран Европы, принадлежавшие к самым разным
слоям общества.
Хотя Лабаскур по форме не республика, на деле в нем царит социальное
равенство, поэтому юная графиня и юная мещанка сидели за партой пансиона
мадам Бек рядом. По внешнему виду далеко не всегда можно было определить,
кто из них благородного, а кто плебейского происхождения, разве что мещанка
зачастую держалась более искренне и учтиво, а дворянка превосходила ее в
умении тонко сочетать высокомерие с хитростью. В последней обычно текла
беспокойная французская кровь, смешанная с водянистой флегмой, и я с
сожалением должна признать, что действие этой бодрящей жидкости проявлялось
главным образом в плавности, с которой с языка соскальзывали льстивые и
лживые слова, а также в легкой и оживленной, но совершенно бессердечной и
неискренней манере себя вести.
Справедливости ради следует отметить, что и бесхитростные плебейки из
Лабаскура тоже по-своему прибегали колжи,но делали они это так
простодушно, что мало кого могли обмануть. В случае необходимости они лгали
с беззаботной легкостью, не ощущая угрызений совести. Никого в доме мадам
Бек, начиная от судомойки и кончая самой директрисой, ложь не приводила в
смущение, они считали ее пустяком: конечно, лживость - не добродетель, но -
самый простительный из всех человеческих недостатков. "J'ai menti plusieurs
fois"*, - раз в месяц повторяли все они на исповеди, а священник невозмутимо
выслушивал их и без колебаний отпускал грехи. Зато пропустить мессу или не
прочесть заданную главуизромана считалось преступлением,которое
непременно влекло за собой выговор и наказание.
--------------
* Я много раз говорила неправду (фр.).
Пока я еще не совсем разобралась в этих нравах и не понимала, чем они
чреваты для меня, я чувствовала себя в новом для меня мире прекрасно. После
нескольких первых тяжких уроков, которые я давала как бы над кратером
вулкана, гудевшего у меня под ногами и выбрасывавшего искры и раскаленные
пары мне влицо,вулканическая деятельность моих подопечных начала
ослабевать. Я склонна была поверить в успех: мне не хотелось думать, что
моим первым попыткам преуспеть помешают распущенная недоброжелательность и
безудержное непослушание. По ночам я долго лежала без сна, размышляя, как
понадежней обуздать бунтовщиц и навсегда подчинить себе это упрямое и
высокомерное племя. Мне было ясно, что со стороны мадам нельзя ожидать
решительно никакой помощи, ибо она считала справедливым лишь один принцип -
любой ценой сохранять популярность среди учениц, не принимая во внимание
интересы учителей.Искать унее поддержки даже в случаях крайнего
непослушания означало для учительницы неизбежное изгнание из пансиона. Об
ученицах она предпочитала знать только приятное, милое и похвальное, строго
требуя с помощниц умения справляться с серьезными неприятностями и проявлять
при этом необходимую сдержанность. Значит, мне надлежало рассчитывать только
на самое себя.
Для меня было совершенно очевидным, что насилием эту неподатливую толпу
не одолеешь.К ней нужно очень терпеливо приноравливаться. Девочкам
нравилась вежливость,сочетаемая сосдержанностью;успехомуних
пользовалась также редкая, но удачная шутка. Они не могли или не хотели
долго сносить умственное напряжение и решительно отвергали всякое задание,
требовавшее усиленной работы памяти, сообразительности и внимания. В тех
случаях, когда ученица-англичанка со средними способностями спокойно взяла
бы задание и честно постаралась бы понять и отлично выполнить его, уроженка
Лабаскура смеялась вам в лицо и швыряла задание на ваш стол со словами:
"Dieu, que c'est difficile! Je n'en veux pas. Cela m'ennuie trop"*.
--------------
* Господи, как трудно! Не хочу этим заниматься! Слишком скучно (фр.).
Опытной учительнице следовало тотчас без пререканий и выговоров взять
задание обратно, с особой тщательностью устранить все трудности и привести
его в соответствие с возможностями ученицы, а потом вручить ей измененное
таким образом задание, не преминув щедро добавить беспощадные колкости.
Девочки обычно улавливали язвительность учительницы и даже иногда испытывали
смущение, но такого рода меры не вызывали в них чувства злобы, если насмешка
была не едкой,а добродушной и подчеркивала их неумение трудиться,
невежество иленость достаточно убедительно инаглядно.Они могли
взбунтоваться из-за лишних трех строчек в заданном уроке, но не было случая,
чтобы они восстали против обиды, наносимой их самолюбию, коего им явно
недоставало, так как его постоянно душили твердой рукой.
Мало-помалу я стала более бегло и свободно изъясняться на их языке и, к
их удовольствию, употреблять самые примечательные идиоматические выражения;
старшие иболее разумные девочки начали проникаться ко мне добрыми
чувствами, выражая их, правда, весьма своеобразно. Я заметила, что их любовь
удавалось завоевать тогда, когда у них в сердце пробуждалось стремление к
добродетели и способность испытывать искренние угрызения совести. Если хоть
раз у них, пристыженных моими словами, начинали пылать скрытые под густыми
блестящими волосами (обычно большие) уши, можно было считать, что все идет
хорошо. По утрам на моем столе стали появляться цветы, а я в ответ на столь
неанглийские знаки внимания иногда прогуливалась с некоторыми из них во
время рекреаций между уроками. Беседуя с ними, я изредка невольно пыталась
исправить их невероятно искаженные представления о нравственности, особенно
старалась я объяснить, как ужасна и пагубна ложь. Улучив минуту, когда рядом
никого не было, я как-то сказала им, что солгать, по-моему, больший грех,
чем пропустить иногда богослужение. Бедных девочек приучили сообщать все,
что говорит учительница-протестантка их единоверцам. Вскоре я ощутила
последствия моего проступка. Что-то невидимое, таинственное встало между
мною и моими лучшими ученицами: букеты по-прежнему появлялись у меня на
столе, но вдруг стало невозможно вести разговоры. Когда я гуляла по саду или
сидела в беседке и ко мне подходила пансионерка, мгновенно, словно по
волшебству, около нас оказывалась какая-нибудь учительница. Как ни странно,
но столь же быстро, бесшумно и неожиданно, подобно легкому ветерку, у меня
за спиной появлялась мадам в своих неслышных туфлях.
В несколько наивной форме мне однажды было высказано мнение католиков о
том, что ожидает мою грешную душу в будущем. Пансионерка, которой я в свое
время оказала небольшую услугу, сидя однажды рядом со мной, воскликнула:
- Ах, мадемуазель, жаль, что вы протестантка!
- Почему, Изабелла?
- Parce que, quand vous serez morte - voux brulerez tout de suite dans
l'enfer*.
--------------
* Потому, что, когда вы умрете, вы будете гореть в геенне огненной
(фр.).
- Croyez-vous?*
--------------
* И вы в это верите? (фр.)
- Certainement que j'y crois: tout le monde le sait, et d'ailleurs le
pretre me l'a dit*.
--------------
* Конечно, верю. Это всем известно, мне сам священник сказал (фр.).
Изабелла была смешным и глупеньким существом. Она добавила sotto voce*:
--------------
* Шепотом (um.).
- Pour assurer votre salut la-haut, on ferait bien de vous bruler toute
vive ici-bas*.
--------------
* Уж лучше бы, чтобы обеспечить вам спасение там, в небесах, вас сожгли
бы заживо здесь, на земле (фр.).
Я рассмеялась, ибо не могла удержаться от смеха.
Читатель, а вы не забыли мисс Джиневру Фэншо? Если забыли, мне придется
вновь представить вам эту девицу, но уже в качестве благоденствующей
пансионерки мадам Бек. Она приехала на улицу Фоссет через два-три дня после
моего внезапного водворения там и, встретив меня в пансионе, почти не
выразила удивления. У нее в жилах текла, вероятно, благородная кровь, ибо ни
одна герцогиня не выглядела более идеально,непринужденно,искренне
nonchalante*: чувство потрясения было ей неведомо, она не была способна на
большее, чем едва заметное мимолетное удивление. Остальные эмоции тоже,
видимо, отличались легковесностью. Ее расположение и неприязнь, любовь и
ненависть обладали надежностью паутины, единственным сильным и прочным ее
чувством был эгоизм.
--------------
* Беспечной (фр.).
Не была ей свойственна и гордость, и меня, всего-навсего bonne
d'enfants*, она тотчас превратила в нечто вроде подруги и наперсницы. Она
терзаламенябесконечными скучными жалобами нашкольные дрязгии
хозяйственные неполадки: еда здесь невкусная, а все окружающие - учителя и
ученицы - отвратительны, потому что они иностранцы. В течение некоторого
времени я терпела ее нападки на пятничные крутые яйца и соленую рыбу и
обличительные речи по поводу супа, хлеба и кофе, но в конце концов,
утомленная повторением одного и того же, я возмутилась и поставила ее на
место, что мне следовало бы сделать с самого начала, так как подобного рода
острастка всегда оказывала на нее успокаивающее действие.
--------------
* Бонну (фр.).
Однако претензии ко мне, связанные с ее нежеланием трудиться, я терпела
гораздо дольше. Она располагала большим количеством добротных и изящных
верхних вещей, но других предметов туалета у нее было меньше, и их часто
приходилось чинить. Она ненавидела рукоделие и приносила мне для починки
целые кипы чулок и белья. Я уступала ее просьбам несколько недель, что
грозило превратить мою жизнь в невыносимо скучное существование, но наконец
недвусмысленно велела ей самой заняться починкой одежды. Услыхав это, она
расплакалась и обвинила меня в отсутствии дружеских чувств, но я твердо
стояла на своем и спокойно выжидала, когда закончится эта истерика.
Тем не менее, если оставить в стороне эти и некоторые другие, здесь не
упомянутые, но отнюдь не благородные или возвышенные свойства ее характера,
нельзя не признать, что она была очаровательна. Как прелестно она выглядела,
когда выходила воскресным солнечным утром из дому, в хорошем настроении,
одетая в красивое светло-сиреневое платье, с белокурыми длинными локонами,
раскинувшимися по лилейным плечам. Воскресные дни она всегда проводила с
друзьями, живущими в городе, из коих один, как она не замедлила сообщить
мне, с радостью стал бы ей более чем другом. Сначала из ее чрезвычайно
веселого расположения духа, а потом и из прямых намеков явствовало, что она
- предмет страстного обожания, а может быть, и искренней любви. Своего
поклонника она называла "Исидор", хотя призналась, что окрестила его так
сама, потому что настоящее его имя "не очень красивое". Однажды, когда она
хвасталась, сколь безгранично предан ей "Исидор", я спросила ее, питает ли
она к нему ответное чувство.
- Comme cela*, - изрекла она, - он хорош собой и любит меня до безумия,
а меня это очень веселит. Ca suffit**.
--------------
* Ну, как сказать (фр.).
** И этого достаточно (фр.).
Убедившись, что эта история тянется дольше, чем можно было ожидать,
учитывая непостоянство ее натуры, я решила разузнать получше, может ли
молодой человек заслужить одобрение ее родителей и, главное, дяди, от
которого она, по-видимому, находилась в большой зависимости. Она выразила
сомнение, ибо, как она заявила, "Исидор" едва ли располагает большими
средствами.
- А вы обнадеживаете его.
- Иногда furieusement!*, - ответила она.
--------------
* Здесь: весьма (фр.).
- И при этом вовсе не уверены, разрешат ли вам выйти за него замуж?
- Как вы старомодны! А я и не хочу замуж. Я еще слишком молода.
- Но если он вас так сильно любит, а его ждет тяжкое разочарование, он
ведь будет ужасно несчастен.
- Конечно, у него будет разбито сердце.
- А уж не глуп ли этот господин Исидор?
- Глуп, когда дело касается меня, но, a ce qu'on dit*, умен в других
вопросах. Миссис Чамли считает его исключительно умным; она говорит, что
благодаря талантам он пробьется в жизни. Ну, а я-то знаю, что в моем
присутствии он способен только вздыхать и я могу из него веревки вить.
--------------
* Говорят (фр.).
Желая яснее представить себе сраженного любовью господина Исидора,
положение которого казалось мне весьма ненадежным, я попросила Джиневру
обрисовать его. Она не смогла этого сделать: у нее не хватало ни слов, ни
способности сложить фразы так, чтобы нарисовать его портрет. Оказалось даже,
что она сама имеет о нем слабое представление: ни его внешний вид, ни
выражение лица не оставили следа у нее в душе или в памяти; ее достало лишь
на то, чтобы изречь, что он "beau, mais plutot bel homme que joli garcon"*.
Мне нередко казалось, что от этой болтовни терпение мое вот-вот лопнет и
всякий интерес к ее рассказам исчезнет, если бы не одно обстоятельство. Из
всех ее намеков и упоминаемых иногда подробностей мне становилось ясно:
господин Исидор выражает свое преклонение перед ней чрезвычайно деликатно и
почтительно. Я совершенно откровенно заявила, что она не заслуживает
внимания такого хорошего человека, и с не меньшей прямотой сообщила ей, что
считаю ее пустой кокеткой. Она рассмеялась, отбросила кудри со лба и с
веселым видом, будто выслушав приятный комплимент, удалилась.
--------------
* Красив, но красотой скорее мужской, чем юношеской (фр.).
Успехи мисс Джиневры в учебе оставляли желать много лучшего. Серьезно
она занималась лишь тремя предметами: музыкой, пением и танцами, да,
пожалуй, еще вышиванием тонких батистовых носовых платочков, чтобы не
тратиться на готовые. А уроки из истории, географии, грамматики и арифметики
полагала такой чепухой, что либо совсем их не делала, либо поручала
приготовить для нее другим. Очень много времени она тратила на визиты. В
этом мадам обеспечивала ей полную свободу, ибо знала, что независимо от
успехов в занятиях ей предстоит оставаться в школе уже недолго. Миссис
Чамли, ее покровительница, дама веселая и светская, когда у нее бывали
гости, обязательно приглашала Джиневру к себе, а иногда водила ее к своим
знакомым. Джиневра относилась к такому образу жизни весьма одобрительно,
хотя ощущала в нем одно неудобство: нужно было хорошо одеваться, а чтобы
часто менять туалеты, денег не хватало. Все ее мысли были направлены на
преодоление этого препятствия, все душевные силы она тратила на разрешение
этой проблемы. Я удивлялась, наблюдая, каким деятельным становился ее обычно
ленивый мозг и какая в ней просыпалась отвага и предприимчивость из-за
желания приобрести вещи и блистать в обществе.
Она беззастенчиво, повторяю - именно беззастенчиво, не испытывая и тени
смущения, обращалась с просьбами к миссис Чамли в таком тоне:
- Дорогая миссис Ч., мне совершенно не в чем прийти к вам на будущей
неделе. Вы непременно должны мне дать муслиновое платье на чехле и ceinture
bleue celeste*. Ну, пожалуйста, ангел мой! Ладно?
--------------
* Кушак голубого цвета (фр.).
Сначала "дорогая миссис Ч." уступала этим просьбам, но, убедившись, что
чем больше она дает, тем настойчивее становятся притязания, она вскоре была
вынуждена, как, впрочем, все друзья мисс Фэншо, оказать сопротивление
посягательствам. Через некоторое время рассказы о подарках миссис Чамли
прекратились, но визиты к ней все-таки продолжались, и в случае крайней
необходимости появлялись нужные платья и еще множество всякой всячины -
перчаток, букетов и даже украшений. Хотя по натуре Джиневра не была
скрытной, эти вещи она припрятывала от посторонних глаз, но как-то вечером,
собираясь в общество, где требовался особенно модный и элегантный туалет,
она не устояла и зашла ко мне, чтобы показаться во всем великолепии.
Она была чудо как хороша: юная, свежая, с той нежной кожей и гибкой
фигурой, которые бывают только у англичанок и никогда не встречаются у
женщин на континенте. Платье на ней было новое, дорогое и отлично сшитое. Я
с первого взгляда заметила детали, которые стоят так дорого и придают
туалету идеальную завершенность.
Я оглядела ее с ног до головы. Она грациозно повернулась, чтобы я могла
рассмотреть ее со всех сторон. Сознание своей привлекательности привело ее в
отличное настроение - ее небольшие голубые глаза сверкали весельем. По
принятой у школьниц манере выражать свой восторг она собралась было
поцеловать меня, но я воскликнула:
- Спокойно! Давайте сохранять спокойствие, разберемся, в чем дело и
какова причина вашего великолепия. - С этими словами я отстранила ее, чтобы
рассмотреть более хладнокровно.
- Ну как, я понравлюсь? - последовал вопрос.
- Понравитесь ли? - повторила я за ней. - Есть много способов
нравиться, но, право, ваш - мне непонятен.
- Но как я выгляжу?
- Вы выглядите хорошо одетой.
Моя похвала показалась ей недостаточно восторженной, и она старалась
обратить мое внимание на разные детали своего туалета.
- Посмотрите на parure*, - продолжала она. - Таких серег, браслета,
брошки нет ни у кого в школе, даже у самой мадам.
--------------
* Драгоценности, украшения (фр.).
- Все вижу.(Пауза.)Это господин де Бассомпьер преподнес вам
драгоценности?
- Нет, дядя понятия о них не имеет.
- Тогда это подарок миссис Чамли?
- Ну, нет, конечно. Миссис Чамли - мелочная и скупая особа; она теперь
ничего мне не дает.
Я предпочла не задавать ей больше вопросов и резко отвернулась от нее.
- Ну, ворчунья, ну, Диоген{99}, - так фамильярно она называла меня,
когда мы спорили, - чем теперь вы недовольны?
- Уходите. Мне неприятно смотреть на вас и на ваши parure.
От удивления она на секунду окаменела.
- Да что случилось, Матушка Благоразумность? Я не наделала долгов из-за
этих драгоценностей, перчаток или букета. За платье, правда, еще не
заплачено, но дядюшка де Бассомпьер уплатит за него по счету; он никогда не
проверяет счета подробно, а смотрит только на сумму. И потом, он так богат,
что ему не важно, потратил ли он на несколько гиней больше или меньше.
- Вы уйдете наконец? Я хочу закрыть дверь... Джиневра, другие могут
сказать вам, что вы прекрасны в этом бальном наряде, но для меня вы никогда
не бываете такой прелестной, какой предстали передо мной при нашей первой
встрече - в платье из простой ткани и скромной соломенной шляпке.
- Не у всех же такой пуританский вкус, - сердито ответила она. - И
потом, не понимаю, по какому праву вы читаете мне нотации.
- Верно! Прав у меня мало, но у вас, пожалуй, еще меньше прав
появляться у меня в комнате, блистая и порхая, словно ворона в павлиньих
перьях. Никакого уважения к этим перьям я не испытываю, мисс Фэншо, особенно
к этим "павлиньим глазкам", которые вы называете "parure". Они были бы очень
хороши, если бы вы купили их за свои, вами лично сбереженные деньги, а
приобретенные известным вам образом, они ничуть не привлекательны.
- On est la pour Mademoiselle Fanshawe!* - объявила привратница, и
Джиневра ушла восвояси.
--------------
* За мадемуазель Фэншо приехали! (фр.)
Полутаинственная история parure разъяснилась лишь через два-три дня,
когда она пришла ко мне с добровольной исповедью.
- Не нужно дуться на меня, - начала она, - из-за того, что я якобы
ввергаю в долги папу или господина де Бассомпьера. Уверяю вас, за все
заплачено, кроме нескольких новых платьев; все остальное - в полном порядке.
"В этом-то и заключается тайна, - подумала я, - учитывая, что эти вещи
ты получила не от миссис Чамли, а твой капитал состоит из нескольких
шиллингов, к которым ты относишься с превеликой бережливостью".
- Ecoutez*, - продолжала она, придвинувшись ко мне и прибегнув к своему
самому доверительному и льстивому тону,так как моя "надутость" ее
нервировала: ей нравилось, когда я выказывала расположение говорить с ней и
слушать ее, даже если говорила я одни лишь колкости, а слушала с явным
неудовольствием. - Ecoutez, chere grogneuse!** Я все вам сейчас расскажу, и
вы сами убедитесь, что все сделано не только правильно, но и ловко.
Во-первых, я обязательно должна выезжать в свет. Папа сказал, что хочет,
чтобы я повидала мир. Притом он подчеркнул в разговоре с миссис Чамли, что
хотя я довольно милое создание, но выгляжу совсем девочкой, школьницей и
хорошо бы я избавилась от этого, посещая здешнее общество, пока не начну
выезжать, вернувшись в Англию. Ну, а раз я бываю в свете, значит, я должна
одеваться. Миссис Чамли стала скрягой и ничего мне давать не намерена;
нельзя заставлять дядю платить за все, в чем я нуждаюсь, уж этого-то вы
отрицать не будете, ведь именно таковы и ваши принципы. И вот некто услышал
(совершенно случайно, уверяю вас), как я жалуюсь миссис Чамли на стесненные
обстоятельства и на препятствия, которые мне приходится преодолевать,
приобретая разные безделушки; этот некто, вообще не скупой на подарки,
пришел в восторг от мысли, что ему разрешено преподнести мне какой-нибудь
пустячок. Посмотрели бы вы, какой у него был blanc-bec***, когда он
заговорил со мной об этом, как он волновался и краснел и прямо-таки дрожал
от страха, что ему откажут.
--------------
* Послушайте (фр.).
** Послушайте, милая ворчунья! (фр.)
*** Здесь: мальчишеский вид (фр.).
- Хватит, мисс Фэншо. По-видимому, вы даете мне понять, что вашим
благодетелем оказался господин Исидор, что от него-то вы и получили parure,
он-то и подарил вам цветы и перчатки?
- У вас такой недружелюбный тон, - заявила она, - не знаю даже, как вам
и отвечать.Просто я хочу сказать, что иногда предоставляю Исидору
удовольствие и честь выразить мне свою преданность небольшим подарком.
- Но это ведь то же самое... Послушайте, Джиневра, честно говоря, я не
очень хорошо разбираюсь в делах такого рода, однако полагаю, вы поступаете
очень плохо - по-настоящему скверно. Быть может, вы уверены, что сможете
выйти замуж за господина Исидора? Ваши родители и дядя дали свое согласие и
вы убеждены, что искренне любите его?
- Mais pas du tout!* (Она всегда переходила на французский, когда
намеревалась сказать что-нибудь особенно жестокое и злое.) - Je suis sa
reine, mais il n'est pas mon roi**.
--------------
* Ничего подобного! (фр.).
** Я - его королева, но он отнюдь не мой король (фр.).
- Простите, но мне кажется, что ваши последние слова просто вздор и
кокетство. Вас не назовешь очень благородной, но, во всяком случае, вы не
унизитесь до того, чтобы воспользоваться добротой и кошельком человека, к
которому совершенно равнодушны. Вы любите господина Исидора гораздо сильнее,
чем думаете или признаетесь.
- Нет. Недавно я танцевала с одним молодым офицером, которого я люблю в
тысячу раз больше, чем Исидора. Я сама часто недоумеваю, почему я так
безразлична к Исидору, ведь все говорят, он красивый, и некоторые дамы
просто обожают его, а мне с ним скучно: что же со мной происходит?..
Тут, казалось, она углубилась в размышления, в чем я постаралась ей
помочь.
- Конечно, - сказала я, - попробуйте разобраться в своих чувствах; мне
кажется, вы в них запутались, как в сетях.
- Дело, пожалуй, вот в чем, - не мешкая воскликнула она, - он слишком
романтичный и преданный, а кроме того, ожидает от меня слишком многого. Он
считает меня идеальной, во всех отношениях безукоризненной, воплощением
добродетели, а я такой никогда не была и быть не собираюсь. Надо сказать,
что в его присутствии невольно стараешься оправдать его доброе мнение о
тебе,аведь так утомительно изображать из себя паиньку ивести
рассудительные беседы - он-то думает, я и в самом деле ужасно благоразумна.
Я чувствую себя гораздо свободнее с вами, старушка, с вами, дорогая
ворчунья, потому что вы принимаете меня какая я есть - знаете, что я
кокетлива, невежественна, легкомысленна, непостоянна, неразумна, эгоистична
и обладаю множеством других подобных достоинств, которые, как мы с вами
признали, неотделимы от моей натуры.
- Все это прекрасно, - объявила я, изо всех сил стараясь сохранить на
лице серьезное и строгое выражение, которое чуть было не согнал этот поток
причудливой откровенности, - но ведь ничего все равно не меняется в вашей
злополучной истории с подарками. Джиневра, будьте хорошей и благородной
девочкой - упакуйте их и отошлите обратно.
- И не подумаю, - решительно ответила она.
- Значит, вы обманываете господина Исидора. Ведь, принимая от него
подарки, вы даете ему понять, что в будущем воздадите ему...
- Никогда, - перебила она меня, - он сейчас уже вознагражден - он же
получает удовольствие, видя, как я ношу эти украшения, - и хватит с него, в
конце концов, он не аристократ.
Эти полные жестокого высокомерия слова мгновенно излечили меня от
слабодушия, которое смягчало мой тон в разговоре с Джиневрой и мое отношение
к ней. Она же продолжала:
- Пока я хочу наслаждаться молодостью, а не связывать себя обещаниями
или клятвами. Когда я впервые встретилась с Исидором, я надеялась, что он
будет веселиться вместе со мною.Я думала, его будет радовать моя
миловидность и мы будем встречаться, расставаться и порхать, словно два
счастливых мотылька. Но, увы! Он то серьезен, как судья, то погружен в свои
чувства и размышления. Вот еще! Les penseurs, les hommes profonds et
passionnes ne sont pas a mon gout. Le colonel Alfred de Hamal подходит мне
гораздо больше. Va pour les beaux fats et les jolis fripons! Vive les joies
et les plaisirs! A bas les grandes passions et les severes vertus!*
--------------
* Мыслители, люди глубокомысленные и пылкие, мне не по вкусу. Полковник
Альфред де Амаль...Лучше уж красивые повесы и милые плутишки! Да
здравствуют радости и удовольствия!Долой сильные страсти и строгие
добродетели! (фр.)
Она замолкла в ожидании отклика на ее тираду, но я не произнесла ни
слова.
- J'aime mon bon colonel, - продолжала она, - je n'aimerai jamais son
rival. Je ne serai jamais femme de bourgeois, moi!*
--------------
* Я люблю моего красивого полковника... я никогда не полюблю его
соперника. Я никогда не стану женой буржуа! (фр.)
Я всем своим видом дала ей понять, что хочу незамедлительно избавиться
от ее присутствия, - и она со смехом упорхнула.
Глава X
ДОКТОР ДЖОН
Мадам Бек была человеком чрезвычайно последовательным: она проявляла
сдержанность ко всем, но мягкость - ни к кому. Далее собственные дети не
могли вывести ее из состояния уравновешенности и стоического спокойствия.
Она заботилась о своей семье, охраняла интересы детей и следила за их
здоровьем, но, по-видимому, никогда не испытывала желания посадить малышей к
себе на колени, поцеловать в розовые губки, ласково обнять или наговорить им
нежных, добрых слов.
Мне иногда случалось наблюдать, как она, сидя в саду, смотрит на своих
детей, гуляющих по дальней аллее с Тринеттой, их бонной, - на лице у нее
всегда были написаны осторожность и благоразумие. Я знаю, что она часто и
напряженно размышляла о "leur avenir"*, как она выражалась, но если младшая
девочка - болезненный, хрупкий и вместе обаятельный ребенок, - заметив ее,
вырывалась от няни и, смеясь и задыхаясь, ковыляла по дорожке к матери,
чтобы ухватиться за ее юбки, мадам тут же предостерегающе выставляла вперед
руку, дабы сдержать движение ребенка, бесстрастно произносила: "Prends
garde, mon enfant!"**, разрешала девочке постоять около себя несколько
мгновений, а затем, не улыбнувшись, без поцелуя или ласкового слова,
вставала и отводила ее обратно к Тринетте.
--------------
* Их будущем (фр.).
** Осторожно, дитя мое! (фр.)
По отношению к старшей дочери мадам вела себя по-другому, но столь же
для нее характерно. Это была злая девочка. "Quelle peste que cette Desiree!
Quel poison que cet enfant-la!"* - так говорили о ней и слуги и соученицы.
Среди прочих талантов она обладала тончайшим даром вероломства, доводившим
слуг и бонну чуть не до исступления. Она пробиралась к ним в мансарду,
открывала ящики и сундуки, рвала лучшие чепцы и пачкала нарядные шали; она
подстерегала любую возможность проникнуть встоловую к буфету,где
превращала в осколки фарфор и стекло, или - в кладовую, где воровала
варенье, пила сладкое вино, разбивала банки и бутылки, после чего ухитрялась
бросить тень подозрения на кухарку или судомойку. Мадам, удостоверившись в
этом лично или выслушав чью-нибудь жалобу, с бесподобной невозмутимостью
произносила обычно одну фразу: "Desiree a besoin d'une surveillance toute
particuliere"**. В соответствии с этим убеждением мадам нередко предпочитала
держать многообещающее чадо поближе к себе.По-моему, мать ни разу
откровенно не говорила с девочкой о ее недостатках, не объясняла, как худо
она поступает и каковы могут быть последствия. Надо только хорошенько за ней
присматривать - так, видимо, полагала мадам. Из этого, разумеется, ничего не
получалось. Поскольку Дезире в какой-то мере была отстранена от прислуги,
она донимала и обкрадывала мать. Она тащила с рабочего столика и туалета
мадам и прятала все,что попадало под руку. Мадам это видела, но
притворялась, будто ничего не замечает, ибо ей не хватало душевной честности
признать пороки своего ребенка. Когда пропадал предмет ценный, который нужно
было непременно разыскать, мадам открыто заявляла, что Дезире, вероятно,
играя, взяла его, и просила девочку его вернуть. Но Дезире невозможно было
провести таким способом, ибо она умела призывать ложь на помощь воровству и
заявляла, что и в глаза не видела пропавшей вещи - броши, кольца или ножниц.
Продолжая притворяться, мать делала вид, будто верит ей, а потом неусыпно
следила за ней, пока не удавалось обнаружить тайник - какую-нибудь трещину в
садовой ограде или щель на чердаке или во флигеле. Тогда мадам отсылала
Дезире погулять с бонной и, пользуясь ее отсутствием, обворовывала воровку.
Дезире, как достойная дочь коварной матери, обнаружив пропажу, ничем не
выдавала огорчения.
--------------
* До чего же вредная эта Дезире! Какой это ужасный ребенок! (фр.)
** За Дезире нужен глаз да глаз (фр.).
О второй дочери мадам Бек, Фифине, говорили, что она похожа на
покойного отца. Хотя девочка унаследовала от матери цветущее здоровье,
голубые глаза и румяные щеки, нравственными качествами она совершенно
очевидно пошла не в нее.Эта искренняя, веселая девчушка, горячая,
вспыльчивая и подвижная, нередко попадала в опасные и трудные положения.
Однажды она надумала скатиться с лестницы, упала и проехала до самого низа
по крутым каменным ступеням. Мадам, услышав шум (а она всегда являлась на
любой шум), вышла из столовой, подняла ребенка и спокойно объявила: "Девочка
сломала руку".
Сначала мы подумали, что она ошиблась, но вскоре убедились, что так оно
и есть: одна пухлая ручка бессильно повисла.
- Пусть миис, - распорядилась мадам, имея в виду меня, - возьмет ее, et
qu'on aille tout de suite chercher un fiacre!*
--------------
* И нужно немедленно найти фиакр! (фр.)
С удивительным спокойствием и самообладанием, но без промедления она
села в фиакр и отправилась за врачом.
Их домашнего врача не оказалось на месте, но это ее не смутило - она, в
конце концов, отыскала ему замену и привезла другого доктора. А я пока
разрезала на девочке рукав, раздела ее и уложила в постель.
Мы все (т.е. бонна, кухарка, привратница и я, собравшиеся в маленькой,
жарко натопленной комнате) не стали рассматривать нового доктора, когда он
вошел; во всяком случае, я в тот момент пыталась успокоить Фифину, крики
которой (у нее были отличные легкие) буквально оглушали, а уж когда
незнакомец подошел к постели, стали совсем невыносимыми. Он попробовал было
приподнять ее, но она завопила на ломаном английском (как говорили и другие
дети): "Пускай меня! Я не хочет вас, я хочет доктор Пилюль!"
- Доктор Пилюль - мой добрый друг, - последовал ответ на превосходном
английском языке, - но он сейчас занят, он далеко отсюда, и я приехал вместо
него. Сейчас мы успокоимся и займемся делом: быстро перевяжем бедную ручку,
и все будет в порядке.
Он попросил принести стакан eau sucree*, дал ей несколько чайных ложек
этой сладкой жидкости (Фифина была ненасытной лакомкой, любой мог завоевать
ее расположение,угостив вкусными вещами), пообещал дать еще, когда
закончится лечебная процедура, и принялся за работу. Он попросил кухарку,
крепкую женщину с сильными руками, оказать ему необходимую помощь, но она,
привратница и бонна немедленно исчезли. Мне очень не хотелось дотрагиваться
до маленькой наболевшей ручки, однако, понимая, что иного выхода нет, я
наклонилась, чтобы сделать необходимое, но меня опередили - мадам Бек
протянула руку, которая, в отличие от моей, не дрожала.
--------------
* Подсахаренной воды (фр.).
- Ca vaudra mieux*, - сказал доктор, отвернувшись от меня.
--------------
* Вот так-то лучше (фр.).
Он сделал удачный выбор: мой стоицизм был бы вынужденным, притворным,
ее - естественным и неподдельным.
- Merci, madame; tres bien, fort bien!* - сказал хирург, закончив
работу. - Voila un sang-froid bien opportun, et qui vaut mille elans de
sensibilite deplacee**.
--------------
* Спасибо, мадам, очень хорошо, отлично! (фр.)
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000