особенно страшно из-затого,что на севере горело столь редкое и
таинственное полярное сияние. Однако это величественное зрелище вызвало во
мне не страх, а совсем иные чувства. Казалось, оно вливало в меня новые
силы. Ветерок, сопровождавший его, ободрял меня и укреплял мой дух. Мне была
ниспослана дерзкая мысль, и ее тотчас впитал мой окрепший разум.
"Оставь пустынные края, - послышался мне голос, - и уходи отсюда".
"Куда?" - спросила я.
Ответ последовал быстро: идя по сельскому приходу, расположенному в
равнинной плодородной центральной части Англии, я мысленным взором увидела
невдалеке то, чего наяву мне никогда не приходилось видеть, - я увидела
Лондон.
На следующий день я опять навестила няню и сообщила ей о моем
намерении.
Миссис Баррет была женщиной серьезной и рассудительной, хотя знала
белый свет немногим лучше моего. Однако при всей своей серьезности и
рассудительности она не сочла мою мысль безумной. Я действительно умела
вести себя очень сдержанно и потому могла совершать кое-какие поступки, не
только не вызывая осуждения, но часто получая одобрение; если бы подобные
поступки я совершала в возбужденном или расстроенном состоянии, многие сочли
бы меня фантазеркой и фанатичкой.
Перебирая апельсинные корки для мармелада, няня не торопясь рассуждала
о том, какие трудности могут возникнуть у меня на пути. Вдруг мимо окна
пробежал ребенок и ворвался в комнату. Пританцовывая и смеясь, этот
хорошенький мальчик подскочил ко мне, а я посадила его на колени, так как
знала и ребенка и его мать - замужнюю дочь хозяина дома.
Теперь мы с его матерью принадлежали к разным кругам общества, но когда
мне было десять, а ей шестнадцать лет, учились в одной школе, и я помнила ее
миловидной девушкой, но настолько бездарной, что она училась на класс ниже
меня.
Я любовалась прекрасными глазами мальчика, когда вошла его мать -
миссис Лей. Какой красивой и приятной женщиной стала некогда хорошенькая и
добродушная, но глупенькая девочка! Замужество и материнство - вот что
изменило ее подобным образом, впоследствии мне не раз приходилось наблюдать
такие же перемены и в менее привлекательных девушках. Меня она не узнала. Я
тоже изменилась, боюсь, правда, что не в лучшую сторону. Я не стала
напоминать ей о себе - зачем? Она пришла, чтобы взять сынишку на прогулку,
ее сопровождала няня с младенцем на руках. Я рассказываю об этом эпизоде
только для того, чтобы отметить, что, обращаясь к няне, миссис Лей говорила
по-французски (кстати,говорила очень плохо,сбезнадежно скверным
произношением, невольно напомнившим мне наши школьные дни), и я поняла, что
няня - иностранка. Мальчик болтал по-французски свободно. Когда вся компания
удалилась, миссис Баррет заметила, что ее юная госпожа привезла иностранную
няню два года тому назад из поездки по Европе, с ней обращаются почти как с
гувернанткой и вся ее работа -гулять с маленьким и разговаривать
по-французски с мастером Чарльзом, а еще, - добавила миссис Баррет, - она
рассказывает, что за границей многим англичанкам живется не хуже, чем ей
здесь.
Я спрятала случайные сведения в памяти, как экономные хозяйки прячут в
кладовую казалось бы бесполезные обрывки и кусочки,которые, по их
дальновидному предположению, можно будет когда-нибудь использовать. Перед
уходом мой старый друг миссис Баррет дала мне адрес респектабельной
старинной гостиницы в Сити, где, сказала она, часто останавливались в
прежние времена мои дядья.
Уезжая в Лондон, я подвергала себя не столь большому риску и проявляла
не столь большую предприимчивость, как может подумать читатель. Проехать мне
нужно было всего пятьдесят миль, и средств у меня было достаточно, чтоб
оплатить дорогу, прожить там несколько дней и вернуться обратно, если ничто
меня там не привлечет.Яотносилась к этой поездке скорее как к
кратковременному отдыху, который в кои-то веки разрешил себе измученный
работой человек, чем как к смертельному риску. Все свои поступки нужно
оценивать сдержанно,тогдачеловек сохраняет душевное ифизическое
спокойствие и не приходит в возбужденное состояние, вызываемое слишком
пылким воображением.
В те времена на дорогу в пятьдесят миль уходил целый день (я говорю о
давно прошедших днях; до недавних пор мои волосы сопротивлялись морозам
времени, но теперь они, наконец, побелели и лежат под белым чепцом, как снег
под снегом). В сырой февральский вечер, около девяти часов, я приехала в
Лондон.
Мой читатель,я уверена, не поблагодарил бы меня за подробное
поэтическое описание первых впечатлений, и я рада этому, ибо у меня не было
на них ни времени, ни настроения: ведь в тот поздний, темный, сырой и
дождливый вечер я оказалась в многолюдном, но для меня пустынном, огромном
городе, величие и непостижимость которого подвергали тяжелейшему испытанию
все способности к ясному мышлению и непоколебимому самообладанию, коими
природа, не наделив меня иными, более блестящими свойствами, все-таки,
видимо, одарила меня.
Когда я вышла из дилижанса, произношение кебмена и людей, ожидающих
дилижанс, показалось мне незнакомым, почти как иностранная речь. Мне никогда
не приходилось слышать, чтобы по-английски говорили так отрывисто. Однако
мне все же удалось понять, что они говорят, и объясниться самой в той мере,
в какой было нужно, чтобы меня и мои вещи препроводили в гостиницу,
рекомендованную мнемиссис Баррет.Сколь рискованным,угнетающим и
неразумным представился теперь мне мой побег! Впервые в Лондоне, впервые в
гостинице, утомленная путешествием, подавленная темнотой, окоченевшая от
холода, лишенная и житейского опыта, и возможности получить совет, - и при
этом вынужденная действовать.
Яобратилась к своему здравому смыслу.Но мой здравый смысл,
оцепеневший и растерянный, как, впрочем, и все остальные чувства, стал
судорожно выполнять своиобязанности толькоподнапором неумолимых
обстоятельств. Подгоняемый таким образом, он заплатил носильщику, и я,
учитывая наше критическое положение, не очень рассердилась на него, когда
носильщик его изрядно обсчитал; потом мой здравый смысл попросил слугу
провести нас в комнату, робко вызвал горничную и, более того, даже перенес,
не струсив, надменность этой леди, когда она, наконец, появилась.
Эта девица, как мне до сих пор помнится, являла собой образец
городского представления о привлекательности и изяществе.
Я и вообразить не могла, что человеческие руки могут сотворить столь
нарядные передник, наколку и платье. В ее бойкой и жеманной речи звучала
самоуверенность и презрение к моему робкому тону, а ее щегольской наряд
словно бросал вызов моему простому деревенскому платью.
"Ну что ж, ничего не поделаешь, - подумала я, - зато обстановка и
окружение у меня новые; это пойдет мне на пользу".
Разговаривая спокойно и сдержанно и с заносчивой юной особой, и со
слугой, который в своем черном сюртуке и белом шейном платке походил на
пастора, я вскоре добилась от них вежливого обращения. Они, вероятно,
сначала подумали, что я тоже служанка, но через некоторое время изменили
свое мнение и стали относиться ко мне с пренебрежительной учтивостью.
Я держалась бодро, пока, поужинав, грелась у камина, уединившись в
своей комнате; когда же я присела около кровати и положила голову и руки на
подушку,меня охватила смертная тоска. Внезапно весь ужас положения
раскрылся перед моим внутренним взором, я ощутила, сколь оно нелепо и
безысходно. Что я делаю, совершенно одна, в громадном Лондоне? Как поступить
мне завтра? На что надеяться? Кто из друзей есть у меня на земле? Откуда я
пришла? Куда мне идти? Что делать?
Я залила подушку, руки и волосы потоком слез. За приступом рыданий
последовала долгая мрачная пауза, заполненная горькими думами, но все же я
не жалела о своем поступке и не собиралась отказываться от своего намерения.
Смутная, но крепкая уверенность, что лучше двигаться вперед, чем назад, что
я способна идти вперед и со временем выйду на дорогу, пусть узкую и тяжелую,
возобладала над всеми другими чувствами: она так надежно заглушила их, что я
наконец успокоилась и смогла прочитать молитву и подготовиться ко сну. Как
только я улеглась и погасила свечу, в ночи раздался глубокий, низкий, мощный
звон. Сначала я не поняла, что это, но когда прозвучал двенадцатый сильный,
гулкий и трепещущий удар, я сказала: "Я нашла убежище под сенью собора св.
Павла".
Глава VI
ЛОНДОН
На следующий день, 1 марта, проснувшись и раздвинув занавески, я
увидела, как сквозь туман пробирается солнце. У меня над головой, над
крышами, почти касаясь облаков, возвышался и таял в тумане величественный,
увенчанный куполом, темно-голубой колосс - Собор. Я смотрела на него, и
сердце мое трепетало, дух ощутил свободу от вечных оков, у меня внезапно
появилось чувство, что я, не изведавшая истинной жизни, теперь стою на ее
пороге. В то утро моя душа расцвела с быстротой дерева Ионы{59}.
"Я хорошо сделала, что приехала, - сказала я себе, торопливо, но
тщательно одеваясь. - Мне нравится дух огромного Лондона, я его ощущаю
повсюду. Только трус согласится провести всю жизнь в деревне и похоронить
там все свои способности".
Одевшись, я спустилась вниз, уже не измученная и истощенная, а опрятная
и отдохнувшая. Когда слуга принес мне завтрак, я обратилась к нему
сдержанно, но с оттенком веселости, у нас завязался разговор минут на
десять, и мы, не без взаимной пользы, кое-что узнали друг о друге.
Как оказалось, этот седой пожилой человек служит здесь уже двадцать
лет. Узнав об этом, я решила, что он должен помнить моих двух дядей -
Чарльза и Уилмота,-которые пятнадцать лет тому назад часто тут
останавливались. Я назвала ему их имена: как же, он отлично помнит их и
относится к ним с уважением. Когда обнаружилась моя родственная связь с
ними, ему стало ясно, кто я такая, и я заняла в его глазах должное
положение. Он нашел во мне сходство с дядей Чарльзом, что, вероятно,
соответствовало истине, ибо и миссис Баррет нередко отмечала это. В
обращении сомной онсменил прежнюю пренебрежительную учтивость на
услужливый и любезный тон, и с того времени на разумный вопрос я всегда
получала вежливый ответ.
Окно моей маленькой гостиной выходило на узкую, очень тихую и довольно
чистую улочку. Прохожие появлялись здесь редко и не отличались внешне от
жителей провинциального города; вообще ничего страшного я не обнаружила и
решилась выйти на улицу одна.
После завтрака явышла напрогулку.Мною овладело радостное,
праздничное настроение. Прогулка по Лондону в полном одиночестве казалась
сама по себе веселым приключением. Вскоре я попала на улицу Патерностер{60}
- известное историческое место. Я вошла в книжную лавку, принадлежавшую
некоему Джонсу,и купила небольшую книжку, допустив непозволительную
расточительность, но мне хотелось отдать или послать ее миссис Баррет.
Мистер Джонс, строгий деловой человек, стоял за конторкой и казался мне
одним из самых великих людей, а я сама - одной из самых счастливых девушек
на свете.
В тот день на меня обрушилось громадное количество впечатлений.
Оказавшись перед собором св. Павла, я вошла внутрь. Я поднялась наверх и
оттуда увидела Лондон - реку, мосты и храмы. Я увидела древний Вестминстер и
зеленые сады Темпла, освещенные солнцем, и яркое синее небо, какое бывает
ранней весной; где-то между солнцем и небом плыло легкое облачко дымки.
Спустившись вниз и покинув собор, я направилась куда глаза глядят, все
еще испытывая ощущение свободы и восторга. Сама не знаю как, но я оказалась
в центре города. Я уже прониклась его духом и почувствовала биение его
сердца. Я вышла на Стрэнд, поднялась на Корнхилл, окунулась в гущу жизни и
даже рискнула перейти улицу. Эта одинокая прогулка вызвала во мне чувство,
может быть,неосознанного, но истинного наслаждения. С тех пор мне
приходилось бывать и в Уэст-Энде, и в парках, и на красивейших площадях, но
по-прежнему я больше всего люблю Сити. Сити всегда так серьезен: в нем
серьезно все - торговля, спешка, шум. Сити трудится и зарабатывает себе на
жизнь, а Уэст-Энд лишь предается удовольствиям. Уэст-Энд может вас развлечь,
а Сити вызывает у вас глубокое волнение.
Наконец, усталая и голодная (сколько лет я уже не испытывала такого
здорового чувства голода), я, около двух часов дня, вернулась в свою темную,
старую и тихую гостиницу. Мне подали обед из двух блюд - простое жаркое и
отварные овощи, - но до чего вкусный, не сравнить с теми крошечными порциями
изысканной пищи, которые кухарка мисс Марчмонт посылала моей доброй покойной
госпоже, - эти блюда мы почти всегда ели без аппетита. Ощущая приятную
усталость, я прилегла на трех составленных рядком стульях (кушетка этой
комнате не полагалась по чину), часок подремала, потом проснулась и целых
два часа предавалась размышлениям.
Мое настроение и обстоятельства, в которых я оказалась, натолкнули меня
на новое твердое и смелое, а может быть, даже безрассудное решение. Терять
мне было нечего. Невыразимый ужас перед прежним одиноким существованием
исключал возможность возвращения. Если то, что я задумала, потерпит неудачу,
кто пострадает, кроме меня самой? Если я умру вдали от - чуть не сказала
"дома", но дома у меня нет - вдали от Англии, кто будет меня оплакивать?
Мне, вероятно, суждены страдания; я умею их переносить; даже смерть,
подумала я, не внушает мне того ужаса, с каким относятся к ней те, кого
жизнь лелеет и возносит высоко. Я уже давно думаю о смерти без волнения.
Итак, готовая к любым последствиям, я составила план действий.
В тот же вечер я узнала у слуги, моего нового друга, когда отходят суда
в Бумарин - порт на континенте. Не следует терять ни минуты, нужно сегодня
же ночью занять место на корабле. Можно было бы, конечно, подождать до утра,
но я боялась опоздать к отплытию.
- Лучше отправляйтесь на корабль немедленно, сударыня, - посоветовал
мне слуга.
Я согласилась с ним, заплатила по счету, а также отблагодарила моего
друга, как я теперь понимаю, прямо-таки по-королевски, а ему, вероятно, это
показалось проявлением наивности, ибо в легкой улыбке, мелькнувшей у него на
лице, когда он клал деньги в карман, отразилось его мнение о моей
практичности. Затем он отправился за кебом. Он привел ко мне кучера и,
по-видимому, приказал ему везти меня прямо на пристань, а не бросать на
милость перевозчиков,но хотя сие должностное лицо пообещало так и
поступить, оно своего обещания не выполнило, а, наоборот, заставив меня
преждевременно выйти из экипажа, принесло меня в жертву и подало меня, как
ростбиф на блюде, целой ораве лодочников.
Я оказалась в незавидном положении. Ночь была темная. Кучер получил
плату и тотчас уехал, а перевозчики начали сражение за меня и мой чемодан.
Их ругань до сих пор звенит у меня в ушах, она нарушила мое самообладание
сильнее, чем темная ночь, одиночество и необычность всей обстановки. Один
схватил мой чемодан - я смотрела на него и молча выжидала, но тут другой
прикоснулся ко мне, тогда я наконец заговорила, и достаточно громко,
стряхнула его руку, шагнула в лодку и приказала поставить чемодан рядом со
мной - "Сюда", - показала я, - что и было немедленно исполнено, так как
теперь моим союзником стал владелец выбранной мною лодки, и мы, наконец,
тронулись с места.
Реку, похожую на поток чернил, освещали огни множества прибрежных
зданий; на волнах покачивались суда. Лодка подплывала к нескольким кораблям,
и я при свете фонаря читала их названия, написанные на темном фоне крупными
белыми буквами:"Океан", "Феникс", "Консорт", "Дельфин". Мой корабль
назывался "Быстрый" и, видимо, стоял на якоре где-то ниже.
Мы скользили по мрачной черной реке, а перед моим внутренним взором
катились волны Стикса{62}, по которым Харон вез в Царство теней одинокую
душу. Находясь в таких необычных обстоятельствах, когда в лицо мне дул
холодный ветер, из полуночной тучи лился дождь, моими спутниками были два
грубых лодочника, ужасные проклятия продолжали терзать мой слух, я спросила
у себя, что я - несчастна или испугана? Ни то ни другое, решила я. Много раз
в жизни мне приходилось, пребывая в значительно более спокойной обстановке,
чувствовать себя испуганной и несчастной. "Как это получается, - подумала я,
- что я полна бодрости и надежд, а должна бы испытывать уныние и страх?"
Объяснить этого я не смогла.
Наконец, в черноте ночи забелел "Быстрый".
- Ну, вот и он! - воскликнул лодочник и тотчас же потребовал шесть
шиллингов.
- Слишком много, - сказала я. Тогда он отогнал лодку от корабля и
заявил, что не выпустит меня, пока я с ним не расплачусь. Молодой человек -
как я выяснила впоследствии, лакей на судне - смотрел на нас с палубы и
улыбался в ожидании скандала; чтобы разочаровать его, я заплатила требуемую
сумму. В тот день я трижды отдавала кроны, когда следовало бы ограничиться
шиллингами, но меня утешала мысль, что такой ценой приобретается жизненный
опыт.
- А вас одурачили! - ликующим тоном оповестил меня лакей, когда я
поднялась на палубу. Я равнодушно ответила, что мне это известно, и
спустилась вниз.
В каюте для дам я застала дородную, красивую, в пух и прах разодетую
женщину и попросила ее показать мне мое место. Она недовольно взглянула на
меня, проворчала что-то нелестное насчет моего появления на судне в столь
неподходящее времяипроявила явное нежелание придерживаться правил
вежливости. Какое у нее было смазливое, но наглое и себялюбивое лицо!
- Поскольку я уже прибыла сюда, здесь я и останусь, - был мой ответ. -
Вынуждена побеспокоить вас - укажите, где мое место.
Она все же подчинилась, хотя и с весьма нелюбезной миной. Я сняла
шляпу, разложила вещи и легла. Я преодолела ряд трудностей, над чем-то
одержала победу, и теперь моя душа, лишенная крова, поддержки и ясной цели,
вновь получила возможность немного отдохнуть. До прибытия "Быстрого" к месту
назначения я была свободна от необходимости действовать, но потом... О!
Лучше не заглядывать вперед.Измученная и подавленная,я лежала в
полузабытьи.
Горничная всю ночь не переставала говорить; обращалась она не ко мне, а
к своему сыну, молодому лакею, похожему на нее как две капли воды. Он
беспрерывно выбегал из каюты и возвращался, и они все время спорили и
ссорились. Она объявила, что пишет письмо домой, как она уточнила - отцу, и
начала вычитывать из него отрывки, не обращая на меня никакого внимания, как
будто я чурбан, а не человек; возможно, она думала, что я сплю. Некоторые
цитаты содержали семейные тайны, особенно часто упоминалась некая Шарлотта,
младшая сестра горничной, которая, как следовало из послания, намеревалась
вступить в романтический, но безрассудный брак и тем приводила в ярость
автора письма. Почтительный сын с ехидством насмехался над эпистолярными
талантами мамаши, а она яростно защищалась. Странная пара. В свои, наверное,
тридцать девять - сорок лет она выглядела здоровой и цветущей, как в
двадцать. Душа и тело этой грубой, крикливой, самодовольной и пошлой женщины
казались бесстыдными и несокрушимыми.Она, очевидно, с детства жила
где-нибудь на постоялом дворе, а в молодости прислуживала в трактире.
К утру она завела речь о семье неких Уотсонов, как я поняла, она знает
их давно и высоко чтит за щедрость, приносящую ей немалый доход. Она
сообщила даже, что каждый раз, когда Уотсоны появляются на корабле, ей
перепадает прямо-таки небольшое состояние.
На рассвете весь экипаж был на ногах, а с восходом солнца стали
прибывать пассажиры. Уотсонов наша горничная приняла с неистовым восторгом,
подняв нещадную суматоху. Семья эта состояла из двух мужчин и двух женщин.
Помимо них была еще всего одна пассажирка - молодая девица, которую
сопровождал чем-то удрученный джентльмен. Между двумя группами ощущался
резкий контраст. Не вызывало сомнения, что Уотсоны - люди богатые, ибо они
держались с самоуверенностью, свойственной людям, сознающим силу богатства.
Одна из двух молодых дам отличалась совершенной красотой (я имею в виду
телесную красоту), на обеих были роскошные яркие туалеты, на редкость
неподходящие для морского путешествия: шляпки, украшенные яркими цветами,
бархатные плащи и шелковые платья были бы уместны на гулянье в парке, а не
на мокрой палубе пакетбота. Мужчины были оба низкорослы, некрасивы, толсты,
с вульгарными манерами, причем старший, более уродливый, жирный и грубый,
как вскоре выяснилось, был мужем - по-видимому, новобрачным, так как жена
его была очень молода - юной красавицы. Открытие потрясло меня, особенно
когда я обнаружила, что она беспредельно весела, хотя, по-моему, должна бы
испытывать глубокое отчаяние. "Этот безумный непрестанный смех, - подумала
я, - наверное, свидетельствует о душевных муках". Как раз когда я в
одиночестве стояла у борта и размышляла на эту тему, она, держа в руке
складной стул, вприпрыжку приблизилась ко мне, совершенно ей незнакомой; на
лице у нее играла улыбка, открывшая ровный ряд прелестных зубов, но
смутившая и даже испугавшая меня беспечностью. Она предложила мне сесть на
стульчик, но я, разумеется, с изысканной любезностью отказалась, и она,
пританцовывая, удалилась, по-прежнему беззаботная и грациозная. Она, видимо,
была не лишена добродушия, но что заставило ее выйти замуж за субъекта,
который больше походил на бочонок, чем на человека?
Хорошенькаябелокураядевушка, которуюсопровождалнемолодой
джентльмен, казалась совсем юной. Простенькое платье из набивной ткани,
соломенная шляпка без украшений и изящно накинутая широкая шаль составляли
почти квакерский по скромности наряд, но ей он был к лицу. Я заметила, что
джентльмен, раньше чем расстаться с ней, внимательно разглядывал всех
пассажиров, словно пытаясь определить, в каком обществе останется его
подопечная. В глазах у него, когда он отвел взгляд от нарядных дам,
сверкнуло явное неудовольствие. Он посмотрел на меня и что-то сказал дочери,
племяннице или кем там она ему приходилась. Она тоже взглянула на меня и
неодобрительно скривила хорошенькие губки.Не знаю, что вызвало эту
пренебрежительную гримаску - я сама или мой невзрачный траурный костюм,
думаю, и то и другое. Прозвучал колокол, и отец (я потом узнала, что это ее
отец) поцеловал дочь и сошел на берег. Наш корабль отправился в путь.
Иностранцы считают, что из всех женщин разрешить путешествовать в
одиночку можно только англичанкам, но и то их крайне удивляют бесстрашие и
доверие, проявляемые отцами и опекунами. Что же касается самих "jeunes
meess"*,тоодничужеземцы называютихсмелостьмужеподобной и
"inconvenante"**,aдругие провозглашают ихжертвами такой системы
образования и религиозного воспитания, которая непредусмотрительно отвергает
необходимый "surveillance"***. Не знаю, вернее, тогда не знала, относилась
ли наша юная леди к разряду тех, кого можно спокойно оставить без надзора,
но довольно скоро выяснилось, что благородное одиночество - не в ее вкусе.
Она один или два раза прошлась по палубе,посмотрела снекоторым
пренебрежением на щегольские шелка и бархат, вокруг которых увивались
неуклюжие толстяки, и в конце концов подошла ко мне и заговорила.
--------------
* Юных мисс (искаж. англ.).
** Неприличной (фр.).
*** Надзор (фр.).
- Вы любите морские путешествия? - спросила она.
Я объяснила ей, что моя любовь к путешествиям еще не подвергалась
испытанию, поскольку я впервые ступила на борт судна.
- Ах, какая прелесть! - воскликнула она. - Я вам завидую, ведь первые
впечатления так приятны, не правда ли? А я уж так привыкла плавать, что все
забыла. Я просто blasee* морем и всем прочим.
--------------
* Пресыщена (фр.).
Я не смогла сдержать улыбку.
- Почему вы смеетесь надо мной?! - воскликнула она с искренней
горячностью, которая понравилась мне больше, чем ее прежний тон.
- Потому что вы слишком молоды, чтобы чем-нибудь пресытиться.
- Но мне уже семнадцать лет, - ответила она несколько обиженным
голосом.
- Вам не дашь больше шестнадцати. А вам нравится путешествовать одной?
- Вот еще! Я об этом и не думаю. Я уже десять раз переправлялась через
Ла-Манш одна, но я всегда стараюсь приобрести на судне друзей, а не бродить
в одиночку.
- Думаю, на этот раз вам не удастся завести здесь широкое знакомство, -
бросила я взгляд на Уотсонов, которые в это время громко хохотали и ужасно
шумели на палубе.
- Ну, уж конечно, я не собираюсь знакомиться с этими противными
господами, - заявила она, - им вообще-то место в третьем классе. Вы едете
учиться?
- Нет.
- А куда?
- Не имею ни малейшего представления, кроме того лишь, что следую в
порт Бумарин.
Она с удивлением посмотрела на меня, а потом защебетала:
- А я возвращаюсь в школу. Господи, через сколько же школ за границей я
прошла за свою жизнь! И все равно осталась неучем. Честное слово, я ничего,
ну совсем ничего не знаю, умею только играть на фортепьяно и танцевать, да
еще говорю по-французски и по-немецки, но читаю и пишу довольно плохо. Вот
на днях меня дома попросили перевести страничку легкого немецкого текста на
английский, а я не смогла. Папа был в ужасе; он говорит, что господин де
Бассомпьер, мой крестный, - он платит за мое учение, - выбросил деньги зря.
А в таких научных материях, как история, география, арифметика и тому
подобное, я совсем дитя; по-английски я пишу очень плохо, мне все говорят,
что и орфография и грамматика у меня никуда не годятся. Кроме всего прочего,
я и религию свою позабыла: меня называют протестанткой, а я и сама теперь не
знаю, какой я веры, и не очень разбираюсь, в чем разница между католицизмом
и протестантством. По правде говоря, меня это нисколько не волнует.
Когда-то, в Бонне, я была лютеранкой... милый Бонн!.. прелестный Бонн!.. там
было так много красивых студентов. У всех хорошеньких девочек в нашей школе
были поклонники, они знали, когда мы выходим на прогулку, и почти всегда
проходили мимо нас со словами "Schones Madchen"*. В Бонне я была невероятно
счастлива!
--------------
* "Красивая девушка" (нем.).
- А где вы теперь живете?
- В этой... как ее... в этой chose*.
--------------
* В устной речи заменяет забытое слово, примерно соответствуя русскому
"как бишь...", "это самое..." и т.п. (фр.).
Мисс Джиневра Фэншо (так звали эту юную особу) подставляла "chose"
вместо выскользнувшего из памяти нужного слова. Такая уж у нее была привычка
- употреблять это словечко взамен другого, которое она не могла сразу
вспомнить, на каком бы языке она в тот момент ни говорила. Так часто
поступают француженки, от них она этому и научилась. В данном случае, как я
выяснила, chose означало город Виллет - великую столицу великого королевства
Лабаскур.
- Вам нравится Виллет?
- Пожалуй, да. Уроженцы Виллета ужасно глупы и вульгарны, но там живет
несколько приятных английских семей.
- Вы учитесь в школе?
- Да.
- Хорошая школа?
- О нет, прегадкая! Но я каждое воскресенье ухожу оттуда, а в остальное
время нисколько не интересуюсь ни maitresses*,ни professeurs**, ни
eleves***, a все уроки посылаю au diable****, по-английски так говорить
запрещено, а по-французски, правда ведь, это звучит вполне прилично, так что
я восхитительно провожу время... Вы опять надо мной смеетесь?
--------------
* Наставницами, учительницами (фр.).
** Учителями (фр.).
*** Учениками (фр.).
**** К черту (фр.).
- Нет, я улыбаюсь собственным мыслям.
- А о чем вы думаете? - И не дожидаясь ответа: - Пожалуйста, скажите
мне, куда же вы едете?
- Туда, куда приведет меня судьба. Мне нужно найти место, где я смогу
зарабатывать на жизнь.
- Зарабатывать? (В изумлении.) Значит, вы бедная?
- Как Иов{66}.
Пауза. Потом:
- Ах, как неприятно! Но я-то знаю, что такое бедность, папа и мама и
все дома - бедные. Папу зовут капитан Фэншо, он офицер на половинном
жалованье, но благородного происхождения, а вообще у нас есть знатные
родственники, но единственный, кто нам помогает, - это мой дядя и крестный
де Бассомпьер, он живет во Франции и платит за наше ученье. У меня пять
сестер и три брата. Нам предстоит со временем выйти замуж за людей пожилых
и, как я полагаю, достаточно состоятельных - это забота папы и мамы. Моя
сестра Августа уже замужем, и муж ее выглядит гораздо старше папы. Августа
очень красивая, правда, не в моем вкусе - слишком смуглая, а ее муж, мистер
Дэвис,болел желтой лихорадкой вИндии идосихпор какого-то
желтовато-золотистого цвета, но зато богат, у Августы есть своя карета и
положение в обществе, и мы считаем, что у нее все получилось очень удачно.
Во всяком случае,так лучше,чем "зарабатывать на жизнь", как вы
выражаетесь. Кстати, а вы получили хорошее воспитание?
- Отнюдь.
- Ну,вы умеете играть на фортепьяно,танцевать,говорить на
трех-четырех языках?
- Нет, конечно.
- А мне все-таки кажется, что вы хорошо воспитаны. - Пауза и зевок. - У
вас бывает морская болезнь?
- А у вас?
- О, ужасная! Она начинается, как только я увижу море. Пойду вниз;
придется иметь дело с этой противной толстой горничной! Heureusement je sais
faire aller mon monde*.
--------------
* К счастью, я умею обращаться с этой публикой (фр.).
И она отправилась вниз.
Вскоре за ней последовали остальные пассажиры, и вторую половину дня я
провела на палубе одна. Когда я вспоминаю то спокойное и даже радостное
настроение, в котором пребывала в часы одиночества, несмотря на мое шаткое,
иной бы сказал, безнадежное положение, я понимаю, что
Не в четырех стенах - тюрьма,
Не в кандалах неволя.{67}
Нет, опасность, одиночество, туманное будущее не страшны, если человек
здоров душой и телом и может найти применение своим способностям, они совсем
не страшны, пока Свобода несет нас на своих крыльях, а путь нам указывает
звезда Надежды.
Меня укачало только после Маргита. Какое несказанное наслаждение
ощутила я, вдыхая морской ветерок! В какой божественный восторг приводила
меня вздымающаяся волна с чайкой на гребне, белые паруса в туманной дали и
надо всем этим - облачное, но безмятежное небо. В моих грезах мне даже
померещилась вдалеке Европа - огромная сказочная страна. Под лучами солнца
берег ее казался длинной золотистой полосой;перед глазами возникла
рельефная, сверкающая металлическим блеском панорама - игрушечные контуры
города с тесно сгрудившимися домами и снежно-белой башней, темные пятна
лесов, зубчатые горные вершины, ровные пастбища и тонкие нити рек. Панорама
развертывалась на фоне величественного темно-голубого неба, а по нему, сияя
волшебными красками, с севера на юг раскинулась вестница радости и надежды -
богом ниспосланная радуга.
Читатель, если угодно, вычеркните из памяти, а нет - запомните эту
примету в форме аллитерированного изречения: "Сон наяву - сатанинский
соблазн" - и подумайте, какая здесь скрыта мораль. Меня сильно укачало, и я,
нетвердо ступая, побрела вниз.
Койка мисс Фэншо оказалась рядом с моей. Должна признаться, что все
время, пока нам обеим было худо, она терзала меня своим неуемным эгоизмом.
Нельзя себе представить более нетерпеливого и капризного человека. По
сравнению с ней Уотсоны, тоже страдавшие от морской болезни (горничная
ухаживала за ними, не скрывая своего предпочтения), выглядели просто
стоиками. Впоследствии я неоднократно наблюдала женщин, обладающих, подобно
Джиневре Фэншо, легкомысленным характером и хрупкой красотой и неспособных
переносить трудности, киснущих от невзгод, как слабое пиво от грозы.
Мужчина, взявший в жены такую женщину, должен знать, что обязан обеспечить
ей безоблачное существование. Наконец, доведенная до полного негодования ее
назойливыми стенаниями, я резко потребовала, чтобы она "прикусила язык". Моя
невежливость оказала на нее благотворное влияние и даже не изменила ее
отношения ко мне.
С наступлением ночи волнение на море усилилось - волны вздымались выше
и гулко бились о борт корабля. Страшно было сознавать, что нас окружают лишь
мрак и вода, а корабль, невзирая на грохот, волны и шторм, безошибочно
следует по своему невидимому пути.
Мебель стала ездить по полу, и ее пришлось закрепить. Пассажиры совсем
разболелись, а мисс Фэншо стонущим голосом заявила, что умирает.
- Повремените, душечка, - обратилась к ней горничная, - мы уже входим в
порт.
И действительно, через четверть часа все кругом стихло, и около
полуночи наше путешествие завершилось.
Мне стало грустно, да, да, грустно, ибо отдых мой пришел к концу и
вновь предо мной встали труднопреодолимые препятствия. На палубе холодный
воздух и грозная мгла ночи, казалось, осуждали меня за то, что я осмелилась
появиться здесь. Огни чужого города, сверкавшие вокруг чужой гавани, подобно
бесчисленному множеству глаз, с угрозой глядели на меня. Уотсонов встретили
друзья, и целая стайка приятелей окружила и увлекла за собой мисс Фэншо, а
я... но я не смела даже сравнивать свое и их положение.
Но все же куда мне идти? Ведь куда-то я должна деваться. Бедность не
может быть слишком разборчивой. Вручая горничной вознаграждение - она,
очевидно, приятно поразилась, получив из источника, на который, по своей
грубости,мало надеялась, монету довольно высокого достоинства, - я
промолвила: "Не сочтите за труд указать мне тихую приличную гостиницу, где я
могла бы переночевать".
Она не только выполнила мою просьбу, но даже вызвала посыльного и
велела ему позаботиться обо мне - именно обо мне, а не о моем чемодане,
который находился в таможне.
Я последовала за этим человеком по грубо вымощенной улице, освещаемой
лишь мерцающим светом луны, и он привел меня к гостинице. Я дала ему монету
в полшиллинга, но он отказался, и я, решив, что этого недостаточно,
протянула ему шиллинг, но он и его отверг, довольно возбужденно что-то
доказывая на неизвестном мне языке. Слуга, появившийся в освещенной лампой
передней, объяснил мне на ломаном английском, что мои иностранные деньги
здесь не в ходу. Тогда я дала посыльному соверен, и эта маловажная проблема
была разрешена. Я попросила показать мне мою комнату; морская болезнь давала
еще себя знать, я обессилела и вся дрожала, поэтому ужинать мне не хотелось.
Как я была счастлива, когда дверь маленькой комнатки наконец закрылась и я
осталась наедине со своей усталостью.Яопять получила возможность
отдохнуть, хотя знала, что завтра сомнения мои не рассеются, необходимость
напрячь все силы станет еще более настоятельной, опасность нищеты возрастет,
борьба за существование ожесточится.
Глава VII
ВИЛЛЕТ
Однако на следующее утро я проснулась со свежими силами и обновленной
душой;физическая слабость больше не действовала притупляюще на мою
способность мыслить здраво, и разум мой был ясен и деятелен.
Я только успела одеться, как в дверь постучали. "Войдите", - сказала я,
полагая, что это горничная, но в комнату вошел мужчина с грубым лицом и
буркнул:
- Тайте фаши клюши, миис.
- Зачем? - удивилась я.
- Тайте, - нетерпеливо повторил он и, чуть ли не выхватив их у меня из
рук, добавил: - Вот и хорошо! Скоро полушит свой шимодан.
К счастью, все окончилось благополучно: он оказался служащим таможни. Я
понятия не имела, где можно позавтракать, но решила, не без колебаний,
спуститься вниз.
Я только теперь обратила внимание на то, чего из-за крайней усталости
не заметила накануне, - эта гостиница оказалась большим отелем. Спускаясь по
широкой лестнице и задерживаясь на каждой ступеньке (на сей раз я была на
редкость медлительна), я во все глаза смотрела на высокие потолки, на
расписанные стены, на широкие окна, пропускавшие потоки света, на мрамор с
прожилками, по которому я шагала (ступеньки были мраморные, но не очень
чистые; на лестнице не было ковров), и, сопоставляя все это с размерами
чулана, предоставленного мне в качестве комнаты и отличавшегося чрезвычайной
скромностью, я предалась философическим размышлениям.
Меня поразила прозорливость, с которой слуги и горничные распределяют
между гостями удобства пропорционально их достоинству. Каким образом слуги в
гостиницах и горничные на судне с первого взгляда знают, что я, например,
лицо, не занимающее почетного положения в обществе и не обремененное
капиталом? А они это несомненно знают, и я отлично видела, что все они,
произведя мгновенный расчет, оценивали меня с точностью до одного пенса.
Явление это представлялось мне странным и полным скрытого смысла. Я
понимала, в чем тут суть, и мне удавалось не падать духом под гнетом
подобных обстоятельств.
Наконец я все же добрела до просторного вестибюля, полного света и
воздуха, и заставила себя открыть дверь в ресторан. Не стану скрывать, этот
порог я переступила с трепетом, ощущая неуверенность, беззащитность и
приниженность. Больше всего я хотела знать, веду ли я себя как положено, но,
убежденная в том, что все время совершаю ошибки, ничего не могла с этим
поделать. Положившись на милость судьбы, я села за маленький столик,
официант принес мне какой-то завтрак, который я ела, пребывая в настроении,
не способствующем аппетиту. За другими столиками завтракало множество людей,
и я чувствовала бы себя гораздо лучше, окажись среди них хоть одна женщина,
но, увы, все присутствующие были мужчины. Однако никто из них, по-видимому,
не видел ничего необычного в моем поведении: кое-кто взглядывал на меня
невзначай, но и только. Полагаю, если они и приметили что-нибудь странное,
то нашли этому объяснение - Anglaise!*
--------------
* Англичанка! (фр.).
Завтрак окончен, и я вновь должна куда-то идти, но в каком же
направлении мне двигаться? "В Виллет", - ответил мне внутренний голос,
несомненно, разбуженный воспоминанием о небрежно брошенной фразе, которую
наобум произнесла мисс Фэншо, когда мы прощались: "Хорошо бы, вы приехали в
пансион мадам Бек, там у нее есть бездельницы, которых вы могли бы опекать.
Ейнужна,вовсяком случае,двамесяца тому назад была нужна,
гувернантка-англичанка".
Кто такая мадам Бек, где она живет, я не имела представления, но когда
я спросила мисс Фэншо, она, торопясь поскорее уйти с друзьями, вопроса моего
не расслышала и ничего не ответила. Я предположила, что она живет в Виллете,
- туда я и поеду. Отсюда до Виллета сорок миль. Я понимала, что хватаюсь за
соломинку, но, попав в такой клокочущий водоворот, рада была ухватиться и за
паутину. Узнав, как доехать до Виллета, и обеспечив себе место в дилижансе,
я, руководствуясь лишь смутным контуром или даже тенью плана дальнейших
действий,отправилась в путь. Читатель, раньше чем осудить меня за
безрассудство, вспомните, с чего я начала, подумайте, из какой пустыни я
выбралась, заметьте, сколь малым я рисковала, ибо вела игру, где терять уже
нечего, но зато можно выиграть.
Артистический темперамент мне не свойствен, однако я очевидно обладаю
способностью радоваться сегодняшнему дню,если дляэтого есть хоть
какие-нибудь основания. Вот я и получала удовольствие, несмотря на холод и
дождь, да и ехали мы очень медленно. Мы двигались по довольно однообразной и
пустынной дороге, вдоль которой полусонными зелеными змеями тянулись илистые
канавы и плоские поля, разделенные, словно огородные грядки, рядами чинных
подстриженных ив. И небо было монотонно серым, воздух - душным и влажным, но
даже в столь унылой обстановке фантазия моя разыгралась, а на душе
потеплело. Однако скрытое, но непреходящее чувство тревоги, как тигр,
притаившийся перед прыжком, подстерегало и сдерживало вспышки радости.
Дыхание хищника непрестанно звучало у меня в ушах, его свирепое сердце
билось рядом с моим, он не шевелился в своем логовище, но я все время
ощущала его присутствие - я знала, что алчный зверь ждет сумерек, чтобы
выскочить из засады.
Я рассчитывала попасть в Виллет до наступления ночи и таким образом
избегнуть осложнений, которыми всегда сопровождается ночное прибытие в чужие
края, но мы ехали так медленно и делали такие долгие остановки - да к тому
еще поднялся густой туман и шел мелкий, но обложной дождь, - что, когда мы
подъехали к окраине города, его уже окутала темнота.
При свете фонаря мне удалось увидеть, как мы въезжаем в ворота,
охраняемые стражей. Затем, оставив позади грязный тракт, мы с грохотом
поехали по удивительно неровной и каменистой дороге. У станционной конторы
дилижанс остановился, и пассажиры вышли. Раньше всего мне нужно было забрать
чемодан - дело как бы несерьезное, но для меня весьма важное. Понимая, что
лучше не проявлять назойливости и нетерпения, а спокойно наблюдать за
разгрузкой багажа и, когда появится мой, получить его, я отошла в сторону и
стала внимательно смотреть на крышу экипажа, куда, я видела, поставили мой
чемодан, а потом навалили целую груду сумок и коробок. Их постепенно снимали
и отдавали владельцам. Наконец должен был показаться и мой чемодан, но его
не было. Я привязала к нему зеленой ленточкой карточку с указанием места
назначения, чтобы сразу узнать его, но теперь не замечала и обрывка
чего-нибудь зеленого. Сняли все чемоданы и свертки, с крыши сдернули
клеенчатую покрышку, стало совершенно очевидно, что там не осталось ни
единого зонтика или плаща, ни единой трости, ни коробки для шляп или для
других туалетов.
А где же мой чемодан с небольшим запасом платьев и записной книжкой, в
которой хранится остаток от моих пятнадцати фунтов?
Сейчас-то я могу задать этот вопрос, но тогда это было невозможно, ибо
говорить по-французски я совершенно не умела, а здесь слышался только
французский язык, и мне казалось - на нем говорит весь мир. Что же мне
делать? Я подошла к кондуктору, тронула его за рукав и показала сначала на
чей-то чемодан, а потом на крышу дилижанса, пытаясь изобразить на лице
вопрос. Он меня не понял - схватил указанный мною чемодан и собрался было
закинуть его на крышу экипажа.
- Поставьте на место!- воскликнул кто-то с хорошим английским
произношением, но, спохватившись, добавил по-французски: - Qu'est-ce que
vous faites donc? Cette malle est a moi*.
--------------
* Что вы делаете? Это мой чемодан (фр.).
Но яуже уловила родные звуки,обрадовалась иповернулась к
говорившему:
- Сэр, - обратилась я к незнакомцу, от огорчения даже не обратив
внимания, каков он, - я не умею говорить по-французски. Могу ли я просить
вас узнать у этого человека, что произошло с моим чемоданом?
Не разобравшись еще, что за лицо у незнакомца, я все-таки успела
приметить на нем удивление столь странной просьбе и колебание по поводу
того, стоит ли вмешиваться.
- Пожалуйста, спросите! Я бы для вас это сделала, - настаивала я.
Не знаю, улыбнулся ли он, но я услышала слова, сказанные тоном
воспитанного человека - не жестким и не отпугивающим:
- Какой у вас чемодан?
Я описала его, не забыв упомянуть и зеленую ленточку. Тогда он взял
кондуктора под руку, и я по бурному потоку французской речи догадалась, что
он допрашивает его с пристрастием. Затем он вернулся ко мне.
- Этот малый утверждает, будто дилижанс был перегружен, и сознается,
что вытащил ваш чемодан из багажа еще в Бумарине и оставил его с другими
вещами. Он обещает завтра же его забрать. Таким образом, послезавтра вы его
получите в целости и сохранности.
- Благодарю вас, - промолвила я, но сердце у меня замерло.
Как же мне поступить? Англичанин, наверное, уловил по выражению моего
лица, что мужество покинуло меня, и мягким голосом спросил:
- У вас есть знакомые в этом городе?
- Нет, я никого здесь не знаю.
Последовала недолгая пауза, в течение которой я успела разглядеть - он
повернулся, и фонарь ярко осветил его лицо, - что это молодой, благородный и
красивый человек. Мне он представился лордом или даже принцем - так щедро
наградила его природа. Лицо у него было чрезвычайно приятное, в манерах
чувствовалась гордость, но не высокомерие, достоинство, но не властность. Не
осмеливаясь искать помощи у человека столь высокого звания, я сделала шаг,
чтобы уйти. Но он остановил меня и спросил:
- В чемодане остались все ваши деньги?
Как благодарна была я судьбе, что могу ответить чистую правду:
- Нет, мне хватит денег (у меня в кошельке было почти двадцать
франков), чтобы прожить в гостинице до послезавтра, но я здесь впервые и не
знаю, где гостиницы и как к ним пройти.
- Могу дать вам адрес такой гостиницы, какая вам нужна, - успокоил он
меня, - я вам объясню, где она, это совсем близко, и вы легко ее найдете.
Он вырвал листок из записной книжки, написал несколько слов и отдал
мне. Я еще раз убедилась в его доброте, а не верить ему или его советам и
адресу, который он вручил мне, было для меня почти так же невозможно, как не
верить Библии. Лицо его светилось великодушием, а выразительные глаза -
честностью.
- Самый короткий путь туда - по бульвару и затем через парк, -
продолжал он, - но сейчас слишком темно и поздно, нельзя идти одной через
парк, я вас провожу.
И мы двинулись в полной темноте, под сплошным моросящим дождем, он -
впереди, я - следом. На бульваре не было ни души, мы шли по грязной дороге,
с деревьев стекала вода; в парке было темно, как глубокой ночью. Мой
проводник скрылся из глаз в густом мраке деревьев и тумана, и я шла за ним,
руководствуясь лишь звуком его шагов. Я ничего не боялась; думаю, я была бы
готова следовать за его легкой поступью на край света.
- Теперь, - сказал он, когда мы пересекли парк, - идите по этой широкой
улице до лестницы, освещенной двумя фонарями, - вы сразу ее заметите;
спустившись по ней, вы выйдете на узкую улочку, а там и гостиница. Там
говорят по-английски, и вам сразу станет легче. Спокойной ночи.
- Доброй ночи, сэр, - ответила я, - примите мою самую искреннюю
благодарность. - И мы расстались.
Еще долгое время спустя тешило меня сладостное воспоминание о его лице,
которое светилось сочувствием к одиноким,и о его манере говорить,
выражавшей рыцарское отношение к бедным и слабым, молодым и неопытным. Этот
юный джентльмен был истинным англичанином.
Я быстро пошла по великолепной улице, затем по площади, окаймленной
величественными зданиями, над которыми вознеслись контуры высоких куполов и
шпилей, вероятно, дворцов или храмов - мне трудно было разобрать. Как раз
когда я проходила вдоль какого-то портика, из-за колонн внезапно выскочили
двое усатых мужчин с сигарами в зубах. Одеждой они старались походить на
джентльменов, но, бедняги, какие плебейские у них были лица! Они заговорили
со мной наглым тоном и не отставали от меня ни на шаг, хотя я шла очень
быстро. К счастью, нам встретился патруль, и моим преследователям пришлось
ретироваться. Однако они успели довести меня до полуобморочного состояния,
и, когда я пришла в себя, оказалось, что я понятия не имею, где нахожусь, с
гулко бьющимся сердцем я остановилась в полной растерянности. Я боялась
далее подумать о новой встрече с этими усатыми хихикающими болванами, но
надо было разыскать указанную мне дорогу.
В конце концов я подошла к каким-то ветхим ступенькам и, уверенная в
том, что именно о них шла речь, спустилась вниз. На улице, куда я попала,
действительно узкой, не оказалось никакой гостиницы. Я побрела дальше. На
очень тихой, сравнительно чистой и хорошо вымощенной улице я приметила
горящий фонарь, а под ним дверь, ведущую в довольно большой дом, на один
этаж выше соседних зданий. Может быть, это и есть гостиница? Хотя у меня от
усталости подкашивались ноги, я ускорила шаг.
Но, увы, дом этот не был гостиницей. Медная дощечка, прикрепленная над
входом, гласила: "Пансион для девиц", ниже - "Мадам Бек".
Я вздрогнула. За одно мгновение десятки мыслей пронеслись у меня в
мозгу, но временем подумать и принять какое-либо решение я не располагала.
Провидение шепнуло мне: "Войди сюда. Здесь ты и найдешь приют". Судьба
возложила на меня свою могучую длань, подчинила себе мою волю, управляла
моими действиями - я позвонила в дверь.
Стоя в ожидании, я ни о чем не думала, а лишь пристально смотрела на
камни мостовой, освещаемые фонарем, считала их, разглядывала их форму и
блеск воды на зазубринах. Затем я позвонила вновь. Наконец дверь отворилась;
передо мной стояла служанка в изящной наколке.
- Можно мне видеть мадам Бек? - спросила я.
Думаю, что, если бы я говорила по-французски, она бы меня не впустила,
но, поскольку я изъяснялась по-английски, она решила, что я учительница
из-за границы, приехавшая по делу, связанному с пансионом, и даже в столь
поздний час разрешила мне войти без неудовольствия или колебания.
Через минуту я уже сидела в холодной сверкающей гостиной с незажженным
изразцовым камином, позолоченными украшениями и натертым до глянца полом.
Часы с маятником, стоявшие на каминной доске, пробили девять.
Прошло минут пятнадцать. Нервы у меня были напряжены до крайности, меня
бросало то в жар, то в холод. Я неотрывно глядела на дверь - большую белую
створчатую дверь, отделанную позолоченными украшениями. Я ждала, чтобы
дрогнула и открылась хоть одна створка, но все было тихо, недвижно, белые
двери не шелохнулись.
- Вы англиссанка?-раздался рядом со мной голос. Я чуть не
подпрыгнула, столь неожиданно прозвучали эти слова, столь уверена я была,
что нахожусь в полном одиночестве. Около меня витал не дух или призрак, а
стояла довольно полная коренастая женщина, в наброшенной по-домашнему шали,
капоте и чистом, нарядном чепце.
Я ответила на ее вопрос утвердительно, и мы тотчас же, без всякого
вступления, завязали весьма примечательный разговор. Мадам Бек (а это была
сама мадам Бек - она вошла через маленькую дверь у меня за спиной, на ней
были домашние туфли, и поэтому я не слышала, как она появилась и подошла ко
мне) - итак, мадам Бек израсходовала все свои познания в английском языке,
произнеся фразу "Вы англиссанка?", и вынуждена была сразу перейти на
французский, я же отвечала ей по-английски. Она в известной степени понимала
меня, но, поскольку я решительно ничего не понимала и мы обе оглушительно
кричали (я не только никогда не встречала, но и вообразить не могла такого
удивительного дара речи, каким обладала мадам Бек), то ощутимого успеха нам
добиться неудалось.Вскоре она позвонила,чтобы получить помощь,
появившуюся в виде maitresse, которая какое-то время воспитывалась в
ирландском монастыре и поэтому считалась отличным знатоком английского
языка. Что за лицемерная особа была эта наставница - типичная уроженка
Лабаскура! Как терзала она язык Альбиона! Все же она перевела мой нехитрый
рассказ. Я поведала ей, как покинула родину, чтобы лучше узнать мир и
заработать себе на жизнь, я заявила, что готова выполнять любую работу, если
она приносит пользу, а не вред, что согласна стать няней при ребенке,
компаньонкой у какой-нибудь дамы или даже заниматься посильной домашней
работой. Мадам все это слушала, и по выражению ее лица мне показалось, что
рассказ мой дошел до ее сознания.
- Il n'y a que les Anglaises pour ces sortes d'entreprises, - изрекла
она, - sont-elles donc intrepides ces femmes-la!*
--------------
* На такое способны только англичанки, они удивительно бесстрашны!
(фр.)
Она спросила, как меня зовут и сколько мне лет. Смотрела она на меня
без сочувствия и без интереса - ни тени участия или сострадания на лице. Я
поняла, что она не принадлежит к тем людям, которыми правят чувства. Она
глядела на меня серьезно и пристально, изучая и оценивая мой рассказ.
Послышался звук колокольчика.
- Voila pour la priere du soir*, - сказала она и встала. Через
переводчицу она распорядилась,чтобы сейчас я ушла, а завтра утром
вернулась, но меня это не устраивало; я и подумать не могла об опасностях,
которые ждут меня на темной улице.Внутренне горячась, но сохраняя
приличествующую случаю сдержанность, я обратилась непосредственно к ней, не
обращая внимания на maitresse.
--------------
* Звонят к вечерней молитве (фр.).
- Смею вас уверить, мадам, что, если вы воспользуетесь моими услугами
немедленно, вы не только не проиграете, но извлечете из этого выгоду. Вы
сможете убедиться в том, что я честно отрабатываю назначенное мне жалованье.
Если вы намерены взять меня к себе на службу, то лучше, чтобы я осталась на
ночь у вас. Ведь не имея здесь знакомых и не владея французским языком, я
лишена возможности найти пристанище.
- Пожалуй, вы правы, - согласилась она, - но вы можете предъявить хоть
какую-нибудь рекомендацию?
- У меня ничего нет.
Она поинтересовалась, где мой багаж, я объяснила ей, когда он прибудет.
Она задумалась. В этот момент из вестибюля донесся звук мужских шагов,
быстро направляющихся к парадной двери. (Тут я поведу рассказ так, как будто
тогда я понимала, что происходит, на самом же деле я почти ничего не
уловила, но впоследствии мне все перевели.)
- Кто это там? - спросила мадам Бек, прислушиваясь к шагам.
- Господин Поль, - ответила учительница. - Он вел вечерние занятия в
старшем классе.
- Он-то мне и нужен! Позовите его.
Учительница подбежала к двери и окликнула господина Поля. Вошел
коренастый, смуглый человек в очках.
- Кузен, - обратилась к нему мадам Бек, - хочу выслушать ваше мнение.
Всем известно, как вы искусны в физиогномике. Покажите свое мастерство и
исследуйте это лицо.
Человек уставился на меня через очки. Плотно сжатые губы и наморщенный
лоб, должно быть, означали, что он видит меня насквозь и никакая завеса не
может скрыть от него истину.
- Мне все ясно.
- Et qu'en dites-vous?*
--------------
* Ну что же вы скажете? (фр.).
- Mais bien de choses*, - последовал ответ прорицателя.
--------------
* Многое (фр.).
- Но плохое или хорошее?
- Несомненно, и то, и другое.
- Ей можно доверять?
- Вы ведете переговоры по серьезному вопросу?
- Она хочет,чтобы я взяла ее к себе на должность бонны или
гувернантки. Рассказала о себе вполне убедительную историю, но не может
представить никаких рекомендаций.
- Она иностранка?
- Видно же, что англичанка.
- По-французски говорит?
- Ни слова.
- Понимает?
- Нет.
- Значит, в ее присутствии можно говорить открыто?
- Безусловно.
Он вновь пристально взглянул на меня.
- Вы нуждаетесь в ее услугах?
- Они бы мне пригодились. Вы ведь знаете, как мне отвратительна мадам
Свини.
Он опять внимательно всмотрелся в меня. Окончательное суждение было
таким же неопределенным, как и все предшествующее.
- Возьмите ее. Если в этой натуре восторжествует доброе начало, то ваш
поступок будет вознагражден, если же - злое, то... eh, bien! ma, cousine, ce
sera toujours une bonne oeuvre*.
--------------
*Послушайте,кузина,ведь поступок этот все равно останется
благородным (фр.).
Поклонившись и пожелав bon soir*, сей неуверенный вершитель моей судьбы
исчез.
--------------
* Спокойной ночи (фр.).
Мадам все-таки в тот вечер взяла меня к себе на службу, и милостью
божией я была избавлена от необходимости вернуться на пустынную, мрачную,
враждебную улицу.
Глава VIII
МАДАМ БЕК
Поступив в распоряжение maitresse, я прошла за ней по узкому коридору в
кухню - очень чистую, но для английского глаза непривычную. Сначала мне
показалось, что в ней нет ничего для приготовления пищи - ни очага, ни
плиты, но выяснилось, я просто не поняла, что огромная печь, занимающая
целый угол, отлично заменяет и то и другое. Гордыня еще не обуяла мое
сердце, но все же я ощутила облегчение, когда убедилась, что меня не
оставили в кухне, чего я несколько опасалась, а провели в небольшую заднюю
комнатку, которую здесь называли "чулан". Кухарка в кофте, короткой юбке и
деревянных башмаках подала мне ужин - мясо неизвестного происхождения под
странным кисловатым, но приятным соусом, картофельное пюре, приправленное
сама не знаю чем - вероятно, уксусом и сахаром, тартинку, т.е. тонкий ломтик
хлеба с маслом, и печеную грушу. Я была благодарна за ужин и ела с
аппетитом, так как проголодалась.
После priere du soir* явилась сама мадам, чтобы вновь взглянуть на
меня. Она провела меня через несколько чрезвычайно тесных спален - позднее
мне стало известно, что некогда они служили монахиням кельями, эта часть
дома и впрямь была древней - и через часовню - длинный, низкий, мрачный зал
с тусклым распятием на стене и двумя слабо горящими восковыми свечами. Мы
вошли в комнату, где в маленьких кроватках спало трое детей. Здесь было
душно и жарко от натопленной печи, да к тому же пахло чем-то отнюдь не
нежным, а скорее крепким; аромат этот, столь неожиданный в детской комнате,
напоминал смесь дыма и спиртовой эссенции, короче - запах виски.
--------------
* Вечерней молитвы (фр.).
Около стола, на котором шипел и угасал огарок оплывшей до самого
подсвечника свечи, крепко спала, сидя на стуле, грузная женщина в широком,
полосатом,ярком шелковом платье и совершенно не подходящем к нему
накрахмаленном переднике. Для полноты и точности картины следует отметить,
что рядом с рукой спящей красавицы стоял пустой стакан.
Мадам созерцала эту живописную сцену с полным спокойствием: лицо ее
оставалось по-прежнему твердым - ни улыбки, ни неудовольствия, ни гнева, ни
удивления, она даже не разбудила женщину! Невозмутимо указав на четвертую
кровать, она дала мне понять, что здесь мне предстоит провести ночь. Затем
она потушила свечу, заменила ее ночником и тихо выскользнула в соседнюю
комнату, оставив дверь открытой, так, что была видна ее спальня - большая и
хорошо обставленная.
Одни лишь благодарственные молитвы возносила я, отходя ко сну в тот
вечер. Сколь удивительная сила направляла меня тогда, сколь неожиданной была
забота обо мне. Трудно было поверить, что не прошло и двух суток с тех пор,
как я покинула Лондон, ведь я была беззащитна, как перелетная птица, а
впереди виднелся лишь расплывчатый, туманный контур Надежды.
Я всегда спала чутко, и на сей раз в глухую полночь я внезапно
проснулась. Кругом царила тишина, а передо мной белела фигура - мадам в
ночной рубашке. Неслышно двигаясь, она обошла троих детей и приблизилась ко
мне. Я притворилась спящей, и она долго на меня смотрела. Затем последовала
странная пантомима. Добрых четверть часа она просидела на краю моей постели,
пристально вглядываясь мне в лицо. Потом придвинулась еще ближе, наклонилась
ко мне, слегка приподняла мой чепец и отвернула оборку, чтобы открыть
волосы, затем посмотрела на мою руку, лежавшую поверх одеяла. Проделав все
это, она повернулась к стулу, стоящему в ногах кровати, на котором висела
моя одежда. Услышав, что она трогает и поднимает со стула мои вещи, я
осторожно приоткрыла глаза, потому что, признаюсь, мне было очень интересно,
как далеко заведет ее тяга к изысканиям, а довела она ее до того, что мадам
подвергла тщательному изучению каждый предмет моего туалета. Я догадалась,
что она руководствовалась желанием определить по одежде, какое положение
занимает хозяйка платья, какими средствами располагает, аккуратна ли и т.д.
Цель она преследовала разумную, но средства ее достижения едва ли можно
считать благородными или заслуживающими оправдания. Она вывернула карман
моего платья, пересчитала деньги в кошельке, открыла мою записную книжку и
хладнокровно просмотрела ее содержимое, вынув хранившуюся между листками
заплетенную прядку седых волос мисс Марчмонт. Особое внимание она уделила
связке ключей, их было три - от чемодана, секретера и рабочей шкатулки; с
этой связкой она ненадолго скрылась в своей комнате. Я бесшумно приподнялась
в постели, стала наблюдать за ней. Читатель! Она принесла ключи обратно лишь
после того, как сняла с них слепок на куске воска, который положила к себе
на туалетный столик. Совершив все эти дела благопристойно и в надлежащем
порядке, она вернула все мое имущество на место, а платье тщательно сложила
и повесила на стул. Какие же выводы сделала она из проведенного осмотра?
Благоприятные для меня или нет? Тщетно спрашивать. На каменном лице мадам
(ночью оно выглядело именно каменным, хотя, как я уже говорила, в гостиной у
нее был уютный, домашний вид) невозможно было найти ответ на эти вопросы.
Выполнив свой долг, а я чувствовала, что она рассматривает всю эту
процедуру как долг, мадам бесшумно, подобно тени, поднялась и пошла к своей
комнате, у двери она обернулась и устремила взгляд на поклонницу Вакха,
которая все еще спала, издавая громкий храп. В этом взгляде таился приговор
миссис Свини (полагаю, что на языке англов или ирландцев ее имя пишется и
произносится Суини),окончательное решение ее судьбы.Мадам изучала
прегрешения своих подчиненных неспешно, но уверенно. Все это выглядело очень
не по-английски; да, я несомненно находилась в чужой стране.
На следующий день я познакомилась с миссис Суини несколько ближе.
По-видимому, она представилась своей нынешней начальнице как английская леди
в стесненных обстоятельствах, уроженка Мидлсекса, говорящая по-английски с
чистейшим лондонским произношением. Мадам, уверенная в своем безошибочном
умении со временем обнаруживать истину, удивительно смело, не раздумывая,
нанимала людей к себе на службу (что подтвердилось и на моем примере).
Миссис Суини стала бонной троих детей мадам. Вряд ли нужно объяснять
читателям, что на самом деле эта дама родилась в Ирландии, о ее истинном
положении в обществе я не берусь судить, но она отважно заявила, что в свое
время ей "доверили воспитание сына и дочери одного маркиза". Я лично
полагаю, что она скорей была приживалкой, няней, кормилицей или прачкой в
какой-нибудь ирландской семье. Говорила она на каком-то невнятном языке,
приправленном грамматическими особенностями кокни. Неизвестным образом ей
удалось приобрести гардероб, отличавшийся подозрительной роскошью - платья
из плотного дорогого шелка, явно с чужого плеча, которые сидели на ней
довольно скверно, чепцы с оборками из настоящих кружев и, наконец, главный
пункт этой описи - настоящую индийскую шаль. Чары этой шали помогали миссис
Суинивызывать благоговение среди обитателей дома,временно смягчая
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000