- Предпочел бы не ставить подобного опыта, ибо вы, мама, действительно
самое неувядаемое из всех вечнозеленых растений и самая цветущая из всех
почтенных дам. Будем считать, что мы вынуждены столь срочно покинуть
общество из-за слабых нервов и хрупкого организма вашего сына.
- Ленивец! Тебе просто захотелось спать, и ты требуешь, чтобы мы
подчинились твоему капризу. Кстати, и у Люси довольно измученный вид.
Стыдитесь, Люси! В вашем возрасте я была способна выезжать по семь раз в
неделю, сохраняя при этом здоровый цвет лица. Ну так и быть, пойдемте, и
можете хихикать над почтенной дамой сколько угодно, а она позаботится о
картонке и тюрбане.
Именно так она и поступила. Я хотела взять у нее коробку, но она с
притворным презрением оттолкнула меня, заявив, что мне впору позаботиться о
самой себе. Не связанная теперь, в разгар наступивших после отбытия короля и
королевы "разрухи и разора"{234}, этикетом, миссис Бреттон двинулась вперед
и проложила нам путь через толпу. Грэм следовал за ней, возвещая: "Никогда в
жизни не приходилось мне видеть более очаровательной гризетки с картонкой в
руках, чем моя матушка". Он также посоветовал мне обратить внимание на явное
пристрастие миссисБреттонкнебесно-голубому тюрбануивысказал
уверенность, что она собирается со временем надеть его.
Ночь была очень холодной и темной, но нам удалось быстро нанять экипаж.
Внутри было тепло и уютно, как у камина, и поездка домой оказалась, пожалуй,
еще более приятной, чем дорога в концерт. Удовольствию нашему не помешало
даже то обстоятельство, что кучер, пробыв в лавке "marchand de vin"*
значительную часть того времени, которое мы провели на концерте, долго
тащился по темной и пустынной дороге и пропустил поворот, ведущий к
"Террасе"; мы же, болтая и смеясь, не заметили этой оплошности, пока миссис
Бреттон не заявила, что всегда считала их замок местом отдаленным, но лишь
теперь поняла, что он расположен где-то на краю света, ибо мы едем уже
полтора часа, а нужного поворота еще не сделали.
--------------
* Торговца вином (фр.).
Тогда Грэм выглянул наружу и увидел лишь затянутые туманом поля,
разделенные невидимыми низкими изгородями, о существовании которых можно
было только догадываться по окаймлявшим их рядам кустов и лип. Поскольку
поблизости от "Террасы" ничего похожего на этот пейзаж не было, он смекнул,
что произошло, приказал кучеру осадить лошадей, выбрался из экипажа, сел на
козлы и взял вожжи в свои руки. Он и доставил нас благополучно домой после
того, как мы пропутешествовали лишние полтора часа.
Марта позаботилась о нас - в камине весело горел огонь, стол был
красиво накрыт к ужину; все это производило самое отрадное впечатление. Мы
разошлись по своим комнатам, когда уже занималось зимнее утро. Снимая
розовое платье и кружевную накидку, я пребывала в гораздо лучшем настроении,
чем когда их надевала. Думаю, что не каждый, кто ослепительно блистал на
концерте, мог сказать о себе то же самое, ибо не всех судьба одарила
радостью дружбы, приносящей успокоение и непритязательные надежды.
Глава XXI
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Еще три дня, и я должна вернуться в пансион. С грустью провожала я
уходящие мгновения, с наслаждением остановила бы их бег, но, глядя на часы,
я видела, с какой неумолимой быстротой минута сменяет минуту.
- Люси, вы сегодня не уедете от нас, - стала убеждать меня за завтраком
миссис Бреттон, - вы ведь знаете, что мы можем выговорить вам отсрочку.
- Я бы не стала просить об отсрочке, даже если это ничего бы не стоило,
- возразила я. - Я хочу лишь одного - чтобы прощание было уже позади и я
вновь обосновалась на улице Фоссет. Я должна уехать сейчас же, немедленно,
мой чемодан уже упакован и стянут ремнями.
Однако мой отъезд зависел от Грэма, выразившего желание сопровождать
меня, а он весь день был занят и вернулся домой, когда уже смеркалось. Между
мною и Бреттонами завязался недолгий спор - они настаивали, чтобы я осталась
до завтра, а я, смирившись перед неизбежным, пришла в такое волнение, что
чуть не расплакалась. Я ждала расставания с тем же нетерпением, с каким
приговоренный к смерти, стоя на эшафоте, ждет, когда, наконец, опустится
топор; я страстно желала, чтобы казнь свершилась. Миссис Бреттон с сыном не
могли понять, сколь глубоким было мое нетерпение, ибо им не приходилось
переживать подобное состояние души.
Когда доктор Джон помог мне выйти из экипажа, было уже темно. Над
входом горел фонарь; как и весь день, моросил мелкий ноябрьский дождь;
мокрый тротуар отражал свет фонаря. Еще не прошло и года, как я, точно в
такую же ночь, впервые остановилась у этого порога; вокруг ничего не
изменилось. Я помнила даже форму булыжников на мостовой, которые я, одинокая
просительница, рассеянно созерцала, ожидая с бьющимся сердцем, когда мне
откроют дверь. В ту же ночь я ненадолго встретилась с тем, кто сейчас стоял
рядом со мной. Напомнила ли я ему хоть раз об этой встрече, попыталась ли
объясниться?Нет,мне и не хотелось говорить о ней, ибо приятное
воспоминание сохранится вернее, если оно спрятано глубоко в памяти.
Грэм дернул дверной колокольчик. Дверь открылась тотчас же, потому что
как раз в это время уходили пансионерки, которые оставались здесь до самого
вечера, а дома только ночевали, и Розина была начеку.
- Не входите, - попросила я доктора Джона, но он уже перешагнул порог
ярко освещенного вестибюля. Я просто не хотела, чтобы он заметил у меня на
глазах слезы - его мягкой натуре не следовало лишний раз сталкиваться с
подобными проявлениями печали. Он стремился прийти людям на помощь, исцелить
их даже в тех случаях, когда его врачебное искусство, по всей вероятности,
не могло ни вылечить, ни принести облегчения.
- Не унывайте, Люси. Помните, что матушка и я остаемся вашими верными
друзьями. Мы вас не забудем.
- Я тоже, доктор Джон.
Внесли мой чемодан. Мы пожали друг другу руки, он направился было к
выходу, но вновь повернулся ко мне, видимо, не сделав или не договорив
чего-то, что выразило бы полнее его великодушные побуждения.
- Люси, - произнес он, следуя за мной, - вам будет здесь очень одиноко?
- Сначала - да.
- Ну, ничего, мама скоро заедет к вам, а я... сейчас скажу вам, что я
сделаю. Я напишу письмо, знаете, какую-нибудь веселую чепуху, которая
взбредет мне в голову, - ладно?
"Чуткое, благородное сердце!" - подумала я, а вслух, улыбаясь, сказала:
- И думать не смейте - брать на себя еще и такую работу. Вы да чтобы
писали мне - у вас на это нет времени.
- Ну, время-то я найду. До свидания!
И он ушел. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась - топор опустился,
казнь свершилась.
Запретив себе думать,запретив себе отдаваться чувствам, глотая
обильные слезы, я направилась в гостиную мадам, чтобы, в соответствии с
этикетом,выразить ей свое почтение.Она встретила меня с отлично
разыгранным радушиемидаже,правда,весьманедолго,изображала
гостеприимную хозяйку. Через десять минут мне было разрешено удалиться. Из
salle a manger я прошла в трапезную, где в это время собрались на вечерние
занятия пансионерки и учителя; здесь тоже была выражена радость по поводу
моего возвращения, на этот раз, мне кажется, искренняя. Теперь я получила
возможность удалиться в дортуар.
"Неужели Грэм и вправду напишет мне?" - задала я себе вопрос,
опустившись без сил на край кровати.
Разум, потихоньку вернувшийся ко мне в полумраке этой длинной, тускло
освещенной комнаты, бесстрастно прошептал: "Разок он, может, и напишет тебе.
Присущая ему доброта способна побудить его к такому действию, но нельзя
надеяться, что это повторится. Крайнее безрассудство - полагаться на
подобное обещание, неслыханное легковерие - принимать несколько дождевых
капель за родник, воды которого бесконечно долго не иссякают".
Еще целый час сидела я в раздумье, склонив голову. Мой Разум, положив
мне на плечо дряблую руку и касаясь моего уха холодными, посиневшими
старческими губами, продолжал шептать.
"Ну, а если, - бормотал он, - он и напишет, что тогда? Уж не
рассчитываешь ли ты с наслаждением отвечать ему? О неразумная! Внемли моим
предостережениям! Да будет твой ответ кратким. Не обольщайся надеждой, что
душа твоя возрадуется, а ум расцветет: не давай воли чувствам, держи себя в
руках, не делай из дружбы развлечения, а из тесного общения с друзьями -
забавы".
"Но ведь ты не выговаривал мне за то, что я вела беседы с Грэмом", -
оправдывалась я.
"Да, - отвечал он, - но мне и не нужно было. Беседовать тебе полезно.
Твоя речь несовершенна. Во время разговора неполноценность твоя становится
явной, призрачные мечты не получают поддержки - речь твоя несет следы горя,
лишений и нищеты..."
"Но, - перебила я, - коли мое присутствие не производит впечатления, а
речь неряшлива и невежественна, разве письмо не лучше выразит мысли, чем
дрожащие, невнятно бормочущие уста?"
Разум ответил коротко: "Перестань лелеять эту мысль и не вздумай
пользоваться ею в своих писаниях!"
"Значит, мне никогда нельзя будет открыть свои чувства?"
"Никогда!" - возгласил он.
Я застонала от его непреклонной суровости. Никогда... никогда... Какое
страшное слово! Этот злой дух - мой Разум - не допустит, чтобы я подняла
голову, рассмеялась или исполнилась надежды; он не успокоится, пока я не
буду окончательно подавлена, устрашена, укрощена и сломлена. Разум полагает,
что я рождена лишь для того, чтобы трудиться ради куска хлеба, ждать
смертного часа и предаваться грусти на протяжении всей жизни. Может быть,
эти доводы и справедливы, но ведь нет ничего удивительного, что мы, время от
времени, пренебрегаем ими, освобождаемся от их власти и выпускаем на волю
врага Разума -нашу добрую живую Фантазию,которая поддерживает и
обнадеживает нас. Мы непременно должны иногда разбивать свои цепи, как ни
ужасны кары, ожидающие нас. Разум обладает дьявольской мстительностью: он
всегда отравлял мое существование, как мачеха отравляет жизнь падчерице.
Если я и подчинялась ему, то из страха, а не из уважения. Не будь у меня в
запасе доброй Фантазии, которой я тайно поклялась в верности, Разум давно
довелбыменядогибелисвоимжестоким обращением:лишениями,
разочарованиями, скудной пищей, ледяным ложем, непрерывными безжалостными
ударами. Не однажды Разум выбрасывал меня зимней ночью на холодный снег,
швырнув мне для пропитания изглоданные собаками кости, клянясь, что ничего
иного у него в запасе нет, и отказывая мне в праве просить лучшего... Но
потом, запрокинув голову, я различала лик в кругу вращающихся звезд, из коих
самая яркая, та, что находилась в центре, ниспосылала мне свет сочувствия и
участия. Дух, более нежный и добрый, чем Человеческий Разум, в бесшумном
полете нисходил к пустынному краю, принося с собой аромат вечного лета,
благоухание никогда не увядающих цветов, свежий запах деревьев, плоды коих
суть жизнь, и чистый ветерок из мира, где днем светло и без солнца. Этот
добрый ангел утолял мой голод лакомыми и неведомыми яствами, взятыми у
собирающих колосья ангелов, которые снимают урожай ранним росистым утром
райского дня. Дух этот - Фантазия - нежно осушал мучительные слезы, уносящие
с собой самое жизнь, утишал смертельную усталость, щедро дарил надежду и
силу отчаявшемуся. Каким состраданием дышал он, какой опорой служил! Если
мне суждено преклонить колена перед кем-нибудь, кроме бога, то припаду я
лишь к твоим белоснежным, легким, всегда прекрасным стопам. В честь солнца
воздвигнуты храмы, луне посвящены жертвенники, но твоя слава сияет ярче!
Человеческие руки не воздвигают святилищ, уста не шепчут молитв в твою
честь, но души, испокон веков, неизменно поклоняются тебе. Твоя обитель не
ограждена стенами, не вздымается куполом, это храм, основанием которому
служит бесконечное пространство;это богослужение,таинства которого
совершаются во имя гармонии миров!
О безраздельная властительница! Твое бессмертие охраняет громадная рать
мучеников; свершениям твоим споспешествует когорта избранных достойнейших
героев.Непререкаемое божество,самой сутью твоей тыпротивостоишь
разрушению!
Эта дочь Неба не забыла обо мне в тот вечер; увидев, как я рыдаю, она
пришла, чтобы успокоить меня: "Усни и спи спокойно, я позлащу твои
сновидения".
Она сдержала слово и всю ночь охраняла мой сон, но на заре ее сменил
Разум. Я проснулась в испуге; в оконные стекла стучал дождь; время от
времени слышались сердитые завывания ветра; в ночнике, стоявшем на черной
круглой подставке в центре дортуара, догорал огонь - день вступал в свои
права. Как жаль мне тех, кто, просыпаясь, испытывает душевные муки! В то
утро острая боль пробуждения с титанической силой выхватила меня из постели.
Как поспешно я одевалась в холоде дождливого утра! С какой жадностью пила
ледяную воду, охладившуюся за ночь в графине! К этому укрепляющему средству
я часто прибегала, как пьяница к вину, когда меня терзала печаль.
Вскоре зазвонил колокол, призывающий всех проснуться. Но я уже была
одета и первой спустилась в столовую, где топилась печь. В остальных
комнатах царил холод, так как сюда уже пришла суровая континентальная зима,
и хотя было еще только начало ноября, над Европой проносился пронизывающий
северный ветер. Помню, что когда я впервые увидела эти черные печи, они мне
не понравились, но теперь у меня стало связываться с ними ощущение уюта, и я
полюбила их, как любим мы в Англии камины.
Усевшись около одной из этих утешительниц, я предалась серьезному спору
с самой собою о жизни и ее превратностях, о Судьбе и ее велениях. Мой
рассудок, успокоившийся и окрепший после пережитого, установил для себя
несколько непреложных законов,запрещающих под страхом жестокой кары
вспоминать о минутах счастья в прошлом, приказывающих терпеливо продвигаться
по невозделанной пустыне настоящего, предписывающих возлагать надежды на
веру - но помнить при этом, что столп облачный для одних "был тучей и
мраком, а другим освещал путь"{240}, - усмиряющих влечение к безрассудному
идолопоклонству, сдерживающих страстное стремление к земле обетованной, реки
которой, вероятно, явятся взору лишь в предсмертных видениях, а цветущие
пастбища ее можно увидеть с пустынной вершины могильного холма только перед
смертью, как то случилось на горе Нево{240}.
Понемногу сложное чувство силы и страдания объяло мое сердце, успокоило
или, во всяком случае, умерило его биение и помогло мне обратиться к
повседневному труду. Я подняла голову.
Повторяю, я сидела около печи, встроенной в стену между столовой и
carre и таким образом обогревающей оба помещения. Неподалеку от печи, в той
же стене, было окно, выходившее в carre. Я глянула в него и увидела за
стеклом... край фески с кистью, лоб и два глаза. Мой взор натолкнулся на
пронзительный взгляд этих глаз, которые явно следили за мною. Только тогда я
заметила, что лицо мое залито слезами.
В этом странном доме нельзя найти уголка, защищенного от вторжения,
нельзя уронить слезу или предаться размышлению в одиночестве - всевидящий
соглядатай всегда тут как тут. Какое же дело привело во внутренние покои в
столь необычный час еще одного соглядатая - нового, в доме не живущего, да
еще мужчину? По какому праву он осмелился подсматривать за мной? Никто
другой из профессоров не решился бы пересечь carre до звонка, возвещающего
начало занятий. Мосье Эманюель не обращал внимания ни на время, ни на
правила: ему понадобился какой-то справочник в библиотеке старшего класса, а
путь туда лежал через столовую. Поскольку он обладал способностью сразу
видеть все, что происходит впереди, сзади и по сторонам, он через маленькое
оконце узрел и меня - и вот он стоит в дверях столовой.
- Mademoiselle, vous etes triste*.
--------------
* Мадемуазель, вы грустите (фр.).
- Monsieur, j'en ai bien le droit*.
--------------
* Но я имею на это право, сударь (фр.).
- Vous etes malade de coeur et d'humeur*, - продолжал он. - Вы
опечалены и в то же время возмущены. У вас на щеках слезы, и они, я уверен,
горячи, как искры, и солоны, как кристаллики морской соли. Какой у вас
отчужденный взгляд. Хотите знать, кого вы мне сейчас напоминаете?
--------------
* А все же на душе у вас невесело (фр.).
- Мосье, меня скоро позовут к молитве; в это время дня я не располагаю
временем для долгих разговоров... простите, но...
- Я готов все простить, - перебил он меня, - я нахожусь в столь
смиренном расположении духа, что его не смогут нарушить ни холодный прием,
ни даже оскорбление. Так вот, вы напоминаете мне только что пойманного,
неприрученного дикого звереныша, с яростью и страхом глядящего на впервые
появившегося дрессировщика.
Какаянепростительная вольностьвобращении!Подобнаяманера
разговаривать даже с ученицей выглядела бы опрометчивой и грубой, а уж с
учительницей - была просто недопустимой. Он рассчитывал вывести меня из
терпения; я видела, как он старается раздразнить меня и вызвать взрыв. Но
нет, я не собиралась доставить ему такое удовольствие и хранила молчание.
- Вы похожи, - заявил он, - на человека, который готов выпить сладкого
яду, но с отвращением оттолкнет полезное снадобье, если оно горькое.
- Терпеть не могу горькое и не верю, что оно может приносить пользу. А
вот все сладкое, будь то яд или обычная пища, обладает, что ни говорите,
одним приятным свойством - сладостью. Думаю, что лучше умереть мгновенно и
легко, чем влачить долгое безрадостное существование.
- Вы бы каждый день исправно принимали дозу горького снадобья, если бы
я обладал правом прописать вам его, а что касается вашего любимого яда, то
я, наверное, разбил бы самый сосуд, в котором он хранится.
Я резко отвернулась от него, потому что, во-первых, его присутствие
было мне весьма неприятно, а во-вторых, я хотела избегнуть дальнейших
вопросов, опасаясь, что усилия, требующиеся для ответа на них, лишат меня
самообладания.
- Послушайте, - произнес он более мягким тоном, - признайтесь, - ведь
вы грустите потому, что расстались с друзьями, - не правда ли?
Вкрадчивая мягкость была не более привлекательна, чем инквизиторская
цепкость. Я продолжала безмолвствовать. Тогда он вошел в комнату, уселся на
скамейку ярдах в двух от меня и с завидным упорством и несвойственным ему
терпением пытался втянуть меня в разговор, но попытки его оказались
тщетными, поскольку говорить я была просто не в состоянии. В конце концов я
стала умолять его оставить меня одну, но голос у меня дрогнул, я закрыла
лицо руками и, уронив голову на стол, беззвучно, горько разрыдалась. Он
посидел еще немного. Я не подняла головы и не произнесла ни слова, пока не
услышала стука закрывающейся двери и звука удаляющихся шагов. Слезы принесли
мне облегчение.
Я успела ополоснуть глаза до завтрака и появилась в столовой, как мне
кажется, в таком же спокойном виде, что и все остальные, хотя, разумеется,
не в столь оживленном настроении, в каком пребывала сидевшая напротив юная
девица, которая вперила в меня сверкающие весельем глаза и без лишних
церемоний протянула мне через стол белую ручку, чтобы я ее пожала.
Путешествие, развлечения и возможность пофлиртовать явно пошли мисс Фэншо на
пользу: она поправилась, щеки округлились и стали похожи на яблочки. В
последний раз я видела ее в изящном вечернем туалете. Нельзя сказать, что
сейчас, в будничном платье свободного покроя из темно-синей материи в
дымчато-черную клетку, она выглядела менее очаровательной. По-моему, этот
неяркий утренний наряд даже подчеркивал ее красоту, оттеняя белизну колеи,
свежесть румянца и великолепие золотистых волос.
- Рада, что вы вернулись, Тимон{243}, - сказала она. - "Тимон" было
одно из доброго десятка прозвищ, которыми она наградила меня. - Вы
представить себе не можете, как мне не хватало вас в этой мрачной дыре.
- Да неужели? Значит, вы припасли для меня работу - например, починить
вам чулки. - Я ни на мгновение не допускала мысли, что Джиневра способна
быть бескорыстной.
- Брюзга и ворчунья, как всегда! - воскликнула она. - Я иного и не
ожидала - вы не были бы собой, если бы перестали делать выговоры.
Послушайте, бабуся, надеюсь, вы по-прежнему обожаете кофе и не любите
pistolets*, желаете меняться?
--------------
* Булочек (фр.).
- Как вам угодно.
Дело в том, что у нас установился удобный для меня обычай: Джиневре не
нравился здешний кофе, потому что на ее вкус, он был недостаточно крепким и
сладким, но зато она, как и всякая здоровая школьница, питала пристрастие к
действительно очень вкусным и свежим pistolets,которые подавали за
завтраком. Так как порция была для меня слишком велика, я отдавала половину
Джиневре, и только ей, хотя многие не отказались бы от добавки; она же
взамен жертвовала мне свой кофе. В то утро мне это было особенно кстати -
есть я не хотела, но во рту пересохло от жажды. Сама не знаю, почему я
всегда отдавала булочки именно Джиневре и почему, если приходилось пить из
одной посуды, - например, когда мы отправлялись на долгую прогулку за город
и заходили перекусить куда-нибудь на ферму, - я всегда устраивала так, чтобы
моей компаньонкой была она, и, будь то светлое пиво, сладкое вино или парное
молоко, обычно отдавала ей львиную долю: какова бы ни была причина, но я
поступала именно так, и ей это было известно; поэтому, хоть мы бранились
чуть не каждый день, до полного разрыва мы не доходили.
После завтрака я обычно удалялась в комнату старшего класса и там
наедине с собой читала или, чаще, сидела и размышляла до девяти часов, когда
по звонку открывались все двери и в школу врывалась толпа пансионерок,
приходящих кто только на занятия, а кто на целый день, до самого вечера;
звонок этот служил сигналом для начала шумного делового дня, который тянулся
без отдыха до пяти часов пополудни.
В то утро, едва я уселась, послышался стук в дверь.
- Pardon, Mademoiselle*, - произнесла, бесшумно войдя в комнату,
пансионерка. Она взяла с парты нужную ей книгу или тетрадь и удалилась на
цыпочках, пробормотав, когда проходила мимо меня: - Que Mademoiselle est
appliquee!**
--------------
* Простите, мадемуазель (фр.).
** Какая мадемуазель усердная! (фр.)
Ну уж и appliquee! Вообще-то при желании было к чему приложить усердие,
но я ровно ничего не делала ни в ту минуту, ни раньше, да и не собиралась
ничего делать. Нередко нам приписывают достоинства, которыми мы не обладаем.
Даже сама мадам Бек считала меня образцовым bas-bleu* и нередко с весьма
озабоченным видом предостерегала меня от чрезмерного увлечения работой,
чтобы, как она выражалась, "кровь не ударила в голову". И вообще все на
улице Фоссет прониклись ложным убеждением,что "мисс Люси" - особа
чрезвычайно образованная; иного мнения держался лишь мосье Эманюель, который
одному ему известным, а для меня непостижимым путем составил себе довольно
правильное представление о моих истинных талантах и старался не пропустить
возможности, злорадно ухмыляясь, шепотом доложить мне, что они довольно
ограниченны. Меня же их скудость нисколько не смущала. Больше всего на свете
я люблю отдаваться собственным мыслям; получаю я огромное наслаждение и от
чтения книг, но не всех без разбору: я предпочитаю такие книги, стиль и
мысли которых четко отражают душу автора, и неизбежно прихожу в уныние от
безликих книг, далее когда они изобилуют ученостью и другими похвальными
качествами: ведь я сознаю, что господь поставил предел возможностям и
плодотворности моего разума, благодарного, я надеюсь, за то, что ниспослано
ему, не претендующего на более ценный дар и не рвущегося к высотам знаний.
--------------
* Синим чулком (фр.).
Не успела благовоспитанная ученица оставить комнату, как без всяких
церемоний, не постучась, ко мне ворвалась вторая незваная гостья. Даже
лишившись зрения, я бы узнала ее. Свойственная мне сдержанность давно уже
оказала на поведение моих подопечных полезное влияние - теперь они редко
докучали мне бестактностью, что облегчило мне жизнь. А вот в начале моей
деятельности не раз бывало и так: подойдет ко мне какая-нибудь туповатая
немка, хлопнет по плечу и предложит бежать с ней наперегонки, или же эдакая
неугомонная уроженка Лабаскура схватит меня за руку и потащит к площадке для
игр, настоятельно требуя, чтобы я покаталась с ней на "Pas de Geant"* или
приняла участие в шумной игре, напоминающей наши прятки, которая у них
называется "Un, deux, trois"**; однако спустя некоторое время меня перестали
одолевать подобными мелкими знаками внимания, причем произошло это само
собой, без прямых указаний или замечания с моей стороны. Мне не приходилось
теперь ждать такого рода выходок, кроме как от одной особы, но, поскольку
она была английского происхождения, терпеть ее проделки я могла. Джиневра
Фэншо была способна, ничуть не стесняясь, схватить меня где-нибудь в carre и
насильно покружить в вальсе, наслаждаясь моим смущением и неловкостью. Вот
она-то и нарушила мое "серьезное времяпрепровождение". Под мышкой у нее был
огромный клавир.
--------------
* Гигантских шагах (фр.).
* "Раз, два, три" (фр.).
- Отправляйтесь в малую гостиную и займитесь упражнениями, - в тот же
миг огорошила я ее, - марш! марш!
- Не уйду, пока не поговорю с вами, chere amie*. Мне известно, где вы
провели каникулы, как отдали должное удовольствиям и вели жизнь, подобающую
светской даме. На днях я видела вас в концерте, и вы были одеты не хуже
других. А кто вам шьет?
--------------
* Милый друг (фр.).
- Ишь, как хитро она подъехала! Кто мне шьет - вот что, оказывается, ее
интересует! Не виляйте, Джиневра, говорите, что вам от меня надо! У меня
вовсе нет желания проводить с вами время.
- Но если мне хочется побыть с вами, ange farouche*, то разве такое уж
большое значение имеет ваше неудовольствие? Dieu merci**, я-то знаю, как
справиться с моей одаренной талантами соотечественницей, с этой "ourse
Britannique"***. Итак, Ourson****, вы знакомы с Исидором?
--------------
* Неприступный ангел (фр.).
** Слава богу (фр.).
*** Британской медведицей (фр.).
**** Медвежонок (фр.).
- Я знакома с Джоном Бреттоном.
- Ах, замолчите! - зажав уши, воскликнула она. - От этих английских
имен у меня лопнут барабанные перепонки. Как же поживает наш милейший Джон?
Прошу вас, расскажите мне о нем. Он, наверное, грустит, бедняга? Какого он
мнения о моем поведении на концерте? Не была ли я жестока?
- А вы воображаете, что я обращала на вас внимание?
- Изумительный был вечер.О,божественный де Амаль!Акакое
удовольствие глядеть, как дуются и умирают от огорчения другие! Да еще эта
почтенная дама - моя будущая свекровь! Боюсь только, мы с леди Сарой слишком
пристально рассматривали ее.
- Леди Сара не взглянула на нее, а что до вашего поведения, то не
тревожьтесь: ваши насмешки миссис Бреттон как-нибудь перенесет.
- Возможно, ведь старые дамы малочувствительны, но вот ее несчастный
сын - дело другое! Что же он сказал? - я видела, он терпел страшные муки.
- Он сказал, что у вас такой вид, будто вы уже считаете себя госпожой
де Амаль.
- Да неужели? - воскликнула она, не помня себя от радости. - Значит, он
заметил? Какая прелесть! Он, верно, с ума сойдет от ревности, не правда ли?
- Джиневра, вы действительно решили порвать с доктором Бреттоном?
Неужели вы хотите, чтобы он оставил вас?
- Да вы отлично знаете, что он не в состоянии так поступить, но
скажите, он действительно обезумел?
- Конечно, - подтвердила я, - просто спятил.
- Как же вы довезли его до дому?
- Даже и сама не знаю! Неужели вам не жаль его несчастную мать и меня?
Можете себе представить: мы с двух сторон крепко держим его, а он беснуется,
как в бреду, и пытается вырваться. Даже кучер так перепугался, что потерял
дорогу.
- Да не может быть! Вы смеетесь надо мной! Послушайте, Люси Сноу...
- Уверяю вас, все это чистая правда; более того, он все-таки вырвался
из наших рук, выскочил из экипажа и поехал отдельно от нас.
- Ну, а потом?
- А потом, когда он, наконец, добрался до дому, последовали неописуемые
события.
- Пожалуйста, расскажите - это так забавно!
- Вам это кажется забавным, мисс Фэншо, но, - добавила я с мрачной
суровостью, - не забывайте поговорки: "Кому смех, а кому слезы".
- Ну, и что же дальше, миленький Тимон?
- Я не смогу продолжать, если не уверюсь, что у вас в сердце таится
хоть капля великодушия.
- Таится, таится! Вы и понятия не имеете, сколько его у меня!
- Прекрасно! В таком случае вы можете представить себе, как сперва
доктор Грэм Бреттон оставляет нетронутым приготовленный ему ужин - цыпленка
в кисло-сладком соусе, затем... но не стоит задерживаться на душераздирающих
подробностях; достаточно сказать, что никогда в жизни, даже когда он тяжело
болел в детстве, миссис Бреттон не приходилось столько раз поправлять ему
одеяло и простыни, как в ту ночь.
- Так он метался?
- Да, он непрестанно ворочался с боку на бок, и трудность заключалась
не только в том, чтобы подоткнуть одеяло, но, главным образом, в том, чтобы
оно вновь не падало.
- А что он говорил?
- Что говорил! Неужто вы сами не понимаете? Он звал свою дивную
Джиневру, проклинал этого дьявола - де Амаля, бредил золотистыми локонами,
голубыми глазами, белоснежными руками, сверкающими браслетами.
- Не может быть! Он заметил браслет?
- Заметил ли он браслет? Разумеется, даже я его приметила; более того,
он, вероятно, впервые увидел браслет у вас на руке. Джиневра, - я встала и
резко изменила тон, - давайте прекратим этот разговор. Ступайте заниматься
музыкой. - И я отворила дверь.
- Но вы не рассказали мне всего.
- Вам, пожалуй, лучше не дожидаться, пока я расскажу вам все как есть.
Подобная откровенность с моей стороны едва ли доставит вам удовольствие.
Ступайте!
- Злюка! - воскликнула она, но подчинилась, ибо у нее не было законных
оснований оставаться на территории старшего класса, где распоряжалась я.
Честно говоря, на сей раз она не вызвала во мне особой неприязни,
потому что я испытывала удовольствие, сравнивая истинные события с моими
выдумками и вспоминая, как веселился доктор Джон по дороге домой, с каким
аппетитом ужинал и в какой христианской умиротворенности отошел ко сну. А
это белокурое, хрупкое создание, причинявшее ему муки, вызывало во мне гнев
лишь тогда, когда я видела, что он и вправду страдает.
Прошло две недели; я вновь надела ярмо школьных занятий, переходя от
страстных мечтаний о радостных переменах к смирению перед привычным. Как-то
днем, пересекая carre по пути в выпускной класс, где мне надлежало
присутствовать на уроке по "стилю и литературе", я заметила у одного из
венецианских окон Розину, нашу консьержку. Вид у нее, как всегда, был
беспечный. Она вообще имела обыкновение "стоять вольно". Одну руку эта
барышня засунула в карман передника, а в другой держала письмо, невозмутимо,
но внимательно рассматривая адрес на конверте и сосредоточенно изучая
печать.
Письмо! Видение в образе письма терзало мой мозг уже целую неделю, и
сейчас неодолимая магнетическая сила потянула меня к этому белому конверту,
запечатанному в центре красным сургучом. Не знаю, решилась ли бы я
предложить Розине хоть на мгновение показать мне его... нет, нет, я бы,
вернее всего, трусливо проскользнула мимо, страшась унизительной встречи с
Разочарованием: сердце так трепетало у меня в груди, словно уже слышалась
его тяжелая поступь. Но то было заблуждение, вызванное моим нервным
состоянием! Это звучали стремительные шаги профессора литературы, распознав
которые я обратилась в бегство. Если до его появления в классе я успею
занять свое место, обуздать учениц и привести их в состояние покорной
готовности к уроку, он, возможно, обойдет меня вниманием, но если он
заметит, что я стою без дела в carre, не миновать мне многословного
внушения. К счастью, мне удалось сесть на место, заставить девиц утихнуть,
вытащить рукоделие и приняться за него в окружении полной, благопристойной
тишины до того, как, задев щеколду и с грохотом захлопнув дверь, в комнату
ворвался мосье Эманюель и отвесил преувеличенно низкий поклон, предвещающий
взрыв гнева.
Он, как обычно, обрушился на нас, подобно удару грома, но, вместо того
чтобы с быстротой молнии метнуться от двери к кафедре, он прервал движение
на полпути - у моего стола. Повернувшись лицом ко мне и к окну, а спиной к
ученицам и комнате, он устремил на меня мрачный взгляд, полный такого
недоверия, что в ответ мне надлежало бы тут же встать и потребовать
объяснения.
- Voila pour vous*, - провозгласил он, вытащив из жилета и возложив мне
на стол письмо - то самое, что я видела в руках у Розины, то самое,
глянцевый лик и единственный, как у циклопа, кроваво-красный глаз которого
столь четко и точно отпечатались на сетчатке моего внутреннего зрения. Я
чувствовала, я была твердо уверена, что это и есть ожидаемое мною письмо,
которое утолит мои упования, удовлетворит мои желания, избавит меня от
сомнений и освободит от оков страха. Вот это-то письмо мосье Поль, с
присущей ему непозволительной бесцеремонностью, забрал у консьержки и
преподнес мне.
--------------
* Извольте! Это вам (фр.).
Я имела довольно причин, чтобы рассердиться, но мне было не до того.
Свершилось - я держу в руках не жалкую записочку, а заключающий в себе по
меньшей мере целый лист бумаги конверт - плотный, твердый, прочный и
приятный на ощупь. А вот и надпись - "Мисс Люси Сноу", - сделанная четким,
ясным, ровным, решительным почерком, и сургучная печать - круглая, без
изъянов, умело оттиснутая крепкой рукой с изящными инициалами "Д.Г.Б.". Меня
охватило ощущение счастья - это радостное чувство переполнило мое сердце и
оттуда заструилось по всем жилам. В кои-то веки и мое желание исполнилось. Я
держала в руках зримую и осязаемую частицу истинного счастья, а не мечту, не
плод воображения, не одно из тех фантастических, несбыточных упований на
удачу, какие не поддерживают человека, а лишь истощают его, не кушанье из
манны небесной,лишьнедавно превозносимое мною столь неумеренно и
безотрадно, которое вначале тает на устах, оставляя вкус невыразимой и
сверхъестественной сладости, а в конце концов вселяет отвращение в наши
души, бредящие природной земной пищей и исступленно умоляющие небожителей
забрать себе небесную росу и благовонные масла, - пищу богов, несущую гибель
смертным. На мою же долю выпали не леденцы, не зернышки кориандра{249}, не
ломкие вафли, не приторный мед, а первозданная лакомая снедь охотника -
питательная, здоровая дичь, вскормленная в лесу или в поле, - свежая,
полезнаяиподдерживающая жизнь.Снедь,какуютребовал умирающий
патриарх{249} от своего сына Исава, обещая взамен последнее отеческое
благословение.Для меня она была неожиданным подарком, и я в душе
благодарила бога за то, что он ниспослал его мне, а вслух поблагодарила
простого смертного, воскликнув: "Благодарю вас, благодарю вас, мосье!"
Мосье презрительно скривил губы, бросил на меня злобный взгляд и
зашагал к кафедре. Мосье Поль не отличался добросердечием, хотя и у него
были некоторые хорошие черты.
Прочла ли я письмо сразу, тут же на месте? Набросилась ли немедля на
свежее мясо, как если бы Исав приносил его каждый день?
Нет, я соблюдала осторожность. Пока мне с избытком хватало того, что я
вижу конверт с печатью и на ней три четких инициала. Я выскользнула из
комнаты и разыскала ключ от большого дортуара, который на день запирали. Там
я подошла к своему бюро и стремительно, боясь, что мадам проберется вверх по
лестнице и оттуда будет подсматривать за мной, выдвинула ящик, открыла
шкатулку, вынула из нее бумажник и, усладив себя еще одним взглядом на
конверт, со смешанным чувством благоговейного страха, стыда и восторга
прижалась губами к печати. Потом я завернула неиспробованное, но зато чистое
и неоскверненное сокровище в папиросную бумагу, вложила его в бумажник,
закрыла шкатулку и ящик, заперла на ключ дортуар и вернулась в класс; мне
казалось, что волшебные сказки и дары фей стали явью. Какое поразительное и
сладостное безумие! А ведь я еще не прочла письмо - источник моего восторга,
даже не ведала еще, сколько в нем строк.
Я переступила порог классной комнаты и... о, ужас!.. Мосье Поль
буйствовал как помешанный! Одна из учениц отвечала урок недостаточно внятно
и не ублажила его слух и вкус, и вот теперь она и другие девочки рыдали, а
он, с багровым от гнева лицом, неистовствовал на кафедре. Смешно сказать,
но, лишь только я появилась в комнате, он набросился на меня.
"Не я ли наставница этих девиц? А учила ли я их, как надлежит вести
себя благородным барышням? Не я ли разрешила, а вернее, в чем он ни минуты
не сомневается, советовала им давиться собственным родным языком, жевать и
мять его зубами, словно из каких-то низких соображений они стыдятся слов,
которые произносят? Нет, дело тут не в застенчивости! Он-то знает, что за
этим кроется: гадкая лжечувствительность - детище или предтеча всяческого
зла. Вместо того чтобы видеть ужимки, гримасы и жеманство, слышать, как жуют
и глотают слова благородного языка, терпеть поголовное притворство и
отталкивающее упрямство учениц старшего класса, лучше уж подбросить их этим
несносным petites-maitresses*,a самому довольствоваться преподаванием
азбуки малюткам третьего класса".
--------------
* Захудалым учителишкам (фр.).
Что можно было ответить на эту тираду? Ровным счетом ничего, и я
надеялась, что он разрешит мне промолчать. Однако гроза вспыхнула вновь.
"Ага, значит, мы не желаем отвечать на его вопросы? По-видимому, здесь,
в этом похожем на изысканный будуар старшем классе с вычурными книжными
шкафами, покрытыми зеленым сукном партами, с безвкусными жардиньерками,
дрянными картинами и картами в рамках и с наставницей иностранкой - так вот,
здесь, по-видимому, принято считать, что профессор литературы не заслуживает
ответа на вопросы! Он не сомневается, что эта идея, новая для здешних мест,
ввезена из la Grande Bretagne*, - уж слишком она отдает островной наглостью
и высокомерием".
--------------
* Великобритании (фр.).
На мгновение наступило затишье - девочки, которые никогда и слезинки не
уронили из-за учительских нотаций, захлебывались в рыданиях и, казалось,
таяли от неистового жара, исходившего от мосье Эманюеля. Я пока еще
сохраняла спокойствие и даже отважилась продолжать свою работу.
Не то мое затянувшееся молчание, не то движение руки, делающей стежки,
окончательно вывело мосье Эманюеля из терпения: он спрыгнул с возвышения,
понесся к печке, стоявшей около моего стола, налетел на нее, зацепил и чуть
не сорвал с петель железную дверцу, так что из печки полыхнул огонь и
посыпались искры.
- Est-ce que vous avez l'intention de m'insulter?* - проговорил он
тихим разъяренным голосом, делая вид, что приводит в порядок печку.
--------------
* Вы, видимо, намерены оскорбить меня? (фр.)
Пора было хоть немного утихомирить его, если удастся.
- Mais, Monsieur*, - ответила я, - да ни за что на свете я не стану вас
оскорблять. Я ведь не забыла, как вы однажды предложили, чтобы мы были
друзьями.
--------------
* Но, мосье (фр.).
Я не ожидала, что у меня дрогнет голос, но это произошло, и, как я
полагаю, не от испуга, переживаемого в тот момент, а от того восторженного
волнения, которое посетило меня ранее. Следует признать, правда, что гневу
мосье Поля была присуща некая затаенная страстность, способная исторгать
слезы. И я, не чувствуя себя ни несчастной, ни испуганной, все же
расплакалась.
- Allons, allons!* - воскликнул он, оглянувшись вокруг и увидев
настоящий всемирный потоп. - Я поистине чудовище и злодей. У меня только
один носовой платок, - добавил он, - и, конечно, если бы их было двадцать, я
бы обеспечил вас всех, а так придется отдать его вашей учительнице.
Возьмите, пожалуйста, мисс Люси.
--------------
* Полноте, полноте! (фр.)
И он протянул мне сверкающий чистотой шелковый носовой платок. Будь на
моем месте человек, не знающий мосье Поля и не привыкший к нему и его
поступкам, он бы, разумеется, опешил, отверг сделанное ему предложение и так
далее, и тому подобное. Но мне было совершенно ясно, что такое поведение к
добру не приведет, что малейшее колебание оказалось бы роковым для уже
забрезжившего мирного завершения конфликта. Я встала, с благопристойным
видом и готовностью взяла у мосье Поля платок, отерла глаза и села на место,
продолжая держать в руке белый флаг и принимая все предосторожности, чтобы
до конца урока не притронуться ни к иголке, ни к наперстку, ни к ножницам,
ни к муслину. Мосье Поль уже много раз бросал подозрительные взгляды на эти
предметы - он их смертельно ненавидел, так как считал, что рукоделие
отвлекает внимание от его персоны. В оставшееся до звонка время он сумел
дать очень увлекательный урок и был чрезвычайно бодр и дружелюбен. Тучи
сразу же рассеялись, засияло солнце, слезы уступили место улыбкам.
Покидая класс, он вновь задержался у моего стола.
- Ну, а как ваше письмо? - спросил он, на этот раз уже с меньшим
раздражением.
- Я еще не прочла его, мосье.
- Разумеется, самое вкусное оставили на закуску, в детстве я тоже
оставлял напоследок самый зрелый персик.
Догадка его была столь близка к истине, что лицо у меня внезапно
вспыхнуло.
- Не правда ли, вы с нетерпением ждете сладостного мгновения, когда
останетесь одна и прочтете, наконец, письмо? О, вы улыбаетесь! Что ж, нельзя
судить вас слишком строго - "la jeunesse n'a qu'un temps"*.
--------------
* Юность бывает только раз (фр.).
Он было повернулся к выходу, но я воскликнула, вернее, прошептала:
- Мосье, мосье! Я не хочу, чтобы вы заблуждались относительно этого
письма, - это просто дружеское письмо, ручаюсь вам, хоть еще и не прочла
его.
- Je concois, je concois: on sait ce que c'est d'un ami. Bonjour,
Mademoiselle*.
--------------
* Понятно, понятно это - письмо всего лишь от друга. До свидания,
мадемуазель (фр.).
- Мосье, вы забыли платок.
- Оставьте его у себя, пока не прочтете письмо, а потом вернете его
мне, и я прочту в ваших глазах, каков дух послания.
Когда он ушел, а девочки высыпали из класса и побежали в berceau, а
оттуда в сад, чтобы, как обычно, порезвиться до обеда, то есть до пяти
часов, я еще недолго постояла в раздумье, рассеянно наматывая платок на
руку. Сама не знаю почему - скорее всего, обрадованная мелькнувшим отблеском
золотого детства,ободренная внезапно возвратившейся комне детской
веселостью, счастливая сознанием свободы и, главное, тешимая мыслью, что
наверху, в бумажнике, в шкатулке, в ящике хранится мое сокровище, - я
принялась подбрасывать и ловить платочек, как бы играя в мяч. Но вдруг у
меня над плечом появилась рука, высунувшаяся из обшлага сюртука, прервала
забаву, схватив изобретенную мною игрушку и спрятав ее со словами:
- Je vous bien que vous vous moquez de moi et de mes effets*.
--------------
* Теперь я убедился, что вы издеваетесь надо мной и моими поступками
(фр.).
Коротышка был поистине страшен - эдакий вечно меняющийся и вездесущий
дух, причуды и местопребывание которого невозможно угадать.
Глава XXII
ПИСЬМО
Когда все в доме стихло, когда отобедали и смолк шум игр, когда
сгустились сумерки и в столовой зажгли тихую настольную лампу, когда
приходящие разошлись по домам, до утра откричался звонок, отстучалась дверь,
когда мадам уютно уселась в столовой с матерью и подружками, тогда-то я
проскользнула на кухню - вымаливать свечку для особенного случая; прошение
мое было удовлетворено приятельницей моей Готон, она шепнула:
- Mais certainement, chou-chou, vous en aurez deux, si vous voulez*. -
И со свечой в руке я тихонько пошла в спальню.
--------------
* Ш-ш, хоть две берите, пожалуйста (фр.).
К великой своей досаде, я обнаружила в постели захворавшую воспитанницу
и еще более опечалилась, узнав под батистовыми сборками чепчика черты мисс
Джиневры Фэншо; правда, она лежала тихо, но во всякую минуту могла обрушить
на меня град своей болтовни; в самом деле, веки ее дрогнули под моим
взглядом, убеждая меня в том, что недвижность эта лишь уловка и она зорко за
мною следит; я слишком хорошо ее знала. А до чего же хотелось мне побыть
наедине с бесценным письмом!
Что ж, оставалось идти в классы. Нащупав в заветном хранилище свой
клад, я спустилась по лестнице. Неудачи меня преследовали. В классах, при
свечах,наводили чистоту, как заведено было раз в неделю: скамейки
взгромоздили на столы, столбом стояла пыль, пол почернел от кофейной гущи
(кофепотреблялся вЛабаскуреслужанками вместочая);беспорядок
совершенный. Растерянная, но не сломленная, я отступила в полной решимости
во что бы то ни стало обрести уединенье.
Взявши в руки ключ, которого назначенье я знала, я поднялась на три
марша, дошла до темной, узкой, тихой площадки, открыла старую дверь и
нырнула в прохладную черную глубину чердака. Здесь-то уж никто меня не
застигнет, никто мне не помешает, - никто, ни даже сама мадам. Я прикрыла за
собой дверь; поставила свечу на расшатанный ветхий поставец; закуталась в
шаль, дрожа от пронизывающего холода; взяла в руки письмо; и, сладко
замирая, сломала печать.
"Длинное оно или короткое?" - гадала я, ладонью стараясь отогнать
серебристую мглу, застилавшую мне глаза.
Оно было длинное.
"Холодное оно или нежное?"
Оно было нежное.
Я не многого ждала,я держала себя в руках,обуздывала свое
воображенье, и оттого письмо мне показалось очень нежным. Я измучилась
ожиданием, истомилась, и оттого, верно, оно мне показалось еще нежней.
Надежды мои были так скромны, страхи - так сильны; и меня охватил такой
восторг сбывшейся мечты, каким мало кому во всю жизнь хоть однажды дано
насладиться. Бедная английская учительница на промозглом чердаке, читая в
тусклом неверном свете свечи письмо - доброе, и только, - радовалась больше
всех принцесс в пышных замках; ибо мне эти добрые слова показались тогда
божественными.
Разумеется, столь призрачное счастье не может долго длиться; но покуда
длилось - оно было подлинно и полно; всего лишь капля - но какая сладкая
капля - настоящей медвяной росы. Доктор Джон писал ко мне пространно, он
писал с удовольствием,писал благосклонно,весело припоминая сцены,
прошедшие перед глазами у нас обоих, места, где мы вместе побывали, и наши
беседы, и все маленькие происшествия блаженных последних недель. Но самое
главное в письме, то, что наполняло меня таким восторгом, - каждая строка
его, веселая, искренняя, живая, говорила не столько о добром намерении меня
утешить, сколько о собственной радости. Быть может, ему не захочется к ней
вернуться - я об этом догадывалась, более того, была в этом убеждена; но то
в будущем. Настоящий же миг оставался не омрачен, чист, не замутнен;
совершенный, ясный, полный, он осчастливил меня. Словно мимолетящий серафим
присел рядышком, склонясь к моему сердцу, сдерживая трепет утешных, целящих,
благословенных крыл. Доктор Джон, потом вы причинили мне боль; да простится
вам все зло - от души вам прощаю - за этот бесценный миг добра!
Правда ли, что злые силы стерегут человека в минуты счастья? Что злые
духи следят за нами, отравляя воздух вокруг?
На огромном пустом чердаке слышались странные шорохи. Среди них я точно
различала словно бы тихие, крадущиеся шаги: словно бы со стороны темной
ниши, осажденной зловещими плащами, ко мне подбирался кто-то. Я оглянулась;
свеча моя горела тускло, чердак был велик, но - о господи, честное слово! -
я увидела посреди мрачного чердака черную фигуру; прямое, узкое черное
платье; а голова перевязана и окутана белым.
Говори что хочешь, читатель; скажи, что я разволновалась, лишилась
рассудка, утверждай, что письмо совсем выбило меня из колеи, объяви, что мне
все это приснилось; но клянусь - я увидела на чердаке в ту ночь образ,
подобный монахине.
Я закричала; мне сделалось дурно. Приблизься она ко мне - я бы лишилась
чувств. Но она отступила; я бросилась к двери. Уж не знаю, как одолела я
лестницу. Миновав столовую, я побежала к гостиной мадам. Я к ней ворвалась.
Я выпалила:
- На чердаке что-то есть. Я там была. Я видела. Пойдите все, поглядите!
Я сказала "все", потому что мне почудилось, будто в комнате множество
народу. Оказалось же, что там всего четверо: мадам Бек, мать ее, мадам Кинт,
дама с расстроенным здоровьем, у нее гостившая в ту пору, брат ее, мосье
Виктор Кинт, и еще какой-то господин, который, когда я влетела в комнату,
беседовал со старушкой, поворотив к дверям спину.
Верно, я смертельно побледнела от ужаса; я вся тряслась, меня бил
озноб. Четверо вскочили со своих мест и меня обступили. Я молила их
подняться на чердак. Заметив незнакомого господина, я осмелела; все же
спокойней, когда у тебя под рукой двое мужчин. Я обернулась к двери,
приглашая всех следовать за мной. Тщетно пытались они меня урезонить; я
убедила их, наконец, подняться на чердак и взглянуть, что это там стоит. И
тогда-то я вспомнила о письме, оставленном на поставце рядом со свечою.
Бесценное письмо! Как могла я про него забыть! Со всех ног я бросилась
наверх, стараясь обогнать тех, кого сама же и пригласила.
И что же! Когда я взбежала на чердак, там было темно, как в колодце.
Свеча погасла. По счастью, кому-то - я полагаю, это мадам не изменили
спокойствие и разум - пришло в голову захватить из комнаты лампу; быстрый
луч прорезал густую тьму. Но куда же подевалось письмо? Оно теперь больше
меня занимало, чем монахиня.
- Письмо! Письмо! - Я стонала, я задыхалась. Я ломала руки, я шарила по
полу. Какая жестокость! Средствами сверхъестественными отнять у меня мою
отраду, когда я не успела еще ею насладиться!
Не помню, что делали остальные, я их не замечала; меня расспрашивали, я
не слышала расспросов; обыскали все углы; толковали о беспорядке на вешалке,
о дыре, о трещине в стекле на крыше - бог знает о чем еще, не знаю.
"Кто-то либо что-то тут побывало" - таково было мудрое умозаключенье.
- Ох! У меня отняли мое письмо! - сама не своя, вопила бедная
одержимая.
- Какое письмо, Люси? Девочка моя, какое письмо? - шепнул знакомый
голос прямо мне в уши. Поверить ли ушам? Я не поверила. Я подняла глаза.
Поверить ли глазам? Неужто это тот самый голос? Неужто передо мной лицо
самого автора письма? Неужто передо мной на темном чердаке - Джон Грэм,
доктор Бреттон собственной персоной?
Да, это был он. Как раз в тот вечер его позвали пользовать бедную мадам
Кинт; он-то и разговаривал с нею в столовой, когда я туда влетела.
- Речь о моем письме, Люси?
- Да, да, о нем. О письме, которое вы ко мне писали. Я пришла сюда,
чтоб прочесть его в тишине. Я не нашла другого места. Весь день я его
берегла - я его не открывала до вечера. Я едва успела его пробежать. Неужто
я его лишусь! Мое письмо!
- Тш-ш! Зачем же так убиваться? Полноте! Пойдемте-ка лучше из этой
холодной комнаты. Сейчас вызовут полицию для дальнейших розысков. Нам не к
чему тут оставаться. Пойдемте-ка лучше вниз.
Мои закоченелые пальцы очутились в его теплой руке, и он повел меня
вниз, туда, где горел камин. Мы с доктором Джоном сели у огня. Он успокаивал
меняснесказанной добротой,обещал двадцать писемвзамен одного
утраченного. Бывают слова и обиды, острые как нож, и раны от них, рваные и
отравленные, никогда не заживают. Но бывают и утешения столь нежные, что эхо
от них навсегда остается в ушах и до гробовой доски не умолкает, не глохнет,
и тепло их не стынет и согревает тоскующую душу до самой смерти. Пусть
говорили мне потом, что доктор Бреттон вовсе не так прекрасен, как я
вообразила, что душа его лишена той высоты, глубины и широты, какими я
наградила ее в мечтах. Не знаю: он для меня был как родник для жаждущего
путника, как для иззябшего узника - солнце. Я считала его прекрасным. Таков
он, без сомненья, и был в те минуты.
Он с улыбкой спросил меня, отчего мне так дорого его письмо. Я не
сказала, но подумала, что оно мне дороже жизни. Я ответила только, что не
так уж много я получала на своем веку милых писем.
- Уверен, вы просто не прочитали его, вот и все, - сказал он. - Не то
не стали бы вы так о нем плакать!
- Нет, я прочитала, да только один раз. Я хочу его перечесть. Как
жалко, что оно пропало. - Тут уж я не удержалась и снова разразилась
слезами.
- Люси, Люси, бедненькая! Сестричка моя крестная! (Если существует
такое родство.) Да вот оно, вот оно, ваше письмо, нате возьмите! Ах, если б
оно стоило таких слез, соответствовало бы такой нежной безграничной вере!
Любопытная черточка! Быстрый глаз заприметил письмо на полу, и столь же
быстрая рука выхватила его прямо у меня из-под носа. Он упрятал его в
жилетный карман. Будь мое отчаянье хоть на йоту поменьше, вряд ли бы он
сознался в похищении письма и вернул его мне. Будь мои слезы чуть-чуть менее
бурными и горячими, они бы, верно, лишь потешили доктора Джона.
Я до того обрадовалась, обретя письмо, что и не подумала упрекать его
за пытку, я не могла скрыть радость. Однако ее выразило скорее мое лицо, чем
слова. Говорила я мало.
- Ну, теперь вы довольны? - спросил доктор Джон.
Я отвечала, что довольна и счастлива.
- Хорошо же,- сказал доктор Джон. - Как вы себя чувствуете?
Успокоились? Нет, я вижу, вы дрожите как осиновый лист.
Но мне самой казалось, будто я совершенно спокойна. Я уже не испытывала
ужаса. Я овладела собой.
- Стало быть, вы в состоянии рассказать мне о том, что видели? Знаете
ли, пока из ваших слов ничего нельзя понять. Вы вбежали в гостиную, белая
как полотно, и твердили все о "чем-то", а о чем, непонятно. Это был человек?
Или зверь? Что это было такое?
- Не стану я точно описывать, что видела, - сказала я, - если только
кто-то еще не увидит то же самое. Пусть тот и расскажет, а я подтвержу.
Иначе мне не поверят, решат, что я просто видела сон.
- Нет, лучше скажите, - убеждал меня доктор Джон. - Я как врач должен
все выслушать. Вот я смотрю на вас как врач и читаю, быть может, то, что вы
желаете утаить, - по глазам вашим, странно живым, беспокойным, по щекам, с
которых схлынула вся кровь, по руке, в которой вы не в силах унять дрожь.
Ну, Люси, говорите же.
- Вы смеяться станете...
- Не скажете - не получите больше писем.
- Вот вы уже и смеетесь.
- Я отниму у вас и сие единственное посланье. Оно мое, и, думаю, я
вправе так поступить.
Я поняла, что он надо мною подтрунивает. Это меня успокоило. Но я
сложила письмо и убрала с глаз долой.
- Прячьте на здоровье, я все равно, если захочу, его раздобуду. Вы
недооцениваете мою ловкость рук. Я бы мог в цирке фокусы показывать. Мама
утверждает, что у меня глаз такой же острый, как язык, а вы этого не
замечали, верно, Люси?
- Нет, нет, правда, когда вы были еще мальчиком, я все это замечала.
Тогда больше, чем теперь. Теперь вы сильный, а сила не нуждается в тонкости.
Но вы сохранили "un air fin"*, как говорят в этой стране, заметный всякому,
доктор Джон. Мадам Бек все разглядела и...
--------------
* Хитрый вид (фр.).
- И оценила, - засмеялся он. - У нее у самой он есть. Но верните мне
мое письмо, Люси, вам оно, я вижу, недорого.
Я не ответила на его вызов. Грэм чересчур уж развеселился. На губах
играла странная усмешка, нежная, но она лишь опечалила меня, в глазах
мелькнули искорки - не злые, но и не обнадеживающие. Я поднялась уходить, не
без унынья пожелав ему доброй ночи.
Обладая свойством чувствовать, проникать, угадывать чужое настроенье, -
удивительная его способность!-онтотчас понял мое невысказанное
недовольство, почти неосознанный упрек. Он спокойно спросил, не обиделась ли
я. Я покачала головой в знак отрицания.
- Тогда позвольте напрощанье сказать вам кое-что всерьез.Вы
взволнованы до чрезвычайности. По лицу и поведенью вашему, как бы вы ни
держали себя в руках, я вижу точно, что с вами случилось. Вы остались одна
на холодном чердаке, в мрачном склепе, темнице, пропахшей сыростью и
плесенью, где, того гляди, схватишь простуду и чахотку - вам бы лучше и на
миг туда не заходить, - и, верно, увидели (или вам это показалось) нечто
ловко рассчитанное на то, чтоб вас поразить. Знаю, вас не испугать простыми
страхами, вы не боитесь разбойников и прочее. Но думаю, страх вмешательства
потусторонних сил способен совсем расстроить ваше воображенье. Успокойтесь
же. Все это нервы, я вижу. Объясните же, что вы видели.
- Вы никому не скажете?
- Ни одной живой душе. Положитесь на меня, как положились бы на отца
Силаса. Возможно, я даже лучший хранитель тайн, хоть не дожил покамест до
седых волос.
- И смеяться не будете?
- Возможно, и посмеюсь, ради вашей же пользы. Не издевки ради. Люси, я
ведь вам друг, только вы по своей робости не хотите этому поверить.
Он правда смотрел на меня дружески; странная улыбка исчезла, погасли те
искорки в глазах, сгладились странные складки у губ, глаз и носа, лицо
выражало участие. Я успокоилась, прониклась к нему доверием и рассказала в
точности все что видела. Еще прежде я поведала ему легенду об этом доме -
коротая время в тот октябрьский денек, когда мы с ним скакали верхом по Bois
L'Etang.
Он задумался, и тогда мы услышали шаги на лестнице - все спускались.
- Они нам не помешают? - осведомился он, недовольно оглядываясь на
дверь.
- Нет, они сюда не войдут, - ответила я. Мы сидели в малой гостиной,
куда мадам не заходила вечерами и где просто каким-то чудом еще не погас
огонь в камине. Все прошли мимо нас в столовую.
- Ну вот, - продолжал он. - Они станут толковать о ворах, грабителях и
прочее. И пусть их. Ничего им не объясняйте, не рассказывайте никому о своей
монахине. Она может снова вас посетить. Не пугайтесь.
- Стало быть, вы считаете ее, - сказала я в тайном ужасе, - плодом
моего воображенья? И она может нежданно-негаданно явиться снова?
- Я считаю ее обманом зренья. И боюсь, ей помогло дурное состояние
вашего духа.
- Ох, доктор Джон. Неужто мне могло привидеться такое? Она была совсем
как настоящая. А можно это лечить? Предотвратить?
- Лечить это надобно счастьем, предотвратить можно веселостью нрава -
взращивайте в себе и то и другое.
Взращивать счастье? Я не слыхивала более нелепой насмешки. И что
означает подобный совет? Счастье ведь не картофель, который сажают и
удобряют навозом. Оно сияет нам с небес. Оно - как божья роса, которую душа
наша неким прекрасным утром вдруг пьет с чудесных трав рая.
- Взращивать счастье? - выпалила я. - А вы-то сами его взращиваете? И
удается это вам?
- Я от природы веселый. Да и беды меня пока минуют. Нам с матушкой было
пригрозила одна напасть, но мы над ней насмеялись, отмахнулись от нее, и она
прошла стороной.
- И это называете вы взращивать счастье?
- Я не поддаюсь тоске.
- А я сама видела, как она вас одолела.
- Уж не из-за Джиневры ли Фэншо?
- Будто она не сделала вас несчастным!
- Вздор, какие глупости! Вы же видите, теперь мне хорошо.
Если веселые глаза и лицо,излучающее бодрость и силу,могут
свидетельствовать о радости - то ему и впрямь было хорошо.
- Да, вы не кажетесь унылым и растерянным, - согласилась я.
- Но почему же, Люси, и вам не глядеть и не чувствовать себя, как я, -
весело, смело, и тогда никаким монахиням и кокеткам во всем крещеном мире не
подступиться к вам. Дорого б я дал, чтоб вы ободрились. Попробуйте.
- Ну, а что, если я вот сейчас приведу к вам мисс Фэншо?
- Клянусь вам,Люси,она нетронет моего сердца.Разве что
одним-единственным средством - истинной, о да! - и страстной любовью.
Меньшей ценой ей прощенья не заслужить.
- Полноте! Да вы готовы были умереть за одну ее улыбку!
- Переродился, Люси, переродился! Помните, вы называли меня рабом. А
теперь я свободен!
Он встал; в посадке головы, осанке его, в сияющих глазах, во всей
манере, во всем - была свобода, не простая непринужденность, но прямое
презренье к прежним узам.
- Мисс Фэншо, - продолжал он, - заставила меня пережить чувства, какие
теперь мне уж не свойственны. Теперь уж я не тот и готов платить любовью за
любовь, нежностью за нежность, и притом доброй мерой.
- Ах, доктор, доктор! Не вы ли сами говорили, что в натуре вашей искать
препятствий в любви, попадаться в сети гордой бесчувственности?
Он засмеялся и ответил:
- Натура моя переменчива. Часто я сам же смеюсь над тем, что недавно
поглощало все мои помыслы. А как вы думаете, Люси (это уже натягивая
перчатки), придет еще ваша монахиня?
- Думаю, не придет.
- Если придет, передайте ей от меня поклон, поклон от доктора Джона, и
умолите ее подождать его визита. Люси, а монахиня хорошенькая? Хорошенькое у
нее лицо? Вы не сказали. А ведь это очень важно.
- У нее лицо было закутано белым, - сказала я. - Правда, глаза
блестели.
- Неполадки в ведьминой оснастке! - непочтительно закричал он. - Но
глаза-то хоть красивые - яркие, нежные?
- Холодные и неподвижные, - был ответ.
- Ну и господь с ней совсем. Она не будет вам докучать, Люси. А если
придет, пожмите ей руку - вот так. Как вы думаете - она стерпит?
Нет, рукопожатье было, пожалуй, чересчур нежное и сердечное, так что
призраку не стерпеть; такова же была и улыбка, которой сопровождались
рукопожатье и два слова: "покойной ночи".
Что же было на чердаке? Что нашли они там? Боюсь, они обнаружили
немногое. Сначала говорили о переворошенных плащах; но потом мадам Бек мне
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000