коридорчик и, поставив свечу, достал из кармана ключ, открыл стенной шкаф и,
откинув занавеску, показал два больших белых крыла.
- Видишь, - сказал он, - я сохранил их. Иногда, когда я остаюсь один, я
прихожу посмотреть на них, и мне, становится легче. И он вытер покрасневшие
глаза.
После нескольких минут прочувствованного молчания он поднес свечку к
длинным перьям, с которых местами сошел пушок, и прошептал:
- Лезут от моли.
- Перцем надо посыпать, - сказал Аркадий.
- Я сыпал, - ответил со вздохом ангел-музыкант, - я сыпал и перец, и
камфару, и соль. Ничего не помогает.
ГЛАВА XIV,
которая знакомит нас с керубом, ратующим за благо человечества, и
которая непостижимым образом заканчивается чудом с флейтой.
В первую ночь своего воплощения Аркадий отправился на ночлег к ангелу
Истару в жалкую мансарду на узкой и темной улице Мазарини, приютившейся под
сенью старинного Института Франции. Истар ждал его. Он отодвинул к стене
разбитые реторты, треснутые горшки, бутылочные осколки, разломанные горны -
в этом заключалась вся его обстановка - и бросил на пол свою одежду, чтобы
прикорнуть на ней, уступив гостю складную кровать с соломенным тюфяком.
Небесные духи по своему облику отличаются друг от друга в зависимости
от иерархической ступени, к которой они принадлежат, и в соответствии с их
собственной природой. Все они прекрасны, но по-разному, и отнюдь не все
ласкают взор мягкими округлостями и умилительными ямочками младенческих тел,
сверкающих нежной белизной и румянцем. Но все они в своей нетленной юности
украшены той неизъяснимой красотой, которую греческое искусство времен
упадка запечатлело в своих совершеннейших изваяниях и которая столько раз
несмело воспроизводилась в потускневших, умиленных ликаххристианской
живописи. Есть среди ангелов такие, у которых подбородок покрыт густою
растительностью, а тело наделено такими мощными мускулами, что кажется,
словно у них под кожей шевелятся клубки змей. Есть ангелы без крыльев и есть
с двумя, четырьмя или шестью крылами; встречаются и такие, что состоят
сплошь из одних крыльев; многие ангелы, и не из последних, имеют облик
величавых чудовищ, наподобие мифических кентавров, есть даже и такие,
которые представляют собою живые колесницы или огненные колеса. Истар,
принадлежавший к высшей иерархии, был из лика херувимов, или керубов, выше
которых стоят только серафимы. Подобно всем духам этой ступени, он имел
некогда, в своем небесном бытии, облик крылатого быка. Туловище его было
увенчано головой мужа с длинной бородой и рогами, а чресла наделены
признаками обильной плодовитости. Силой и величиной он превосходил любое
животное на земле, а когда он стоял с распростертыми крыльями, то покрывал
своей тенью шестьдесят архангелов. Таков был Истар у себя на родине. Он сиял
мощью и кротостью. Сердце его было бесстрашно, а душа благостна. Еще совсем
недавно он любил своего господина, считал его добрым и был ему верным
слугой. Но, стоя на страже у порога своего владыки, он непрестанно размышлял
о каре, постигшей мятежных ангелов, и о проклятии Евы. Мысль его текла
медлительно и глубоко. Когда, по прошествии длинной вереницы веков, он
убедился в том, что Иалдаваоф, зачавший вселенную, зачал с нею зло и смерть,
он перестал поклоняться и служить ему. Любовь его обратилась в ненависть,
почитание в презрение. Он изрыгнул ему в лицо хулу и проклятия и бежал на
землю.
Приняв облик человеческий, соразмерный обычному росту сынов Адама, он
сохранил кое-какие черты своей первоначальной природы. Его большие глаза
навыкате, горбатый нос, толстые губы, тонувшие в пышной бороде, которая
черными кольцами ниспадала ему на грудь, - все это напоминало керубов на
скинии Ягве, о которых довольно близкое представление дают ниневийские
крылатые быки. На земле, как и на небе, он носил имя Истара, и хотя он был
лишен всякого тщеславия и каких бы то ни было сословных предрассудков,
однако в силу глубокой потребности быть всегда и во всем искренним и
правдивым он считал необходимым заявить о том высоком положении, которое он
по праву рождения занимал в небесной иерархии и, переводя свой титул керуба
на соответствующийфранцузскийтитул, именовал себя князем Истаром.
Очутившись среди людей, он проникся к ним пылкой любовью. Ожидая, когда
наступит часосвобождениянебес,он помышлял о благе обновленного
человечества, и ему не терпелось покончить с этим гнусным миром, чтобы под
звуки лир воздвигнуть на его пепле светлый град радости и любви. Он служил
химиком у одного коммерсанта, ведущего торговлю искусственными удобрениями,
жил бедно, пописывал ввольнодумных газетках, выступал на публичных
собраниях и однажды будучи обвинен в антимилитаризме, отсидел несколько
месяцев в тюрьме.
Истар радушно встретил своего собрата Аркадия, похвалил его за то, что
он порвал с преступной кликой, и рассказал ему, что недавно на землю
спустилось примерно с полсотни сынов неба, которые теперь поселились
колонией в окрестностях Валь-де-Грас, и что они настроены весьма решительно.
- Ангелы так и падают дождем на Париж, - смеясь, говорил он.- Дня не
проходит без того, чтобы какой-нибудь сановник священного двора не свалился
нам на голову, и скоро у Заоблачного Султана вместо визирей и стражей
останутся одни только голозадые птенцы его голубятни. Убаюканный этими
добрыми известиями, Аркадий заснул, полный радости и надежд.
Он проснулся на рассвете и увидел, что князь Истар уже орудует над
своими горнами, ретортами и баллонами. Князь Истар трудился для счастья
человечества.
Так каждое утро, просыпаясь, Аркадий видел князя. Истара, поглощенного
своим великим делом любви и участия. Иногда, сидя на корточках и опустив
голову на руки, керуб тихонько бормотал какие-то химические формулы или,
вытянувшись во весь рост, похожий на темный облачный столб, он просовывал в
слуховое оконце голову, руки и всю верхнюю часть туловища и выставлял на
крышу свой тигель со сплавом, опасаясь обыска, угроза которого висела над
ним постоянно. Движимый великим состраданием к несчастьям этого мира, где он
был изгнанником, подстрекаемый, быть может, тем шумом, который создавался
вокруг его имени, воодушевленный собственной доблестью, он стал апостолом
человеколюбия и, забывая о задаче, которую поставил перед собой, когда пал
на землю, уже не думал больше об освобождении ангелов. Аркадий, напротив,
только и мечтал о том, как бы вернуться победителем на завоеванное небо, и
стыдил керуба за то, что он забывает о родине. Князь Истар отвечал на это
зычным беззлобным хохотом и признавался, что он действительно не променяет
людей на ангелов.
- Все мои усилия направлены на то, чтобы поднять Францию и Европу, -
говорил он своему небесному собрату.- Ибо уже занимается тот день, которому
суждено увидеть торжество социальной революции. Отрадно бросать семена в эту
глубоко вспаханную почву. Французы, которые прошли путь от феодализма к
монархии и от монархии к финансовой олигархии, легко перейдут от финансовой
олигархии к анархии.
-Как можно так заблуждаться?- возражал Аркадий.- Надеяться на быстрый
решительный переворот в социальном порядке Европы! Старое общество еще в
полном расцвете своего могущества и силы, средства защиты, которыми оно
располагает, грандиозны. У пролетариата, напротив,ещетолькоедва
намечается оборонительная организация, он неспособен проявить в борьбе
ничего, кроме слабости и растерянности. У нас на нашей небесной родине,
совсем иное дело: полная незыблемость с виду, а внутри все прогнило.
Достаточно одного толчка, чтобы опрокинуть всю эту махину, до которой никто
не дотрагивался миллиарды веков. Дряхлая администрация, дряхлая армия,
дряхлыефинансы-все это истлело,обветшало больше, чем русское или
персидское самодержавие.
И чувствительный Аркадий уговаривал Истара поспешить прежде всего на
помощь своим собратьям, которые среди звона кифра, в пуховых облаках, за
чашами райского вина более достойны сожаления, чем люди, согбенные над
скупой землей. Ибо люди уже познали справедливость, тогда как ангелы
веселятся в беззаконии. Он умолял керуба освободить князя Света и его
поверженных сторонников, дабы восстановить их в былой славе.
Истар поддавался этим уговорам, онобещал перенести подкупающую
вкрадчивость своих речей и великолепные формулы своих взрывчатых веществ на
служение небесной революции. Он обещал.
- Завтра, - говорил он.
А завтра он продолжал антимилитаристическую пропаганду в Иси-ле-Мулино.
Подобно титану Прометею, Истар любил людей.
Аркадий ощущал теперь все те потребности, которым подчинено племя
Адама, но не располагал средствами для их удовлетворения. Керуб устроил его
в типографии на улице Вожирар, где у него был знакомый мастер, и Аркадий
благодаря своей небесной сметливости быстро научился набирать буквы, и скоро
стал прекрасным наборщиком.
Целый день он простаивал в шумной типографии с верстаткой в левой руке
и быстро доставал из кассы маленькие свинцовые значки, следуя укрепленному
на тенакле оригиналу, потом мыл руки под краном, бежал обедать в маленький
ресторанчик и там, усевшись за мраморный столик, читал газеты.
Потеряв способность быть невидимым, он уже не мог больше проникать в
библиотеку д'Эпарвье и утолять из этого неиссякаемого источника свою
ненасытную жажду знания. Он ходил по вечерам читать в библиотеку св.
Женевьевы на прославленный науками холм, но там можно было достать только
самые общедоступныекниги, захватанныегрязнымируками, исчерканные
дурацкими надписями, с вырванными страницами.
Когда он видел женщин, его охватывало волнение, и ему вспоминалась г-жа
дез'Обель и ее гладкие колени, блестевшие на смятой постели. Как ни красив
он был, в него никто не влюблялся, ибо он был беден и ходил в рабочем
платье. Он навещал Зиту, и ему доставляло удовольствие пойти погулять с ней
в воскресенье по пыльной дороге вдоль крепостного рва, заросшего сочной
травой. Они проходили мимо харчевен, огородов, беседок и спорили, делясь
друг с другом самыми грандиозными замыслами, которые когда-либо обсуждались
на этой планете; и нередко откуда-нибудь с ближней ярмарки праздничный
оркестр карусели вторил их речам, угрожавшим небу.
Зита частенько говорила:
- Истар очень честен, но ведь это сущий младенец, он верит в доброту
всего, что существует и дышит на земле. Он затевает разрушение старого мира
и воображает, что стихийная анархия избавит его от забот по установлению
порядка и гармонии. Вы, Аркадий, вы верите в знания, вы думаете, что ангелы
и люди способны понимать, тогда как на самом деле они могут только
чувствовать. Поверьте, вы ничего не добьетесь, обращаясь к их разуму: надо
уметь затронуть их страсти, их корысть.
Аркадий, Истар, Зита и еще трое или четверо ангелов, участвовавших в
заговоре, собирались иногда на квартирке Теофиля Белэ, где Бушотта поила их
чаем. Она не знала, что это мятежные ангелы, но инстинктивно ненавидела и
боялась их, ибо она была, хоть и небрежно, воспитана в христианской вере.
Один только князь Истар нравился ей: ее привлекало в нем его добродушие и
врожденное благородство. Он продавливал диван, ломал кресла, а когда ему
нужно было что-нибудь записать, он отрывал уголки у партитурных листов и
засовывал эти клочки к себе в карманы, вечно набитые какими-то брошюрами и
бутылками. Музыкантс грустью смотрел нарукописьсвоейоперетты
"Алина, королева Голконды", тоже оборванную по углам. Кроме
того, у князя вошло в привычку отдавать на сохранение Теофилю Белэ всякого
рода механические приборы, химикалии, железный лом, дробь, порох и какие-то
жидкости, распространявшие отвратительный запах. Теофиль Белэ с величайшими
предосторожностями запирал все это в шкаф, где он хранил свои крылья, и это
имущество доставляло ему немало беспокойств.
Аркадийнелегко переносил презрение своихсобратьев, оставшихся
верными. Когда он попадался им на пути в их святых странствиях, они,
пролетая мимо, выражали ему жестокую ненависть или жалость, еще более
жестокую, чем ненависть.
Он ходил знакомиться с мятежными ангелами, которых указывал ему князь
Истар, и они по большей части оказывали ему радушный прием, но, как только
он заводил речь о завоевании неба, они давали ему понять, что он причиняет
им неприятность и ставит их в затруднительное положение. Аркадий видел, что
они не желают никаких помех в своих занятиях, вкусах, привычках. Ошибочность
их суждений,их умственная ограниченностьвозмущали его,а мелкое
соперничество, зависть, которую они проявляли по отношению друг к другу,
лишали его какой бы то ни было надежды на то, что их можно объединить для
общего дела. Наблюдая, до какой ступени изгнание уродует характер, искажает
ум, он чувствовал, что мужество покидает его.
Как-то раз вечером он поделился своими огорчениями с Зитой и прекрасный
архангел сказал ему:
- Пойдемте к Нектарию. Нектарий владеет секретом - он умеет лечить от
усталости и уныния.
Она повезла его в Монморанси, и они остановились у порога маленького
белого домика, к которому примыкал огород, сейчас оголенныйзимними
холодами; в сумрачной его глубине поблескивали стекла теплиц и треснутые
колпаки для дынь.
Нектарий отворил дверь и, усмирив неистово лающего дога, который
сторожилсад, провел гостей в большую низкую комнату, где топилась
изразцовая печь. У выбеленной стены, на сосновой полке, среди луковиц и
семян лежала флейта, которая словно ждала, чтобы ее поднесли к губам. На
круглом ореховом столе стоял глиняный горшок с табаком, бутылка вина,
стаканы и лежала трубка. Садовник пододвинул гостям соломенные стулья, а сам
уселся на скамью около стола.
Это былкрепкий старик;лицо у него было румяное, с широким
приплюснутым носом и с длинной раздвоенной бородой; густые седые волосы были
зачесаны кверху над выпуклым лбом. Огромный дог растянулся у ног хозяина,
уткнул в лапы короткую черную морду и закрыл глаза. Садовник налил гостям
вина. Когда они выпили и немножко поговорили, Зита сказала Нектарию:
- Прошу вас, поиграйте нам на флейте. Вы доставите большое удовольствие
моему другу, которого я к вам привела.
Старик охотно согласился. Он поднес к губам буксовую свирель, сделанную
грубо, по-видимому, им самим, и для начала сыграл несколько странных
музыкальных фраз. Затем вдруг зазвучали мощные мелодии, в которых трели
сверкали, как жемчуга и бриллианты на бархате. Под искусными пальцами,
оживленная творческим дыханием, деревенская свирель пела, как серебряная
флейта. Она не срывалась на слишком резкие ноты; тембр ее был неизменно
ровен и чист; казалось, вы внимали сразу и соловью, и музам, и всей природе,
и человеку. Старик выражал, излагал, развивал свои мысли в музыкальной речи,
грациозной и смелой. Он пел любовь, страх, бесцельные распри, торжествующий
смех, спокойное сияние разума, острые стрелы мысли, разящие своими золотыми
остриями чудовищ Невежества и Ненависти. Он пел Радость и Страдание, этих
близнецов, склонивших свои головы над землей, и Желание, которое созидает
миры.
Всю ночь напролетзвучала флейта Нектария. Уже утренняя звезда
поднялась над побледневшим горизонтом. Зита, обняв колени, Аркадий, склонив
голову на руку, полураскрыв губы, застыли неподвижно и слушали. Жаворонок,
проснувшись неподалеку, на песчаном пустыре, привлеченный этими неведомыми
звуками, стремительно взвился в небо, застыл на мгновение в воздухе и вдруг
камнем упал в сад музыканта. Окрестные воробьи, покинув расщелины старых
стен, стайкой слетели на карниз окна, откуда лились звуки, пленявшие их
больше, чем овсяное или ячменное зерно. Сойка, впервые вылетавшая из лесу,
опустилась на оголенное вишневое дерево в саду и сложила свои сапфировые
крылышки. Большая черная крыса в подвальном люке, еще вся мокрая и
лоснящаяся от жирной воды из сточной канавы, присела в изумлении, вскинув
свои коротенькие передние лапкис тоненькими пальчиками.Возле нее
пристроилась живущая наогороде полевая мышь. Старый домашнийкот,
унаследовавший от своих диких предков серую шерсть, полосатый хвост мощные
лапы, отвагу и высокомерие, толкнул мордой приоткрытую дверь, бесшумно
приблизился к флейтисту и, важно усевшись, насторожил уши, изодранные в
ночных боях. Белая кошечка лавочника, крадучись, вошла за ним, потянула в
себя звенящий воздух, потом, выгнув спину дугой, зажмурила голубые глаза и
стала в упоении слушать. Мыши выбежали из подполья, обступили их целой
толпой, не страшась ни когтей, ни зубов, и, сложив в умилении на груди
розовые лапки, замерли неподвижно. Пауки покинули свою паутину и, судорожно
перебирая ножками, очарованные, собрались на потолке. Маленькая серая
ящерица, юркнув на порог, притаилась, завороженная, и если бы кто заглянул
на чердак, то увидел бы там летучую мышь, которая, зацепившись когтем,
висела вниз головой и, наполовину проснувшись от своей зимней спячки,
тихонько покачивалась в такт неслыханной флейте.
ГЛАВА XV,
где мы видим, что юный Морис даже в объятиях возлюбленной жалел о своем
пропавшем ангеле-хранителе, и где устами аббата Патуйля все разговоры о
новом восстании ангелов отвергаются как искушение и обман.
Прошло две недели после появления ангела в холостой квартирке Мориса.
Первый раз Жильберта пришла на свидание раньше своего возлюбленного. Морис
был угрюм. Жильберта раздражительна. Мир снова обрел в их глазах унылое
однообразие. Скучающие взгляды, которыми они обменивались, то и дело
устремлялись в угол между зеркальным шкафом и окном, где в тот раз появился
бледный облик Аркадия и где теперь не было ничего, кроме обоев из голубого
кретона.
Не называя его (это было излишне), г-жа дез'Обель спросила:
- Ты его больше не видел?
Медленно, грустно Морис повернул голову слева направо и справа налево.
- Ты, кажется, жалеешь об этом?- спросила г-жа дез'Обель.-Но
признайся, ведь он тебя ужасно напугал? И сам же ты возмущался его
бестактностью.
-Разумеется, онбыл бестактен, - сказалМорис безвсякого
неудовольствия.
Она сидела в постели полуголая, обняв колени и опершись на них
подбородком.Внезапно она посмотрелана своего любовникас острым
любопытством.
- Скажи, Морис, для тебя теперь ровно ничего не значит видеться со мной
вот так, наедине, тебе нужен ангел, чтобы ты воодушевился. Знаешь, это
печально в твоем возрасте.
Морис как будто не слышал и с задумчивым видом спросил:
- Жильберта, ты чувствуешь возле себя своего ангела-хранителя?
- Я - нисколько, я даже никогда и не думала о моем... А ведь я все-таки
верующая. По-моему, люди, которые ни во что не верят, это все равно что
звери. И потом человек, у которого нет религии, не может быть порядочным,
это немыслимо.
- Да, так оно и есть, - сказал Морис, глядя на лиловые полоски своей
пижамы без цветочков.- Когда при тебе есть твой ангел-хранитель, то о нем
даже и не думаешь, а вот когда потеряешь его, чувствуешь себя таким
одиноким.
- Значит, ты скучаешь без этого...
- Не то чтоб я...
- Да, да, скучаешь. Ну, сказать по правде, дорогой мой, о таком
ангеле-хранителе жалеть не стоит. Никуда он не годится, твой Аркадий. В тот
знаменательный день, когда ты ушел покупать ему тряпье, он без конца
возился, застегивая мне платье, и я очень ясно чувствовала, как его рука...
ну словом, не очень-то доверяй ему.
Морис закурил папиросу и задумался. Они поговорили о шестидневных
велосипедных гонках на зимнем велодроме и об авиационной выставке в
Брюссельском автомобильном клубе, но это ничуть не развлекло их. Тогда они
обратились к любви, как к самому легкому развлечению. Им удалось несколько
забыться. Но в тот самый момент, когда Жильберте следовало проявить
наибольшую податливость и обнаружить соответствующие чувства, она вдруг
неожиданно привскочила и крикнула:
- Боже мой, Морис, как это было глупо с твоей стороны сказать, что мой
ангел-хранитель видит меня. Ты себе представить не можешь, до чего это меня
сейчас стесняет.
Морис, раздраженный, несколько грубовато попросил свою возлюбленную не
отвлекаться, но она заявила, что у нее есть моральные устои, которые не
позволяют ей предаваться любви вчетвером с ангелами.
Морис жаждал снова увидеться с Аркадием и не мог думать ни о чем
другом. Он горько упрекал себя за то, что, расставаясь с ним, потерял его
след. День и ночь он только и думал о том, как бы его разыскать. На всякий
случай он поместил в "почтовом ящике" одной крупной газеты
следующееуведомление:"Морис - Аркадию. Вернитесь". Дни
проходили, но Аркадий не возвращался.
Как-то раз утром в семь часов Морис отправился в церковь св. Сульпиция
к обедне, которую служил аббат Патуйль; когда священник после службы выходил
из ризницы, он подошел к нему и попросил уделить ему несколько минут. Они
вместе спустились с паперти и стали прогуливаться под ясным зимним небом
вокруг фонтана "Четырех епископов". Хотя совесть его была в
большом смятении и хотя, казалось, очень трудно заставить поверить в такой
невероятныйслучай, Морисвсеже рассказал,как кнемуявился
ангел-хранитель и сообщил ему о своем ужасном намерении покинуть его для
того, чтобы подготовить новое восстание небесных духов. И юный д'Эпарвье
попросил у почтенного священнослужителя совета, как ему поступить, чтобы
вернуть своего небесного покровителя, без которого он не может жить, и как
снова обратить ангела к христианской вере. Аббат Патуйль с сердечным
соболезнованием отвечал, что его дорогое дитя, вероятно, видело все это во
сне и приняло за действительность лихорадочный бред и что не подобает
думать, будто добрые ангелы способны восстать против господа.
- Молодые люди воображают, - прибавил он, - что можно безнаказанно
вести рассеянныйибеспорядочныйобразжизни.Онизаблуждаются.
Невоздержанность в удовольствиях затемняет сознание и губит рассудок. Дьявол
завладевает чувствами грешника, чтобы проникнуть в глубь его души. Это он
грубым обманом ввел вас во искушение, Морис.
Морис продолжал настаивать, что он вовсе не бредил, что ему это вовсе
не снилось, что он видел собственными глазами и собственными ушами слышал
своего ангела-хранителя. Он стоял на своем.
- Господин аббат, одна дама, которая тогда находилась со мной и которую
излишне называть, тоже видела и слышала его,иона дажеощущала
прикосновение пальцев ангела, которыми он... которые шарили у нее под...
словом, она их ощущала. Уверяю вас, господин аббат, это было самое реальное,
самое настоящее, совершенно неоспоримое явление. Ангел был белокурый,
молодой, очень красивый. Его светлое тело в темноте было словно пронизано
каким-то молочным сиянием. Он говорил чистым, нежным голосом.
Тут аббат с живостью перебил его.
- Уж это, одно, дитя мое, доказывает, что вам все это пригрезилось. Все
демонологи сходятся в том, что у злых ангелов хриплый голос, скрипучий, как
заржавленный замок, и если им даже удается придать своему облику некоторое
подобие красоты, они никак не могут перенять чистый голос добрых духов. Эта
истина, подтвержденная многочисленными свидетельствами, не подлежит никакому
сомнению.
- Но, господин, аббат, я же сам видел его. Он уселся совсем голый в
кресло, прямо на черные чулки. Ну что я вам могу еще сказать?
Но на аббата Патуйля не подействовало и это доказательство.
- Повторяю вам, дитя мое, что это тяжкое заблуждение; этот бред глубоко
смятенной души можно объяснить только плачевным состоянием вашей совести. И
мне кажется, я даже угадываю, какое случайное обстоятельство вывело из
равновесия, ваш смятенный разум. Нынешней зимой вы, будучи уже в скверном
состоянии, пришли вместе с господином Сарьеттом и вашим дядей Гаэтаном
посмотреть часовню Ангелов, которая тогда реставрировалась. Как я уже не раз
говорил, художникам следует постоянно напоминать каноныхристианского
искусства. Им надобно неустанно внушать уважение к священному писанию и его
признанным толкователям. Господин Эжен Делакруа не желал подчинять свой
бурный гений христианской традиции. Он творил своим умом и запечатлел в этой
часовне образы, от которых, как говорили тогда, пахнет серой; жестокие,
страшные сцены, которые отнюдь не даруют душе мир, радость и успокоение, а,
наоборот, повергают ее в смятение и ужас. У всех его ангелов разгневанные
лики, суровые, мрачные черты. Можно и впрямь подумать, что это Люцифер и его
сообщники, замышляющие восстание. Вот эти-то изображения, дитя мое, и
повлияли на ваш ослабленный и расшатанный беспорядочной жизнью рассудок и
внесли в него ту сумятицу, жертвой которой вы сейчас являетесь.
- Нет, нет, господин аббат, да нет же!- воскликнул Морис.- Не думайте,
что на меня произвела впечатление живопись Эжена Делакруа. Да я даже не
смотрел на эти картины, меня совершенно не трогает такого рода искусство.
- Послушайте, дорогое дитя мое, вы можете мне поверить, - то, что вы
мне рассказываете, никак не может быть истинным. Это немыслимо. Ваш
ангел-хранитель не являлся вам.
- Но, господин аббат, - продолжал Морис, для которого свидетельство его
собственных чувств не подлежало никакому сомнению, - я видел, как он
зашнуровывал ботинки даме и потом надел на себя штаны самоубийцы!..
И, топнув ногой по асфальту, Морис призвал в свидетели своей правоты
небо, землю, природу, башни св. Сульпиция, стены большой семинарии, фонтан
"Четырехепископов",уличнуюуборную,стоянкифиакров,
таксомоторов и автобусов, деревья, прохожих, собак, воробьев, цветочницу и
ее цветы.
Аббату не терпелось закончить беседу:
- Все это заблуждение, грех и обман, дитя мое, вы христианин и должны
рассуждать, как подобает христианину. Христианину не подобает поддаваться
соблазну суетных видений. Вера укрепляет его против обольщений чудесами.
Пусть легковерие будет уделом вольнодумцев. Вот уж поистине легковерные
люди, нет такого вздора, за который бы они не ухватились. Но христианин
обладает оружием, которое рассеиваетдьявольские наваждения: крестным
знамением. Успокойтесь, Морис, вы не потеряли своего ангела-хранителя, он
неустанно печется о вас, а вы должны постараться, чтобы эта его святая
обязанность не была для него слишком трудной и обременительной. До свидания,
Морис. Погода, видно, меняется. Я уж чувствую это по тому, как у меня ноет
большой палец на ноге.
И аббат Патуйль удалился, держа под мышкой молитвенник и прихрамывая с
таким достоинством, что можно было безошибочно признать в нем будущего
епископа.
В этот самый день Аркадий и Зита, опершись на парапет монмартрской
лестницы, смотрели на дымы и туманы, расстилавшиеся над огромным городом.
- Может ли объять разум, сколько горя и страданий вмещает в себе
большой город?- сказал Аркадий.- Мне кажется, если бы человек мог себе это
представить, он не выдержал бы столь страшного зрелища, оно сразило бы его
наповал.
- И тем не менее, - сказала Зита, - все, что дышит в этой геенне, любит
жизнь. И в этом - великая тайна!
- Они несчастны, пока существуют, но перестать существовать для них
ужасно. Они не ищут утешения в небытии, не ждут от него даже отдыха. В своем
неразумииони даже страшатся небытия; они населилиего призраками.
Посмотрите-ка наэтифронтоны, колокольни, купола и шпили, которые
поднимаются над туманом, увенчанные сверкающим крестом. Люди поклоняются
демиургу, который создал для них жизнь хуже смерти и смерть хуже жизни. Зита
долго молчала, задумавшись, и, наконец, сказала:
- Аркадий, я должна вам признаться, - не жажда более справедливого
правосудия или более мудрого закона низвергла Итуриила на землю. Честолюбие,
склонность к интригам, любовь к богатству и почестям делали для меня
невыносимым небесный покой, и я горела желанием слиться с мятущимся
человеческим родом. Я сошла на землю и с помощью искусства, неведомого почти
никому из ангелов, приняла человеческий облик, обладающий способностью
менять по моему желанию возраст и пол, благодаря чему я обрела возможность
изведать самые удивительные жребии. Сотни раз я оказывалась на первом месте
среди любимцев века, королей золота и властителей народов. Я не назову вам,
Аркадий, прославленные имена, которыми я называлась, но знайте, что я царила
в науках, искусствах, славилась могуществом, богатством и красотой среди
всех народов мира. Наконец несколько лет тому назад, путешествуя по Франции
под видом знаменитой иностранки, яблуждала однажды вечером в лесу
Монморанси и услышала флейту, которая пела о скорби небес. Ее чистый,
тоскующий голос надрывал душу. Мне никогда еще не приходилось слышать ничего
стольпрекрасного.Глазамои наполнились слезами, грудь стеснилась
рыданиями. Я приблизилась и увидела на опушке леса старика, похожего на
фавна, который играл на деревенской свирели. Это был Нектарий. Упав к его
ногам, я поцеловала его руки, прильнула к его божественным устам и убежала.
С тех пор мне наскучила шумная пустота земных забот, я познала
ничтожество земного величия, я устыдилась напрасно затраченных мною огромных
усилий, и, устремив свое честолюбие к более высокой цели, я обратила взор к
моей небесной родине и дала обет вернуться туда освободительницей. Я
оставила свое высокое звание, свое имя, богатство, друзей, толпу почитателей
и, превратившись вбезвестную Зиту, стала трудитьсявбедности и
одиночестве, дабы приблизить час освобождения небес.
- И я слышал флейту Нектария, - сказал Аркадий, - но кто же он, этот
старый садовник, который умеет извлечь из грубой деревенской свирели столь
трогательные и прекрасный голос?
- Вы это скоро узнаете, - сказала Зита.
ГЛАВА XVI,
в которой друг за другом проходят перед нами ясновидящая Мира, Зефирина
и роковой Амедей и которая на страшном примере Сарьетта подтверждает слова
Эврипида о том, что Юпитер отнимает разум у тех, кого он хочет погубить.
Разочаровавшись в попытке расширить религиозный кругозор прославленного
своей ученостью аббата и потеряв надежду найти своего ангела путем истинной
веры, Морис решил прибегнуть к помощи потусторонних наук и посоветоваться с
ясновидящей. Он, разумеется, пошел бы к г-же де Теб, но он уже обращался к
ней однажды, в пору своих первых любовных затруднений, и она беседовала с
ним столь рассудительно, что он усомнился в том, что она колдунья. Теперь он
возложил все свои Надежды на сокровенные знания некоей модной сомнамбулы,
г-жи Мира.
Он не раз слышал рассказы о ее необыкновенной прозорливости. Нужно было
только принести ей какой-нибудь предмет, который носил на себе или к
которому прикасался тот отсутствующий, на коего требовалось направить ее
всепроникающий взор. Морис, перебирая в уме все те предметы, к которым мог
прикоснуться ангел после своего злополучного превращения, вспомнил, что он в
своей райской наготе уселся в кресло на черные чулки г-жи дез'Обель и что он
помогал ей одеться. Морис попросил у Жильберты какой-нибудь из этих
талисманов, необходимых для ясновидящей. Но Жильберта не могла найти ничего
в качестве подходящего талисмана, за исключением разве самой себя, ибо
ангел, оказывается, проявил по отношению к ней величайшую нескромность и
действовал настолько проворно, что не было никакой возможности предупредить
его поползновения. Выслушав это признание, которое, кстати сказать, не
заключало в себе ничего нового, Морис страшно возмутился, обозвал ангела
именами самых гнусных животных и поклялся, что даст ему пинка в зад, если
встретится с ним когда-нибудь на близком расстоянии. Но очень скоро ярость
его обратилась на г-жу дез'Обель. Он стал обвинять ее в том, что она сама
поощряла развязность, на которую теперь жалуется, и, не помня себя, принялся
всячески поносить ее, наделяя всеми зоологическими символами бесстыдства и
разврата. Любовь к Аркадию, пламенная и чистая, с новой силой вспыхнула в
его сердце; покинутый юноша, обливаясь слезами, упал на колени и, простирая
руки, стал призывать своего ангела.
Как-то раз ночью Морис вспомнил о книгах, которые ангел перелистывал до
своего появления, и решил, что они могли бы подойти в качестве талисмана.
Вот почему однажды утром он поднялся в библиотеку и обратился с приветствием
к Сарьетту, который корпел над каталогом под романтическим взором Александра
д'Эпарвье. Сарьетт улыбался, смертельно бледный. Теперь, когда незримая рука
уж больше не разбрасывала вверенных его попечению книг, когда в библиотеке
снова воцарились порядок и покой, Сарьетт блаженствовал, но силы его слабели
скаждым днем. От него осталась одна тень, легкая, умиротворенная.
"Несчастья прошлого и в счастье убивают".
- Господин Сарьетт, - сказал Морис, - помните вы то время, когда ваши
книжонки исчезали по ночам, охапками носились по воздуху, летали, порхали,
перелетали с места на место, попадали невесть куда вплоть до канавы на улице
Палатин? Хорошее было время! Покажите-ка мне, господин Сарьетт, те книжечки,
которым доставалось чаще всего.
Эта речь повергла Сарьетта в мрачное оцепенение, и Морису пришлось
трижды повторить свое предложение, прежде чем старый библиотекарь понял,
чего от него хотят. Тогда он указал на один очень древний иерусалимский
талмуд, который не раз побывал в неуловимых руках; апокрифическое евангелие
третьего века на двадцати листах папируса тоже частенько покидало свое
место. Перелистывали усердно, по-видимому, и переписку Гассенди.
- Но есть одна книга, - сказал в заключение Сарьетт, - которую
таинственный посетитель несомненно предпочитал всем другим, Это маленький
"Лукреций" в красном сафьяновом переплете с гербом Филиппа
Вандомского,великого приораФранции, и собственноручнымипометками
Вольтера, который, как известно, в юности посещал Тампль. Страшный читатель,
наделавший мнестолькохлопот, прямо-такине расставалсясэтим
"Лукрецием". Это была, если можно так выразиться, его настольная
книга. Он понимал толк, ибо это поистине драгоценность. Увы, этот изверг
посадил чернильное пятно на сто тридцать седьмой странице, и я боюсь, что
вывести его не удастся никаким химикам.
Г-н Сарьетт глубоко вздохнул. Ему пришлось тут же раскаяться в своей
откровенности, ибо не успел он кончить, как юный д'Эпарвье потребовал этого
драгоценного "Лукреция". Напрасно ревностный хранитель уверял,
что книга сейчас у переплетчика и он не может ее принести. Морис дал понять,
что его этим не проведешь. Он с решительным видом прошел в зал Философов и
Сфер и, усевшись в кресло, сказал:
- Я жду.
Сарьетт предлагал дать ему другое издание латинского поэта. Есть
издания с более правильным текстом, сказал он, и, следовательно, более
подходящие для занятий. И онпредложил "Лукреция" Барбу,
"Лукреция" Кутелье или, еще лучше, французский перевод. Можно
взять перевод барона де Кутюра, хотя он, пожалуй, немножко устарел, перевод
Лагранжа или переводы в изданиях Низара и Панкука и, наконец, два очень
изящных переложения члена Французской академии, г-на де Понжервиля, одно в
стихах, другое в прозе.
- Не нужно мне переводов, - надменно ответил Морис.- Дайте мне
"Лукреция" приора Вандомского.
Сарьетт медленно приблизился к шкафу, где хранилось это сокровище.
Ключи звенели в его дрожащей руке. Он поднес их к замку, но тут же отдернул
и предложил Морису популярного "Лукреция" в издании Гарнье.
- Очень удобен для чтения, - сказал он с заискивающей улыбкой.
Но по молчанию, которое последовало на это предложение, он понял, что
противиться бесполезно. Он медленно достал книгу с полки и, удостоверившись,
что на сукне стола нет ни пылинки, дрожа, положил ее перед правнуком
Александра д'Эпарвье.
Морис взял ее и стал перелистывать и, дойдя до сто тридцать седьмой
страницы, углубился в созерцание лилового чернильного пятна величиной с
горошину.
- Да, да, вот оно, - сказал папаша Сарьетт, не сводивший глаз с
"Лукреция".- Вот след, который оставили на книжке эти незримые
чудовища.
- Как, господин Сарьетт, разве их было несколько?- воскликнул Морис.
- Я этого не знаю, но сомневаюсь, имею ли я право уничтожить это пятно;
возможно, что оно, подобно той кляксе, которую Поль-Луи Курье посадил на
флорентийской рукописи, представляет собой, таксказать, литературный
документ.
Не успел старик договорить, как у входной двери раздался звонок и в
соседней зале послышались гулкие шаги и чей-то громкий голос. Сарьетт
бросился на шум и столкнулся с возлюбленной папаши Гинардона, старой
Зефириной. Ее взлохмаченные волосы торчали во все стороны, как змеи из
гнезда, лицо пылало, грудь бурно вздымалась, живот, похожий на пуховик,
вздувшийся от ветра, ходил ходуном, - она задыхалась от ярости и горя. И
сквозь рыдания, вздохи, стоны и тысячи других звуков, которые, исходя из ее
груди, казалось, сочетали в себе все шумы, порождаемые на земле волнением
тварей и смятением стихий, она вопила:
- Он ушел, изверг! Ушел с ней! И унес с собой все, все до последней
нитки! И оставил меня одну! Вот франк и семьдесят сантимов - все, что было у
меня в кошельке.
И она длинно и путано, стала рассказывать, что Мишель Гинардон бросил
ее и поселился с Октавией, дочерью булочницы; при этом она беспрестанно
прерывала себя, осыпая изменника проклятиями и бранью.
- Человек, которого я пятьдесят с лишком лет содержала на свои
собственные деньги! У меня-то ведь были и деньжонки, и хорошие связи, и все.
Из нищеты его вытащила! И вот он как мне отплатил! Нечего сказать, хороший у
вас приятель! Бездельник, за которым нужно было ходить, как за ребенком!
Пьяница! Последний негодяй! Вы плохо его знаете, господин Сарьетт. Ведь это
мошенник, он без зазрения совести подделывает Джотто, да, Джотто и Фра
Анджелико, и Греко. Да, да, господин Сарьетт, и сбывает их торговцам
картинами. И всех этих Фрагонаров и Бодуэнов! Распутник! Нехристь! Ведь он в
бога не верует. Вот где самое зло-то, господин Сарьетт! Раз у человека нет
страха божьего.
Зефирина долго изливала свое негодование. Когда она, наконец, выбилась
из сил, Сарьетт, воспользовавшись передышкой, стал успокаивать ее и пытался
воскресить в ней надежду. Гинардон вернется. Так просто нельзя вычеркнуть из
памяти пятьдесят лет дружной совместной жизни...
Эти кроткие речи вызвали новый прилив ярости. Зефирина клялась, что
никогда не забудет нанесенной обиды, никогда не пустит к себе это чудовище.
И если он даже будет на коленях просить у ее прощения, она заставит его
валяться у нее в ногах.
- Разве вы не понимаете, господин Сарьетт, что я презираю, ненавижу
его, что мне даже и глядеть-то на него противно.
Она раз шестьдесят высказала эти непреклонные чувства и столько же раз
поклялась, что не пустит к себе Гинардона на порог, что ей и глядеть-то на
него и думать о нем противно.
Г-нСарьетт не стал отговаривать ее, убедившись после стольких
уверений, что ее решение непоколебимо. Он не осуждал Зефирину, он даже
похвалил ее. Нарисовав перед бедной, покинутой женщиной более возвышенные
перспективы, онобмолвился насчет непрочности человеческих чувств и,
поддержав ее готовность к отречению, посоветовал благочестиво покориться
воле божьей.
- Потому что, по правде говоря, - сказал он, - ваш друг недостоин такой
привязанности...
Не успел он договорить, как Зефирина бросилась на него и, вцепившись
ему в ворот сюртука, принялась трясти его изо всех сил.
- Недостоин привязанности!- задыхаясь, кричала она.- Это мой-то Мишель
недостоин привязанности! Да вы, мой милый, поищите другого такого же
ласкового, веселого, находчивого... да такого, чтоб был всегда молодой, как
он. Недостоин привязанности! То-то видно, что ты ничего не смыслишь в любви,
старая крыса.
Воспользовавшись тем, что папаша Сарьетт был поневоле весьма занят,
юный д'Эпарвье сунул маленького "Лукреция" в карман и спокойно
прошествовал мимо подвергающегося встряске библиотекаря, помахав ему на
прощание рукой.
Вооружившись этим талисманом, он помчался на площадь Терн к г-же Мира,
которая приняла его в красной с золотом гостиной, где не было ни совы, ни
жабы, ни каких бы то ни было иных атрибутов древней магии. Г-жа Мира, дама
уже в летах, с напудренными волосами и в платье цвета сливы, имела весьма
почтенный вид. Она выражалась изысканно и с гордостью утверждала, что она
проникает в область сокровенного исключительно с помощью науки, философии и
религии. Пощупав сафьяновый переплет, она закрыла глаза и из-под опущенных
век пыталась разобрать латинское заглавие и герб, которые ей ровно ничего не
говорили. Привыкнув руководиться в качестве указаний кольцами, платками,
письмами, волосами, она не могла понять, какого рода человеку могла
принадлежать эта странная книга. С привычной автоматической ловкостью она
затаила свое искреннее недоумение, прикрыв его напускным.
- Странно, - пролепетала она, - очень странно. Я вижу очень неясно...
вижу женщину...
Произнося это магическоеслово, она украдкойнаблюдала,какое
впечатление оно произвело, и прочла на лице своего клиента неожиданное для
себя разочарование. Обнаружив, что она идет по неправильному пути, она на
ходу изменила свои прорицания.
- Но она тут же исчезает... чрезвычайно странно. Передо мною какой-то
туманный облик, какое-то непостижимое существо...
И убедившись с одного взгляда, что на этот раз ее слова жадно ловят на
лету, она стала распространяться о двойственности этого существа, о тумане,
который его окутывает.
Постепенно видение стало отчетливее вырисовываться перед взором г-жи
Мира, которая шаг за шагом нащупывала след.
- Большой бульвар, площадь, статуя, пустынная улица... лестница...
голубоватая комната. И вот он здесь. Это юноша, у него бледное, озабоченное
лицо... он словно сожалеет о чем-то, и, будь это в его власти, он не
совершил бы этого вновь.
Но прорицания потребовали от ясновидящей слишком большого напряжения,
Усталость помешала ей продолжать ее трансцендентные поиски. Она исчерпала
последний запас своих сил, обратившись к своему клиенту с внушительным
наставлением оставаться в тесном единении с богом, если он хочет вернуть то,
что потерял, и преуспеть в своих стараниях.
Морис, положив на камин луидор, вышел взволнованный, потрясенный и
твердо уверенный, что г-жа Мира обладает сверхъестественными способностями,
к сожалению, недостаточными.
Уже спустившись с лестницы, он вспомнил, что оставил маленького
"Лукреция" на столе у пифии, и, подумав, что старый маньяк не
переживет потери своей книжонки, вернулся за нею. Едва он переступил порог
отчего дома, как перед ним выросла горестная тень. Это был папаша Сарьетт,
который жалобным голосом, напоминавшим осенний ветер, требовал обратно
своего "Лукреция". Морис небрежно вытащил его из кармана пальто.
- Не убивайтесь так, господин Сарьетт, вот вам ваша игрушка.
Библиотекарь жадно схватил свое вновь обретенное сокровище и, прижимая
его к груди, понес к себе в библиотеку. Там он бережно опустил его на синее
сукностола и стал придумывать, кудабыпонадежнее спрятать свою
драгоценность, перебирая в уме различные проекты, достойные ревностного
хранителя. Но кто из нас может похвастаться мудростью? Недалеко простирается
предвидение человека, и все предосторожности нередко оказываются тщетными.
Удары судьбы неотвратимы, никому не дано избежать своей участи. Все
наставления разума, все старания бессильны против рока. Горе нам! Слепая
сила, управляющая светилами и атомами, из превратностей нашей жизни строит
порядок вселенной. Наши бедствия находят себе место в гармонии миров. Этот
день был днем переплетчика, которого круговорот времен приводил сюда дважды
в год под знаком Тельца и под знаком Девы. В этот день с утра Сарьетт
приготовлял книги переплетчика, он складывал на стол новые, не переплетенные
тома, признанные достойными кожаного или картонного переплета, а также и те,
одежда коих требовала починки, и тщательно составлял список с подробнейшим
описанием. Ровно в пять часов старый Амедей - служащий от Леже-Массье,
переплетчика с улицы Аббатства, являлся в библиотеку д'Эпарвье и после
двойной проверки,произведеннойг-номСарьеттом,складывалкниги,
предназначенныедля егохозяина, на кусок холста и затем,связав
крест-накрест все четыре конца, вскидывал этот узел себе на плечо, после
чего прощался с библиотекарем следующей фразой:
- Счастливо оставаться честной компании.
И спускался по лестнице.
Так и на этот раз все произошло обычным порядком. Но Амедей, найдя на
столе "Лукреция", положил его самым простодушным образом в свою
холстину и унес с другими книгами, а г-н Сарьетт как на грех этого не
заметил. Библиотекарь вышел из залы Философов и Сфер, совершенно забыв о
книге, отсутствие которой сегодня днем доставило ему столько тревожных
минут. Строгие судьи, пожалуй, поставят ему это в упрек как непростительную
забывчивость. Но не лучше ли сказать, что таково было веление свыше, ибо это
ничтожное обстоятельство, которое, с человеческой точки зрения, привело к
невероятным последствиям, было вызвано такназываемым случаем,а в
действительности естественным ходом вещей. Г-н Сарьетт отправился обедать в
кафе"Четырехепископов";прочел тамгазету"Ла
Круа". На душе у него было спокойно и безмятежно. Только на следующее
утро, войдя в залу Философов и Сфер, он вспомнил о "Лукреции" и,
не обнаружив его на столе, бросился искать повсюду, но нигде не мог найти.
Ему не пришло в голову, что Амедей мог захватить книгу нечаянно. Первой его
мыслью было, что библиотеку опять посетил незримый гость, и его охватило
страшное смятение.
В это время на площадке лестницы раздался какой-то шум, и несчастный
библиотекарь, открыв дверь, увидел маленького Леона в кепи с галунами,
который кричал: "Да здравствует Франция!" - и швырял в своих
воображаемых врагов тряпки, метелки и мастику, которой Ипполит натирал полы.
Эта площадка была излюбленным местоммальчикадля его воинственных
упражнений, и нередко он забирался даже в библиотеку. У г-на Сарьетта тут же
возникло подозрение, что Леон взял "Лукреция" и воспользовался
им в качестве метательного снаряда, и он внушительно и грозно потребовал,
чтобы мальчик сейчас же принес книгу. Леон стал отрекаться, тогда Сарьетт
сделал попытку подкупить его обещаниями:
- Если ты принесешь мне маленькую красную книжку, Леон, я дам тебе
шоколаду.
Ребенок задумался. В тот же вечер г-н Сарьетт, спускаясь по лестнице,
встретил Леона, который, протянув ему растрепанный альбом с раскрашенными
картинками - "Историю Грибуля", сказал:
- Вот вам книга, - и потребовал обещанный шоколад. Спустя несколько
дней после этого происшествия Морис получил по почте проект некоего сыскного
агентства, во главе которого стоял бывший служащий префектуры. Оно обещало
быстроту действий и полное сохранение тайны. Явившись по указанному адресу,
Морис нашел мрачного, усатого субъекта с озабоченным лицом, который, взяв с
него задаток, пообещал тотчас же приступить к поискам.
Скоро Морис получил письмо от бывшего служащего префектуры, в котором
тот сообщал ему, что начал розыски, что это дело требует больших расходов, и
просил еще денег. Морис денег не дал и решил искать сам. Предположив, - не
без основания, - что ангел, раз у него нет денег, должен общаться с
бедняками и такими же отщепенцами-революционерами, каким он был сам. Морис
обошел все меблированные комнаты в кварталах Сент-Уан, Ла-Шапель, Монмартр,
у Итальянской заставы, все ночлежные дома, где спят вповалку, кабачки, где
кормят требухой и за три су дают рюмку разноцветной смеси, подвалы
Центрального рынка и притон дядюшки Моми.
Морис заглядывал в рестораны, куда ходят нигилисты и анархисты, он
видел там женщин, одетых по-мужски, и мужчин, переодетых женщинами, мрачных,
исступленных юношей и восьмидесятилетних голубоглазых старцев, которые
улыбались младенческой улыбкой. Он наблюдал, расспрашивал, его приняли за
сыщика, и какая-то очень красивая женщина ударила его ножом. Но на следующий
же день он продолжал свои поиски и опять ходил по кабачкам, меблированным
комнатам, публичным домам, игорным притонам, заглядывал во все балаганы,
харчевни, лачуги, ютящиеся подле укреплений, в логова старьевщиков и апашей.
Мать, видя, как Морис худеет, нервничает и молчит, встревожилась.
- Его нужно женить, - говорила она.-Какая досада, что у мадемуазель де
ла Вердельер небольшое приданое!
Аббат Патуйль не скрывал своего беспокойства.
- Наш мальчик, - говорил он, - переживает душевный кризис.
- Я склонен думать, - возражал г-н Ренэ д'Эпарвье, - что он попал под
влияние какой-нибудь дурной женщины. Надо подыскать ему занятие, которое бы
его увлекло и льстило бы его самолюбию. Я мог бы устроить его секретарем
комитета охраны сельских церквей или юрисконсультом синдиката католических
водопроводчиков.
ГЛАВА XVII,
из которой читатель узнает о том, как Софар, алчущий золота, подобно
самому Маммону, предпочел своей небесной родине Францию, благословенную
обитель Бережливости и Кредита, и в которой еще раз доказывается, что имущий
страшится каких бы то ни было перемен.
Аркадий между тем жил скромной трудовой жизнью. Он работал в типографии
на улице Сен-Бенуа и жил в мансарде на улице Муфтар. Когда его товарищи
устроили стачку, он покинул типографию и посвятил все свои дни пропаганде;
он вел ее столь успешно, что привлек на сторону восставших свыше пятидесяти
тысяч ангелов-хранителей,которые, как правильно говорила Зита, были
недовольны своим положением и заразились современными идеями. Но ему
недоставало денег, а тем самым и свободы действий, и он не мог, как ему ни
хотелось, тратить все свое время на то, чтобы просвещать сынов неба. Точно
так же и князь Истар из-за отсутствия денег изготовлял меньше бомб, чем
следовало, и притом худшего качества. Правда, он делал множество маленьких
карманных бомб. Он завалил ими всю квартиру Теофиля и каждый день забывал их
где-нибудь на диване в кафе. Но изящная, портативная бомба, которой можно
было бы уничтожить несколько больших домов, стоит от двадцати до двадцати
пяти тысяч франков. У князя Истара было всего лишь две таких бомбы.
Одинаково стремясьдобыть средства,Аркадий и Истар отправились за
поддержкой к знаменитому финансисту Максу Эвердингену, который, как всякий
знает, стоит во главе крупнейших кредитных учреждений Франции и всего мира.
Однако далеко не все знают, что Макс Эвердинген не родился от женщины, а что
он - падший ангел. Тем не менее эта истина. На небесах он носил имя Софара и
был хранителем сокровищ Иалдаваофа, великого любителя золота и драгоценных
камней. Выполняя свои обязанности, Софар возгорелся любовью к богатству,
которую нельзя удовлетворить в обществе, не знающем ни биржи, ни банков.
Однако сердце его было полно пылкой привязанности к богу иудеев, которому он
оставался верен очень долгое время. Но в начале двадцатого века христианской
эры, обратив с высоты небес свой взор на Францию, он увидел, что эта страна
подименем республики превратиласьв плутократию,гдеподвидом
демократического правления властвует безо всяких преград и ограничений
крупный капитал. С той поры пребывание в эмпирее стало для него невыносимо.
Он всей душой тянулся к Франции, как к своей избранной отчизне, и в один
прекрасный день, захватив столько драгоценных камней, сколько мог унести, он
спустился на землю и обосновался в Париже. Здесь этот корыстный ангел начал
вершить большие дела. После того как он воплотился, в его лице не осталось
ничего небесного, оно воспроизводило во всей чистоте семитический тип и было
испещрено морщинами и складками, которые мы наблюдаем на лицах банкиров и
которые намечаются уже у менял Квентин-Матсиса. Он начал скромно, но с
головокружительной быстротой пошел в гору. Он женился на очень некрасивой
женщине, и оба они могли видеть себя, как в зеркале, в своих детях. Дворец
барона Макса Эвердингена, возвышающийся на холме Трокадеро, битком набит
различными реликвиями христианской Европы. Барон принял Аркадия и Истара в
своем кабинете-одной из самых скромных комнат дворца. Потолок ее был украшен
фреской Тьеполо, перенесенной из какого-то венецианского палаццо. Здесь
стояло бюро регента Филиппа Орлеанского, различные шкафы, витрины, статуи;
по стенам висело множество картин.
Аркадий, оглядываясь кругом, сказал:
- Как это случилось, брат мой Софар, что ты, сохранивший израильскую
душу, так плохо соблюдаешь заповедь твоего бога, которая гласит: "Не
сотвори себе кумира"... Ибо я вижу здесь Аполлона работы Гудона, Гебу
Лемуана и несколько бюстов Каффьери. Подобно Соломону в старости, ты, сын
бога, поместил в своем доме чужеземных идолов, вот эту Венеру Буше,
рубенсовского Юпитера,нимф, которых кистьФрагонараукрасила
красно-смородинным вареньем, текущим по их смеющимся ягодицам. А вот здесь,
Софар, только в одной этой витрине ты хранишь скипетр Людовика Святого,
шестьсот жемчужин из разрозненного ожерелья Марии-Антуанетты, императорскую
мантию Карла V, тиару, которую чеканил Гиберти для папы Мартина V Колонны,
шпагу Бонапарта... да всего не перечислишь.
- Пустяки, - сказал Макс Эвердинген.
- Дорогой барон, - сказал князь Истар, - вы владеете даже тем перстнем,
который Карл Великий надел некогда на палец одной феи и который считался
потерянным... Но обратимся к делу.
Мой друг и я пришли просить у вас денег.
- Разумеется, я так и думал, - ответил Макс Эвердинген.- Все просят
денег, но для разных целей. Для чего же вы пришли просить денег?
Князь Истар ответил просто:
- Чтоб устроить революцию во Франции.
- Во Франции!- повторил барон.- Во Франции! Ну нет, на это я денег не
дам, можете быть уверены.
Аркадий не скрыл, что он ожидал от своего небесного собрата большей
щедрости и более великодушной поддержки.
- У нас грандиозный план, - сказал он, - этот план охватывает небо и
землю. Мы разработали его во всех подробностях. Сначала мы устраиваем
социальную революцию во Франции, в Европе, на всем земном шаре, затем
переносим войну на небеса и устанавливаем там мирную демократию. Но чтобы
овладеть небеснымитвердынями, чтобы сокрушитьГору господню, взять
приступомнебесныйИерусалим,нужна громаднаяармия,колоссальное
снаряжение, гигантские орудия, электрофоры неслыханной мощности. У нас нет
средств для всего этого. Революцию в Европе можно устроить с меньшими
затратами. Мы думаем начать с Франции.
- Вы с ума сошли!- воскликнул барон Эвердинген.- Вы безмозглые глупцы!
Слушайте меня, - Франция не нуждается ни в каких реформах, в ней все
совершенно, законченно, нерушимо. Вы слышите: нерушимо.
И чтобы придать больше веса своим словам, барон Эвердинген трижды
стукнул кулаком по бюро регента.
- Наши взгляды расходятся, - кротко сказал Аркадий.- Я и князь Истар
считаем, что в этой стране следует изменить все. Но к чему спорить? Мы
пришли говорить с тобой, брат мой Софар, от имени пятисот тысяч небесных
духов, намеренных завтра же поднять всемирную революцию.
Барон Эвердинген крикнул, что они все взбесились, что он не даст им ни
одного су, что это преступление, безумие ополчаться против прекраснейшей
вещи в мире, благодаря которой земля стала краше небес, - против финансов.
В нем заговорил поэт и пророк; сердце его вспыхнуло священным огнем
вдохновения,и он изобразилфранцузскую Бережливость, добродетельную
Бережливость, чистую, непорочную Бережливость, подобную деве из Песни
Песней, шествующую из деревенской глуши в своем сельском наряде, чтобы
вручить ожидающему ее жениху, могучему и прекрасному Кредиту, сокровища
любви. Он изобразил, как Кредит, обогащенный дарами своей супруги, изливает
на все народы земного шара потоки золота, которые тысячами невидимых ручьев
возвращаются, еще более обильные, на благодатную почву, откуда они истекли.
- Благодаря Бережливости и Кредиту Франция стала новым Иерусалимом,
который светит всем народам Европы, и цари земные приходят лобызать ее
позлащенные стопы. И это вы хотите разрушить, вы богохульники, святотатцы!
Так говорил ангел-финансист. Незримая арфа вторила его голосу, и глаза
его метали молнии.
Тут Аркадий, небрежно облокотившись на бюро регента, развернул перед
глазами барона наземный, подземный и воздушный планы Парижа, на которых
красными крестиками были отмечены места, где проектировалось одновременно
заложить бомбы в подвалах и подземельях, рассеять на улицах и скинуть сверху
с целой флотилии аэропланов. Все финансовые учреждения и, в частности, банк
Эвердингена со всеми его отделениями были отмечены красными крестиками.
Финансист пожал плечами.
- Оставьте! Вы нищие бродяги, преследуемые полицией всего мира. У вас
нет ни гроша за душой. Где вы возьмете все эти снаряды?
Вместо ответа князь Истар вынул из кармана маленький медный цилиндр и
любезно протянул его барону Эвердингену.
- Посмотрите на эту простую коробочку, - сказал он, - достаточно
уронить ее вот здесь на пол, чтобы превратить весь этот громадный дворец со
всеми его обитателями в груду дымящегося пепла и зажечь пожар, который
истребит весь квартал Трокадеро. У меня таких штучек десять тысяч. Я делаю
их по три дюжины в день.
Финансистпопросил керубаспрятать бомбу вкарманисказал
примирительным тоном:
- Послушайте, друзья мои, отправляйтесь сейчас же устраивать революцию
на небесах и оставьте эту страну в покое. Я подпишу вам чек, у вас будет
достаточно средств, чтобы приобрести все, что вам нужно для осады небесного
Иерусалима.
И барон Эвердинген уже прикидывал что-то в уме, предвкушая великолепную
аферу с электрофорами и военными поставками.
ГЛАВА XVIII,
гденачинаетсярассказсадовника, вкоторомперед читателем
развертываются судьбы мира, рассуждения о коих настолько отличаются широтой
и смелостьювзглядов,насколько "Рассуждениеовсемирной
истории" Боссюэта страдает узостью и убожеством.
Садовник усадил Зиту и Аркадия в глубине сада, в беседке, увитой диким
виноградом.
- Аркадий, - сказал прекрасный архангел, - сегодня, может быть,
Нектарий согласится открыть тебе то, что ты так жаждешь узнать. Попроси его.
Аркадий стал просить, и старый Нектарий, положив свою трубку, начал
так:
- Я знал его. Это был прекраснейший из Серафимов, он блистал умом и
отвагой, и его великое сердце вмещало в себе все добродетели, которые
рождает гордость: прямодушие, мужество, стойкость в испытаниях, упорство в
надежде. Во времена, предшествовавшие началу времен в полуночном небе, где
сверкают семь магнитных звезд, он обитал во дворце из алмазов и золота,
оглашавшемся непрестанным шелестом крыльев и победоносными гимнами. Ягве на
своей горе завидовал Люциферу.
Вам обоим известно, что ангелы так же, как и люди, носят в себе зачатки
любви и ненависти. Они способны иной раз на благородные решения, но слишком
часто руководствуются корыстью и поддаются страху. В те времена, как и ныне,
им чужды были возвышенные помыслы, и единственной их добродетелью был страх
перед господином. Люцифер, который с пренебрежением отворачивался от всего
низменного, презирал эту стаю прирученных духов, погрязших в игрищах и
празднествах. Но тем, в ком жил дерзновенный ум, мятежная душа, тем, кто
пылал неукротимой любовью к свободе, он дарил свою дружбу, на которую они
отвечали ему обожанием. И они во множестве покидали Гору господню и
воздавали Серафиму почести, которых тот, другой, требовал для себя одного.
Я принадлежал к лику Господств, и имя мое, Аласиил, пользовалось
славой. Чтобы насытить мой разум, снедаемый неутолимой жаждой познания и
разумения, я наблюдал природу вещей, изучал свойства камней, воздуха и воды,
старался проникнуть в законы, управляющие плотной и жидкой материей, и после
долгих размышлений я, наконец, постиг, что вселенная возникла совсем не так,
как старался внушить нам ее лжесоздатель. Я понял, что все сущее существует
само собой, а не по прихоти Ягве, что вселенная сама является своим творцом
и что дух сам в себе бог. С той поры я проникся презрением к Ягве за его
обман и возненавидел его за его враждебность ко всему тому, что я считал
прекрасным и желанным: к свободе, пытливости, сомнению. Этичувства
приблизили меня к Серафиму. Я восхищался им и любил его, я жил его светом. И
когда, наконец, пришел час сделать выбор между ним и другим, я стал на
сторону Люцифера, горя одним желанием - служить ему, одним стремлением -
разделить его участь.
Вскоре война стала неизбежной, он готовился к ней с неутомимой
бдительностью, со всей изобретательностью расчетливого ума. Обратив Престолы
и Господства в Халибов и Циклопов, он добыл из гор, окруживших его владения,
железо, которое он предпочитал золоту, и в пещерах неба выковал оружие.
Затем он собрал на пустынных равнинах севера мириады духов, вооружил их,
обучил и подготовил. Несмотря на то, что все это делалось втайне, замысел
его был столь грандиозен, что не мог в скором времени не стать известным
противнику. Можно сказать, что другой давно ожидал и опасался этого, ибо он
превратил свою обитель в крепость, а из своих ангелов создал ополчение и
нарек себя богом воинств. Он держал наготове свои молнии. Больше половины
детей неба остались верными ему, и он видел, как теснятся вокруг него
покорные души и терпеливые сердца. Архангел Михаил, который не ведал страха,
стал во главе этих послушных войск.
Когда Люцифер увидел, что его войско достигло полной мощикак
численностью, так и умением, он стремительно двинул его на врага; обещав
своим ангелам богатство и славу, он повел их к Горе, на вершине которой
возвышается престол вселенной. Три дня бороздили мы стремительным полетом
эфирные равнины. Черные знамена восстания развевались над нашими главами.
Уже Гора господня, розовея, показалась вдали на востоке, и наш военачальник
измерял взоров ее сверкающие твердыни. Под сапфирными стенами выстроились
вражеские колонны, сверкая золотом и драгоценными камнями, а мы приближались
к ним, закованные в бронзу и железо. Их алые и голубые стяги трепетали на
ветру, и молнии вспыхивали на остриях их копий. Скоро наши войска оказались
отделенными друг от друга лишь узкимпространством, полоской ровной
пустынной тверди, и, глядя на нее, самые отважные из нас содрогались при
мысли, что здесь в кровавой схватке решатся судьбы.
Ангелы, как вы знаете, не умирают. Но когда медь, железо, алмазное
острие или пламенный меч пронзают их тонкую плоть, они испытывают гораздо
более жестокую боль, нежели та, которую способны испытать люди, ибо тело их
несравненно нежнее, а если при этом бывает поражен какой-нибудь важный
орган, они падают без движения, медленно рассыпаются и, превратившись в
туманности, бесчувственные, распыленные, носятся долгие века в холодном
эфире. Когда же, наконец, они снова обретают дух и форму, память о прошлой
жизни не возвращается к ним во всей полноте. Поэтому, естественно, ангелы
боятся страданий, и даже самые мужественные из них содрогаются при мысли
утратить свет разума и сладостные воспоминания. А если бы это было не так,
ангельское племя не знало бы ни красоты борьбы, ни величия жертвы, и те, что
сражались в эмпирее до начала времен за или против бога воинств, оказались
бы бесславными участниками мнимых битв и я не мог бы сказать вам, дети мои,
со справедливой гордостью: я там был.
Люцифер дал знак к бою и первый ринулся вперед. Мы обрушились на врага
в полной уверенности, что раздавим его тотчас же и с первого натиска
овладеем священной твердыней. Воины ревнивого бога, менее пылкие, но не
менее стойкие, чемнаши, оставались непоколебимыми. АрхангелМихаил
руководил ими со спокойствием и твердостью отважного сердца. Трижды пытались
мы прорвать их ряды, и трижды встречали они наши железные груди пламенными
остриями своих копий, способных пронзить самые прочные латы. Миллионами
падали светлые тела. Наконец наше правое крыло опрокинуло левое крыло
противника, и мы увидели, как Начала, Власти, Господства, Силы и Престолы
повернули и бросились бежать, бежать, колотя себя пятками, в то время как
ангелы третьей ступени растерянно метались над ними, осыпая их снегом своих
перьев, смешанным с кровавым дождем. Мы ринулись в погоню, скользя между
обломками колесниц и брошенным оружием, подстегивая их своим преследованием.
Ивдруг, словно нарастающий ураган, дослуха нашего доносится все
увеличивающийся шум, отчаянные, исступленные вопли и ликующие возгласы. Это
правое крыло противника - гигантские архангелы всевышнего обрушились на наше
левое крыло и сломили его. Пришлось нам оставить беглецов и спешить на
помощь нашим расстроенным рядам. Наш князь помчался туда и восстановил
боевой порядок. Но левое крыло врага, которое мы не успели разбить до конца,
не чувствуя более угрозы наших стрел и копий, воспрянув духом, повернуло
обратно и снова устремилось на нас.
Ночь прервала битву, и исход ее так и остался нерешенным. В то время
как лагерь под покровом тьмы в тишине, прерываемой лишь стонами раненых,
располагался на отдых, Люцифер готовился к следующему дню. До рассвета
пробудили нас трубы. Наши воины напали на неприятеля внезапно, в час
молитвы, рассеяли его и устроили жестокую резню. Когда все были перебиты или
обращены в бегство, архангел Михаил вместе с несколькими соратниками о
четырех огненных крылах ещепродолжалсопротивляться натискунаших
неисчислимых войск. Они отступали медленно, не переставая отражать грудью
наши удары, и лицо Михаила хранило полное бесстрастие. Солнце совершило
треть своего пути, когда мы начали взбираться на Гору господню. Это был
тяжкий подъем, - пот струился по нашим лицам, жгучий свет слепил нам очи.
Наши усталые крылья, отягощенные железными доспехами, не могли нас держать,
но надежда придавала нам другие крылья, которые несли нас. Прекрасный
Серафим своей сияющей рукой указывал нам путь все выше и выше. Весь день
карабкались мы на спесивую Гору, которая вечером облачилась в лазурь, розы и
опалы; полчища звезд, появившиеся на небе, казались отражением наших
доспехов; над нашими головами простиралась бесконечная тишь. Мы шли,
опьяненные надеждой. Внезапно в потемневшем небе вспыхнули молнии, грянул
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000