продолжался целый час и вызвал опасения за ее жизнь, а затем - за ее
рассудок.
Комендант Фабио Конти побледнел от злобы, увидев генерала Фонтана; он с
крайней медлительностью выполнял приказ принца, и адъютант, полагавший,
что герцогиня станет теперь всесильной фавориткой, в концеконцов
рассердился. Комендант намеревался продлить "болезнь" Фабрицио два-три
дня. "А вот теперь, - думал он, - генерал, приближенный ко двору, увидит,
как этот наглец корчится в муках, которыми я отомстил ему за побег..."
Фабио Конти понуро стоял в караульном помещении нижнего яруса башни
Фарнезе, поспешив выслать оттуда солдат: он не желал, чтобы они были
свидетелями предстоящей сцены. Но через пять минут он остолбенел от
изумления, услышав голос Фабрицио, увидев его самого живым и невредимым.
Узник как ни в чем не бывало разговаривал с генералом Фонтана и описывал
ему тюрьму. Комендант мгновенно исчез.
На аудиенции у принца Фабрицио показал себя настоящим джентльменом.
Во-первых, он вовсе не желал походить на ребенка, испуганного пустячной
опасностью. Принц благосклонно спросил, как он себя чувствует.
- Умираю от голода, ваше высочество, так как, по счастью, не завтракал
и не обедал сегодня.
Почтительно выразив принцу благодарность, он попросилразрешения
увидеться с архиепископом перед своим заключением в городскую тюрьму.
Принц стоял весь бледный: в его ребяческую голову проникла, наконец,
мысль, что отравление, возможно, вовсе не является химерой, созданной
фантазией герцогини. Поглощенный этой неприятной мыслью, он сначала ничего
не ответил на просьбу Фабрицио о свидании с архиепископом,затем
спохватился и счел себя обязанным загладить свою рассеянность особой
благосклонностью.
- Ступайте к нему, синьор. Можете ходить по улицам моей столицы без
всякого конвоя. Вечером, часов в десять, в одиннадцать, явитесь в тюрьму.
Надеюсь, что вы там недолго пробудете.
Наутро после этого великого дня, самого значительного в его жизни,
принц возомнил себя маленьким Наполеоном: он у кого-то читал, что этого
великого человека дарили вниманием многие красавицы при его дворе. Итак,
он уподобился Наполеону в любовных делах и, подобно ему, уже побывал под
пулями. Сердце его было переполнено горделивымвосторгом:сколько
твердости он выказал в объяснении с герцогиней! Сознание, что он совершил
нечто трудное, сделало его на две недели совсем другим человеком, он стал
способен к смелым решениям, у него появились проблески воли.
В тот день он прежде всего сжег заготовленный рескрипт о пожаловании
Расси графского титула, уже месяц лежавший у него на письменном столе. Он
сместил Фабио Конти и приказалегопреемнику,полковникуЛанге
расследовать дело об отравлении. Ланге храбрый польский офицер, припугнул
тюремщиков и вскоре доложил, что сперва хотели положить отраву в завтрак,
приготовленный для синьора дель Донго, но при этом пришлось бы посвятить в
дело слишком многих. С обедом все устроили более ловко, и, если б не
появление генерала Фонтана, синьор дель Донго погиб бы. Принц был удручен,
но так как он действительно пылал любовью, то его утешила возможность
сказать себе: "Оказывается, я действительно спас жизнь синьору дель Донго,
и теперь герцогиня не посмеет нарушить свое слово". Затем ему пришла
другая мысль: "Мои обязанности труднее, чем я думал; все находят, что
герцогиня необыкновенно умна, стало быть, интересы политики совпадают с
велениями сердца, и если б она согласилась стать моим премьер-министром,
это было бы чудесно".
К вечеру принц был уже так возмущен открывшимся ему злодеянием, что не
захотел участвовать в комедии dell'arte.
- Я буду бесконечно счастлив, - сказал он герцогине, - если вы
пожелаете властвовать и в моем государстве и в моем сердце. Для начала я
вам расскажу, что я сделал за этот день...
И он подробно рассказал ей все: как он сжег рескрипт о пожаловании
Расси графского титула, как назначил Ланге, получил от него доклад об
отравлении и т.д.
- У меня, конечно, очень мало опыта в управлении государством. Но граф
всегда унижает меня своими шуточками, он шутит даже в совете министров, а
в обществе высказывает обо мне такое мнение, с которым, надеюсь, вы не
согласитесь. Он говорит, что я ребенок, и будто бы он вертит мной, как
хочет. Я - монарх, но все же я человек, сударыня, и такие слова оскорбляют
меня. Чтобы опровергнуть выдумки графа Моска, меня убедили назначить
министром этого опасного негодяя Расси. Генерал Конти все еще уверен в его
могуществе и даже не смеет признаться, что именно Расси или Раверси велели
ему умертвить вашего племянника. Мне очень хочется просто-напросто отдать
под суд генерала Фабио Конти. Судьи разберутся, виновен ли он в попытке
отравления.
- Но, государь, разве у вас есть судьи?
- Как так! - удивленно воскликнул принц.
- У вас есть ученые законоведы, которые выступают по улицам с весьма
важным видом, но судить они всегда будут так, как это угодно партии,
господствующей при дворе.
Принцвозмутилсяипринялся изрекать высокопарные фразы,
свидетельствовавшиебольшеоегопростоте душевной, чем о
проницательности, а герцогиня в это время думала:
"Стоит ли допустить, чтобы Конти опозорили! Нет, конечно, нет! Ведь
тогда станет невозможен брак его дочери с трусливым педантом, маркизом
Крешенци".
На эту тему герцогиня и принц повели бесконечный диалог. Принц таял от
восторга. Ради предстоящего брака синьорины Конти с маркизом Крешенци и
только при этом условии, как принц гневно заявил бывшему коменданту, он
простил ему попытку отравления Фабрицио, но, по совету герцогини, изгнал
его из пределов государства до дня свадьбы Клелии.
Герцогине казалось, что она уже не любит Фабрицио прежней любовью, но
она по-прежнему страстно желала, чтобы Клелия Конти стала женой маркиза: у
нее была смутная надежда, что тогда Фабрицио постепенно позабудет ее.
Принц себя не помнил от счастья и хотел в тот же вечер с позором
сместить Расси с поста министра. Герцогиня, засмеявшись, сказала:
- Известно ли вам изречение Наполеона? "Кто стоит высоко и у всех на
виду, не должен позволять себе порывистых движений". Да и час уже поздний,
отложим дела до завтра.
Она хотела выиграть время, чтобы посоветоваться с графом, и в тот же
вечер передала ему весь свой диалог с принцем, умолчав лишь о частых
намеках его высочества на обещание, омрачавшее всю ее жизнь. Герцогиня
тешила себя надеждой, что сумеет стать необходимой принцу, и добьется
отсрочки на неопределенное время с помощью следующей угрозы: "Если у вас
хватит варварской жестокости так унизить меня, я вам этого не прощу и на
следующее же утро навсегда покину ваши владения".
На вопрос герцогини, как поступить с Расси, граф дал весьма философский
ответ. Генерал Фабио Конти и Расси отправились путешествовать в Пьемонт.
На процессе Фабрициовозниклинепредвиденныетрудности:судьи
единогласно хотели оправдать его на первом же заседании, без разбора дела.
Графу пришлось прибегнуть к угрозам, для того чтобы процесс шел хотя бы
неделю и судьи потрудились бы выслушать показания свидетелей. "Эти люди
неисправимы", - подумал он.
На следующий день после своего оправдания Фабрицио дель Донго занял,
наконец, пост главного викария при добросердечном архиепископе Ландриани.
В тот же день принц подписал депешу, в которой испрашивалось назначение
Фабрицио коадъютором и будущим преемником архиепископа, и меньше чем через
два месяца он был утвержден в этом звании.
Все хвалили герцогине строгий облик ее племянника, а на самом деле
Фабрицио был в отчаянии. На другой день после его освобождения из
крепости, за которым тотчас последовало увольнение, затем высылка генерала
Копти и высокие милости герцогине, Клелию приютила ее тетка, графиня
Контарини, весьма богатая старуха, всецело поглощенная заботами о своем
здоровье. Теперь Клелия могла бы встречаться с Фабрицио, но всякий, кто
знал бы прежние их отношения, несомненно, решил бы, что вместе с
опасностями, грозившими ее возлюбленному, исчезла и ее любовь к нему.
Фабрицио очень часто, насколько позволяли приличия, проходил мимо дворца
Контарини и, кроме того, ухитрился, после множества хлопот,снять
маленькую квартирку против окон второго этажа этого дворца. Однажды Клелия
неосторожно выглянула из окна, чтобы посмотреть на церковную процессию,
проходившую по улице, и вдруг в ужасе отпрянула: она заметила Фабрицио.
Весь в черном, одетый как бедный ремесленник, он смотрел на нее из окна
жалкого домишки, где стекла заменяла промасленная бумага, как в его камере
в башне Фарнезе. Фабрицио очень хотелось убедить себя, что Клелия избегает
его лишь потому, что молва приписывала влиянию герцогини опалу генерала
Конти, но он слишком хорошо знал истинную причину этой отчужденности, и
ничто не могло рассеять его печаль.
Он равнодушно принял и свое оправдание, и назначение на высокий пост,
первый в его жизни, и свое завидное положение в свете, и, наконец,
усердное ухаживание всех духовных лиц и всех ханжей пармской епархии.
Красивые покои, которые он занимал во дворце Сансеверина, оказались теперь
тесными для него. Герцогиня с большой радостью уступила ему весь третий
этаж и две прекрасные гостиные во втором этаже, в которых теперь постоянно
теснились люди, явившиеся на поклон к молодому коадъютору. Признание его
будущим преемником архиепископа произвело огромное впечатление в стране;
теперь Фабрицио восхваляли за твердость характера, хотя когда-то она так
возмущала жалких тупиц и лизоблюдов.
Убедительным уроком философии было для Фабрицио то обстоятельство, что
он совершенно безразлично относился ко всем этим почестям, и в своих
покоях, где к услугам его было десять лакеев, носивших его ливрею,
чувствовал себя куда несчастнее, чем в дощатой конуре башни Фарнезе, где
его стерегли гнусные тюремщики и где он постоянно должен был опасаться за
свою жизнь. Мать и сестра, герцогиня В***, приехав в Парму полюбоваться на
Фабрицио во всей его славе, были поражены его скорбным видом. Маркиза дель
Донго, теперь самая неромантическая женщина, сильно встревожилась и
решила, что в башне Фарнезе его отравили медленно действующим ядом.
Несмотря на величайшую свою сдержанность, она сочла себя обязанной
поговорить с ним о столь необычайном его унынии, и Фабрицио ответил ей
только слезами.
Множество преимуществ, связанных с его блестящим положением, вызывали в
нем лишь чувство досады. Его брат, тщеславная душа, разъедаемая самым
низким эгоизмом, прислал поздравительноеписьмо,написанноепочти
официальным тоном, и приложил к своему посланию чек на пятьдесят тысяч
франков, для того чтобы Фабрицио мог, как писал новоиспеченный маркиз,
купить лошадей и карету, достойные имени дель Донго. Фабрицио отослал эти
деньги младшей сестре, небогато жившей в замужестве.
По заказу графа Моска сделан был превосходный перевод на итальянский
язык родословной фамилии Вальсерра дель Донго, некогда изданной на
латинском языке пармским архиепископом Фабрицио. Перевод выпустили в
роскошном издании с параллельным латинским текстом и старинными гравюрами,
великолепно воспроизведенными в парижских литографиях. По требованию
герцогини, рядом с портретом первого архиепископа из рода дель Донго
поместили прекрасный портрет Фабрицио. Перевод был издан в качестве
произведения Фабрицио, над которым он трудился во время первого своего
заточения. Но все угасло в нашем герое, даже тщеславие, свойственное
человеческой натуре; он не соблаговолил прочесть ни одной страницы этого
труда, приписываемого ему. Как полагалось по его положению в свете, он
преподнес принцу экземпляр "Родословной" в богатом переплете, а принц счел
своим долгом, в вознаграждение за опасность мучительной смерти, к которой
Фабрицио был так близок, предоставить ему доступ в личные свои покои -
милость, которая давала право именоваться "ваше превосходительство".
26
Лишь ненадолго Фабрицио оставляла глубокая печаль - лишь в те минуты,
когда он бывал в квартире, снятой им против дворца Контарини, где, как нам
известно, нашла приют Клелия, и смотрел на этот дворец в окно, в котором
приказал заменить промасленную бумагу стеклом. Он видел Клелию всего
несколько раз, с тех пор как вышел из крепости, и был удручен разительной
переменою в ней, казалось ему, предвещавшей недоброе. После того как она
согрешила, во всем ее облике появилось поистине замечательное, строгое
благородство и серьезность; ей можно было дать лет тридцать. Фабрицио
чувствовал, что столь удивительная перемена отражает какое-то твердое
решение. "Каждый день она, должно быть, ежеминутно клянется себе, - думал
он, - хранить верность своему обету мадонне и никогда больше не видеть
меня".
Фабрицио только отчасти угадывал страдания Клелии; она знала, что отец
ее в глубочайшей немилости, что он не может вернуться в Парму и появиться
при дворе (без которого жизнь была для него невыносима) до дня ее свадьбы
с маркизом Крешенци; она написала отцу, что хочет этого брака. Генерал жил
тогда в Турине и от горя совсем расхворался. Не удивительно, что такое
важное и тяжкое решение состарило Клелию на десять лет.
Она быстро открыла, что Фабрицио снял помещение напротив дворца
Контарини, но только один раз имела несчастье видеть его: стоило ей
заметить человека, посадкой головы или фигурой напоминавшего Фабрицио, она
тотчас закрывала глаза. Теперь единственным ее прибежищем была глубокая
вера и надежда на помощь мадонны. К великой своей скорби, она потеряла
уважение к отцу, будущий муж казался ей существом совершенно ничтожным, и
по характеру и по чувствам - дюжинным царедворцем, и, наконец, она обожала
человека, которого долг запрещал ей видеть, а он, однако, имел права на
нее. Такое сочетание несчастий казалось ей горькой участью, и, надо
признаться, что она была права. После свадьбы ей следовало бы уехать и
жить где-нибудь далеко от Пармы.
Фабрицио известна была глубокая скромность Клелии, он знал, что всякий
сумасбродный поступок, который вызовет насмешливые пересуды, если о нем
проведают, будет ей неприятен. И все же, дойдя до крайнего предела
меланхолии, не в силах выносить, что Клелия всегда отворачивается от него,
он дерзнул подкупить двух слуг ее тетки графини Контарини; и вот как-то
вечером, переодевшись зажиточным крестьянином, он появился у подъезда
дворца Контарини, где его поджидал один из этих подкупленных слуг.
Фабрицио заявил, что приехал из Турина и привез Клелии письма от отца.
Слуга отправился доложить о нем и провел его в огромную переднюю второго
этажа. Фабрицио прождал там четверть часа, быть может самые тревожные в
своей жизни. Если Клелия оттолкнет его, больше нет надежды на душевный
покой. "Тогда надо разом покончить с томительными обязанностями моего
сана, - я избавлю церковь от дурного священника и под вымышленным именем
укроюсь в какой-нибудь обители". Наконец, слуга вернулся и сказал, что
синьора Клелия согласна принять его. Все мужество вдруг покинуло нашего
героя; он едва держался на ногах от страха, поднимаясь по лестнице на
третий этаж.
Клелия сидела за маленьким столиком, на котором горела одинокая свеча.
Несмотря на крестьянское платье, она сразу узнала Фабрицио, бросилась
прочь от него и забилась в угол.
- Вот как вы заботитесь о спасении моей души! - воскликнула она, закрыв
лицо руками. - Вы же знаете, что, в то время как мой отец чуть не погиб от
яда, я дала мадонне обет никогда больше не видеть вас. Я нарушила этот
обет только раз - в самый злосчастный день моей жизни, но ведь тогда по
долгу человеколюбия я обязана была спасти вас от смерти. Достаточно того,
что я готова пойти на преступную сделку со своей совестью и выслушать вас.
Последние слова так поразили Фабрицио, что он обрадовался им лишь через
несколько мгновений: он ожидал бурного порыва гнева, боялся, что Клелия
убежит из комнаты. Наконец, самообладание вернулось к нему, и он погасил
горевшую свечу. Хотя ему казалось, что он хорошо понял скрытое указание
Клелии, он весь дрожал, двигаясь в темноте к тому углу гостиной, где она
притаилась за диваном. Не сочтет ли Клелия оскорблением, если он поцелует
ей руку? Но она вся трепетала от любви и сама бросилась в его объятия.
- Фабрицио! Дорогой мой! Как долго ты не приходил! Я могу поговорить с
тобою только одну минутку, да и это великий грех... Когда я дала обет
мадонне больше не видеть тебя, я, конечно, подразумевала, что и говорить с
тобою никогда больше не буду. Но скажи, как ты мог с такой жестокостью
преследовать моего бедного отца за его замысел отомстить тебе? Ты забыл,
что его самого едва не отравили, чтоб облегчить тебе побег? А разве ты не
должен был позаботиться немножко обо мне? Ведь я нисколько не боялась
потерять свое доброе имя, лишь бы спасти тебя. А теперь вот ты навеки
связан, ты принял сан и уже не можешь жениться на мне, даже если б я нашла
средство прогнать этого мерзкого маркиза. И потом, как ты посмел в тот
вечер, когда проходила процессия, смотреть на меня при ярком свете? Ты
заставил меня самым вопиющим образом нарушить святой обет, который я дала
мадонне!
Фабрицио крепко сжимал ее в объятиях, потеряв голову от изумления и
счастья.
Им нужно было так много сказать друг другу, что эта беседа, конечно, не
могла кончиться скоро. Фабрицио правдивоизложилвсе,чтознал
относительно изгнания отца Клелии: герцогиня была к этому совершенно не
причастна и по весьма основательной причине, - она ни одной минуты не
подозревала генерала Конти в самочинной попытке отравить Фабрицио, ибо
всегда думала, что замысел этот исходит из лагеря Раверси, задавшегося
целью выжить графа Моска. Пространные доказательства этой важнейшей истины
страшно обрадовали Клелию; ей было бы так горько ненавидеть кого-либо из
близких Фабрицио. Она уже не смотрела на герцогиню ревнивым взором.
Счастье, которое принес этот вечер, длилось всего лишь несколько дней.
Из Турина приехал добрейший дон Чезаре и, почерпнувотвагув
безупречной чистоте сердца, решился побывать у герцогини. Взяв с нее слово
не злоупотреблять признанием, которое она услышит от него, он рассказал,
как его брат, ослепленный ложными понятиями о чести, полагая, что побегом
из крепости Фабрицио нанес ему оскорбление и опозорил его во мнении
общества, счел своим долгом отомстить беглецу.
Не успел он поговорить и двух минут, как уже полностью преуспел:
герцогиню тронуло такое высокое душевное благородство, к которому она не
привыкла при дворе. Дон Чезаре понравился ей, как новинка.
- Ускорьте свадьбу вашей племянницы с маркизом Крешенци, и я даю вам
слово сделать все возможное, для того чтобы генерала встретили так, словно
он вернулся из путешествия. Я приглашу его к себе на обед. Вы довольны?
Вначале, разумеется, его ждет некоторая холодность, и пусть генерал не
спешит ходатайствовать о восстановлении его в комендантской должности. Но
вы знаете, что я дружески отношусь к маркизу, я нисколько не буду помнить
зла его тестю.
Вооружившись таким обещанием, дон Чезаре пришел к племяннице и объявил,
что в ее ругах находится жизнь отца, заболевшего от тяжкого горя. Уже
несколько месяцев он не имеет доступа в придворные сферы.
Клелия поехала навестить отца; генерал скрывался под чужим именем в
деревне около Турина, вообразив, что пармский двор требует от туринских
властей его выдачи, чтобы предать его суду. Клелия увидела, что он
действительно болен и близок к помешательству. В тот же вечер она написала
Фабрицио письмо, в котором навеки прощалась с ним. Получив это письмо,
Фабрицио, постепенно уподоблявшийся характером своей возлюбленной, уехал в
горы, за десять лье от Пармы, в уединенный Веллейский монастырь. Клелия
написала письмо на десяти страницах; когда-то она поклялась Фабрицио не
выходить без его согласия за маркиза Крешенци и теперь просила разрешить
ей этот брак. Из веллейского уединения Фабрицио ответил ей письмом,
проникнутым самой чистой дружбой, и дал свое согласие.
Надо признаться, его дружеский тон разгневал Клелию, и, получив такой
ответ, она сама назначила день свадьбы; празднества, сопровождавшие
бракосочетание маркиза, усилили пышность, которой блистал в ту зиму
пармский двор.
Ранунцио-Эрнесто V не отличался щедростью; но он был безумно влюблен и
надеялся привязать герцогиню к своему двору, поэтому он попросил принцессу
принять от него весьма крупную сумму на устройство празднеств. Статс-дама
сумела превосходно употребить эту прибавку к бюджету: в ту зиму пармские
празднества напоминали веселые дни миланского двора при любезном принце
Евгении, вице-короле Италии, своей добротой оставившем в стране долгую
память.
Обязанности коадъютора принудили Фабрицио возвратиться в Парму, но и
тогда, ссылаясь на правила благочестия, он продолжал жить отшельником в
тесных покоях, которые монсиньор Ландриани уговорил его занять во дворце
архиепископа. Он заперся там с одним только слугой. Его ни разу не видели
на блестящих придворных празднествах, а поэтому в Парме и во всей своей
будущей епархии он прослыл святым человеком. Затворничество его, вызванное
лишь беспросветной, безнадежной тоской, имело неожиданные последствия:
благодушный архиепископ Ландриани, всегда его любивший и действительно
прочивший его в свои преемники, стал немного завидовать ему. Архиепископ
не без оснований считал своей обязанностью бывать на всех придворных
праздниках, как это водится в Италии. Он появлялся на них в пышной одежде,
мало чем отличавшейся от его облачения во время церковной службы в соборе.
Сотни слуг, теснившихся в дворцовой передней с колоннами, неизменно
вставали с мест, подходили к нему под благословение, и монсиньор милостиво
останавливался, чтобы благословить их. Но однажды в такую минуту он
услышал, как кто-то сказал среди торжественной тишины:
- Наш архиепископ разъезжает по балам, а монсиньор дель Донго из своей
комнаты не выходит.
С этого мгновенья кончилась беспредельная благосклонность к Фабрицио во
дворце архиепископа, но у него уже окрепли и собственные крылья. Все его
поведение, вызванное лишь глубокой тоской после замужестваКлелии,
проистекало, по мнению людей, из высокого и скромного благочестия, и ханжи
читали как нравоучительную книгу перевод его "Родословной", где сквозило
самое необузданное тщеславие. Книгопродавцы выпустили литографию с его
портрета, которую раскупили в несколько дней, и покупал главным образом
простой народ; гравер по невежеству поместил вокруг портрета Фабрицио
некоторые орнаменты, подобающие только епископам, а никак не коадъютору.
Архиепископ увидел один из этих портретов и пришел в неистовую ярость; он
призвал к себе Фабрицио и сделал ему резкое внушение, в запальчивости
употребив несколько раз весьма грубые слова. Фабрицио, разумеется, не
стоило никаких усилий повести себя так, как поступил бы Фенелон при
подобных обстоятельствах. Он выслушал архиепископа с наивозможнейшим
почтительным смирением и, когда, наконец, прелат умолк, рассказал ему всю
историю перевода "Родословной", сделанного по заказу графа Моска еще во
время первого заключения Фабрицио. "Родословная" эта издана в мирских
целях, что всегда казалось ему недостойным служителя церкви. Что касается
портрета, то тут он совершенно непричастен - ни к первому, ни ко второму
его изданию; когда книгопродавец, нарушив его уединение водворце
архиепископа, преподнес ему двадцать четыре экземпляра второго издания, он
послал слугу купить двадцать пятый экземпляр и, узнав таким путем, что его
портреты продаются по тридцать су, велел уплатить в лавку сто франков за
двадцать четыре экземпляра, подаренные ему.
Все эти доводы, изложенные самым равнодушным тоном, каким может
говорить человек, у которого на сердце совсем иные горести, довели
разгневанного епископа до исступления, и он назвал Фабрицио лицемером.
"Мещане всегда верны себе, - подумал Фабрицио, - даже когда они
наделены умом".
Его одолевали в эти дни заботы куда более серьезные. Герцогиня осаждала
его письмами, требовала, чтобы он вернулся в прежние свои апартаменты во
дворце Сансеверина или хотя бы изредка навещал ее. Но Фабрицио знал, что
он, несомненно, услышит там рассказы о свадебных празднествах маркиза
Крешенци, и не мог поручиться, что у него достанет сил вынести такие
разговоры, не обнаружив своих страданий.
Когда состоялось венчание, Фабрицио на целую неделю погрузился в полное
безмолвие, запретив своему слуге и свите архиепископа, с которой ему
приходилось иметь сношения, обращаться к нему хотя бы с одним словом.
Узнав об этом новом -кривлянье- своего викария, архиепископ чаще
прежнего стал вызывать его к себе и вести с ним долгие беседы; он даже
заставил его разбирать на приемах жалобы некоторых сельских каноников,
считавших, что архиепископ нарушает их привилегии. Фабрицио относился ко
всему этому с полнейшим безразличием, его поглощали другие мысли. "Лучше
бы мне уйти в затворничество, - думал он, - я меньше страдал бы среди
веллейских утесов".
Он навестил свою тетушку и, обнимая ее, не мог удержаться от слез. Она
взглянула на него и тоже заплакала, - так он переменился, исхудал, такими
огромными казались теперь его глаза на изможденном лицеитакой
несчастный, жалкий вид был у него в черной поношенной сутане заштатного
священника; но через мгновенье, вспомнив, что такая перемена в красивом и
молодом человеке вызвана замужеством Клелии, она запылала гневом, почти не
уступавшим ярости архиепископа, но более искусно сумела скрыть свои
чувства. У нее хватило жестокости пространно рассказать о некоторых
живописных подробностях очаровательных праздников, устроенных маркизом
Крешенци. Фабрицио слушал молча, только как-то судорожно щурил глаза и
побледнел еще больше, хотя это казалось уже невозможным. В эти минуты
острой душевной боли его бледность приняла зеленоватый оттенок.
Неожиданно пришел граф Моска, и это зрелище, показавшееся ему просто
невероятным, совершенно излечило его от ревности, которую он все еще
чувствовал к Фабрицио. С присущим ему умом и тактом он искусно завел
разговор, всячески пытаясь пробудить в Фабрицио хоть слабый интерес к
мирским делам. Граф всегда питал к нему уважение и даже дружескую приязнь,
и теперь, когда ей не мешала ревность, она стала почти сердечной. "Дорого
же он заплатил за свое блестящее положение", - думал граф, припоминая все
бедствия Фабрицио. И как будто желая показать ему картину Пармиджанино,
которую принц прислал герцогине, отвел его в сторону.
- Послушайте, друг мой, - сказал он, - поговорим как мужчины. Не могу
ли я чем-нибудь помочь вам? Не бойтесь, я не буду ни о чем расспрашивать.
Но, может быть, вам нужны деньги или понадобится мое влияние? Скажите
только, - я всецело в вашем распоряжении. А если вы предпочитаете
высказаться в письме, напишите мне.
Фабрицио крепко поцеловал его и заговорил о картине.
- Ваше поведение, - сказал граф, возвращаясь к легкому светскому тону
разговора, - образец самой тонкой политики. Вы готовите себе весьма
приятное будущее. Принц вас уважает, народ вас чтит,архиепископу
Ландриани не спится по ночам из-за вашей черной сутаны. У меня есть
некоторый опыт в политике, но, ей-богу, ничего умнее этого я не мог бы вам
посоветовать. В двадцать пять лет, с первых же шагов в свете, вы почти
достигли совершенства. При дворе очень много говорят о вас - честь
небывалая для человека в вашем возрасте. А знаете, что вам ее доставило?
Ваша потертая черная сутана. Как вам известно, мы с герцогиней стали
владетелями старинного дома Петрарки, приютившегося в сени лесов на
живописном холме у берега По. Если вас утомит когда-нибудь видеть вокруг
себя жалкие происки зависти, почему бы вам не стать преемником Петрарки?
Его слава увеличит вашу славу.
Граф из сил выбивался, тщетно пытаясь вызвать улыбку у молодого
отшельника. Перемена, совершившаяся с Фабрицио, поражала тем больше, что
еще так недавно его красивое лицо портил совсем иной недостаток: порою
очень некстати появлялось на нем выражение чувственной веселости.
На прощанье граф счел нужным сказать Фабрицио, что, несмотря на его
затворничество, пожалуй, будет излишней аффектацией, если он не появится
при дворе в ближайшую субботу, так как это день рождения принцессы. Слова
эти, точно кинжалом, пронзили Фабрицио. "Господи, - подумал он, - и зачем
только я пришел сюда!" Он не мог без трепета подумать о той встрече,
которая, возможно, произойдет у него при дворе. Мысль эта вытеснила все
остальные. Он решил, что единственный исход - явиться во дворец раньше
всех, как только откроются двери парадных покоев.
Действительно, на торжественном приеме о монсиньоре дель Донго доложили
одним из первых; принцесса приняла его чрезвычайно милостиво. Фабрицио не
сводил глаз со стрелки часов и, когда она показала двадцатую минуту его
визита, встал, собираясь удалиться. И вдруг вошел принц. Принеся ему
почтительные поздравления, Фабрицио через несколькоминутискусным
маневром приблизился к выходной двери, но тут, на его несчастье, произошло
одно из тех мелких придворных событий, которые так мастерски умела
подстраивать старшая статс-дама: дежурный камергер догнал его и уведомил,
что он назначен одним из партнеров принца за карточным столом. В Парме это
считается несказанной честью, совершенно несоразмерной с положением в
свете, которое дает звание коадъютора. Играть в вист с принцем - великая
честь даже для архиепископа. От слов камергера у Фабрицио сжалось сердце,
и хотя ему до смерти претили всякие публичные сцены, он уже готов был
пойти и отказаться, заявив, что у него внезапно началось головокружение.
Егоостановилалишьмысль,чтопридетсявыдержатьрасспросы,
соболезнования, еще более нестерпимые для него, чем игра в вист. В тот
день всякий разговор был ему пыткой.
По счастью, среди именитых особ, явившихся на поклон к принцессе,
оказался и настоятель ордена миноритов. Этот весьма ученыймонах,
достойный соперник Фонтана и Дювуазена (*98), стоял в дальнем углу залы;
Фабрицио подошел к нему и, повернувшись спиной к двери, заговорил с ним на
богословские темы. Но все же это не помешало ему услышать, как доложили о
маркизе Крешенци с супругой. Фабрицио, против его ожидания, охватил бурный
порыв гнева:
"Будь я Борсо Вальсерра (это был один из полководцев первого Сфорца), я
бы заколол этого увальня маркиза тем самым стилетом с рукояткой слоновой
кости, который дала мне Клелия в день моего счастья. И поделом ему будет,
пусть не появляется со своей маркизой там, где я нахожусь!"
Лицо его так исказилось, что настоятель миноритов спросил:
- Вам нездоровится, ваше преосвященство?
- У меня безумная головная боль... От яркого света мне стало хуже... А
уйти я не могу, потому что меня назначили партнером принца за карточным
столом.
Эта честь так ошеломила настоятеля миноритов, буржуа по происхождению,
что, не находя слов, он принялся только отвешивать поклоны Фабрицио, а
тот, взволнованный совсем иными чувствами, сталвдругудивительно
разговорчив. Он заметил, что в зале настала глубокая тишина, но не решался
обернуться; потом застучали смычком по пюпитру, раздались звуки ритурнели,
и прославленная певица, синьора П., запела знаменитую когда-то арию
Чимарозы: "Quelle pupille tenere!" (*99)
Первые такты Фабрицио крепился, но вскоре весь его гнев исчез, и он
почувствовал, что сейчас заплачет. "Боже правый! - думал он. - Какая будет
глупая сцена! Да еще на мне эта сутана!" Он счел самым благоразумным
заговорить с настоятелем миноритов о своем здоровье.
- У меня бывают нестерпимые головные боли, а когда я перемогаюсь, как
сегодня например, то в конце концов у меня слезы льются из глаз. Это
крайне неудобно при нашем с вами положении и может дать пищу злословию.
Прошу вас, ваше преподобие, выручите меня. Разрешите, я буду смотреть
только на вас, а вы на мои слезы не обращайте никакого внимания.
- Отец-провинциал нашего ордена в Катанцаро подвержен такому же недугу,
- заметил настоятель миноритов и принялся вполголоса рассказывать длинную
историю.
Забавные подробности этой нелепой истории, в которой фигурировали
вечерние трапезы отца-провинциала, вызвали у Фабрицио улыбку, чего с ним
уже давно не бывало, но вскоре он перестал слушать настоятеля миноритов.
Синьора П. вдохновенно пела арию Перголезе (*100) (принцесса любила
старомодную музыку). В трех шагах от Фабрицио послышался легкий стук; он
обернулся впервые за весь вечер: в кресле, которое только что передвинули
по паркету, сидела маркиза Крешенци; глаза ее, полные слез, встретились с
глазами Фабрицио, они тоже были влажны. Маркиза опустила голову; Фабрицио
смотрел на нее несколько мгновений, как будто впервые видел эту головку,
убранную бриллиантами, но взгляд его выражал гнев и презрение. Затем он
повторил мысленно: "Но глаза мои больше тебя не увидят" и, повернувшись к
отцу-настоятелю, сказал:
- Никогда еще так мучительно не болела у меня голова!
И действительно, больше получаса он плакал горькими слезами. По
счастью, заиграли симфонию Моцарта и, как это зачастую случается в Италии,
изуродовали ее, что помогло Фабрицио осушить слезы.
Теперь он держался стойко и не смотрел на маркизу Крешенци. Но вот
вновь запела синьора П., и душа Фабрицио, омытая слезами, обрела великое
успокоение. Жизнь представилась ему в новом свете. "Как это я возомнил,
что в силах буду так скоро и навсегда забыть ее? - думал он. - Да разве
это возможно?" Затем он пришел к такой мысли: "Можно ли страдать сильнее,
чем я страдал за последние два месяца? А раз уж ничто не усилит моих мук,
зачем лишать себя радости глядеть на нее? Она забыла свои клятвы, она
непостоянна, - что ж, все женщины таковы. Но дивной ее красоты у нее не
отнять. Какие глаза! От их взгляда я весь трепещу от восторга, а в других
женщинах, в самых хваленых красавицах, я ничего не нахожу и даже не хочу
смотреть на них! Ну, почему мне не отдаться очарованию? Хоть минуту
отдохнуть душой".
Фабрицио уже немного знал людей, но не имел никакого опыта в страстях,
иначе он убедил бы себя, что, уступив искушению минутной радости, он
сделает напрасными свои двухмесячные усилия забыть Клелию.
Бедняжка маркиза появилась на этом приеме только по требованию мужа;
через полчаса она уже пожелала удалиться, ссылаясь на недомогание, но
маркиз заявил, что будет просто неприлично велеть, чтоб подали карету, и
уехать, когда к подъезду только еще прибывают экипажи. Это не только
нарушение придворного этикета, но может быть истолковано как косвенная
критика празднества, устроенного принцессой.
- По долгу старшего камергера, - добавил маркиз, - я обязан находиться
в зале и быть в распоряжении принцессы до тех пор, пока все не разъедутся.
Возможно и даже несомненно, мне придется отдавать различные приказания
слугам, - они так небрежны. Уж не хотите ли вы, чтоб эту честь я уступил
простому шталмейстеру принцессы?
Клелия подчинилась; она не заметила Фабрицио и все еще надеялась, что
он не придет на этот праздник. Но перед самым концертом, когда принцесса
разрешила дамам сесть, Клелия, не отличавшаяся проворством в таких делах,
упустила все лучшие места возле принцессы, их захватили другие, а ей
пришлось устроиться в дальнем углу залы, где укрылся Фабрицио. Когда она
подошла к креслу, ее внимание привлек настоятель отцов-миноритов, одетый в
костюм весьма необычайный для такого места; собеседника его, высокого,
худого человека в скромной черной одежде, она сперва и не заметила; но все
же какое-то тайное движение чувств притягивало к нему ее взгляд. "Все
здесь в мундирах и в золотом шитье. Кто же этот человек в скромной черной
сутане?" Она внимательно, пристально смотрела на него, но тут ей пришлось
подвинуть свое кресло, чтобы пропустить какую-то даму. Фабрицио обернулся;
она не узнала его, - так он изменился. Сначала она подумала: "Как этот
человек похож на него, должно быть его старший брат; но я думала, что он
только на несколько лет старше, а этому господину лет сорок". И вдруг она
узнала его по движению губ.
"Бедный! Сколько он выстрадал!" - подумала она и опустила голову, но
лишь от глубокой скорби, а вовсе не ради верности своему обету. Сердце ее
раздирала жалость. Таким он не был даже после девятимесячного заточения в
крепости! Она больше не поворачивала к нему головы и как будто не смотрела
на него, но видела каждое его движение. Она видела, что после концерта он
подошел к карточному столу, поставленному для принца в нескольких шагах от
трона, и ей стало легче, когда Фабрицио оказался далеко от нее.
Но маркиз Крешенци был уязвлен, что его жена сидит где-то в углу, вдали
от трона; весь вечер он убеждал даму, занимавшую третье от принцессы
кресло, жену своего должника, что ей надлежит поменяться с маркизой
местами. Бедняжка, понятно, не соглашалась; тогда он разыскал ее мужа, и
тот заставил свою супругу покориться печальному голосу благоразумия.
Маркиз добился, наконец, желанного для него обмена и пошел за женой.
- Вы всегда чересчур скромны, - сказал он ей. - Почему вы идете,
потупив глаза? Вас, чего доброго, примут за одну из тех мещанок, которые
сами удивляются, что попали сюда, и на которых все смотрят с удивлением. А
все наша сумасбродка, старшая статс-дама! Это ее фокусы! Извольте после
этого бороться с распространением якобинства! Не забывайте, пожалуйста,
что ваш муж занимает первое место среди придворных чинов принцессы; а если
бы республиканцам когда-нибудь и удалось уничтожитьдворидаже
аристократию, я все-таки останусь первым богачом в государстве. Вы до сих
пор не можете понять это!
Кресло, в которое маркиз с удовольствием усадил свою жену, находилось в
шести шагах от карточного стола принца. Клелия могла видеть Фабрицио
только в профиль и все же нашла, что он так исхудал и, главное, кажется
таким безучастным ко всему происходящему в этом мире - он, у которого
малейшее событие встречало отклик, - что в конце концов пришла к ужасному
выводу: Фабрицио совершенно переменился, совсем позабыл ее, а причина его
страшной изможденности - строгие посты, которые он из благочестия налагал
на себя. Это печальное заключение подтверждали и разговоры ее соседей, ибо
имя коадъютора было у всех на устах: такой молодой человек и вдруг
приглашен партнером принца. За что ему оказана эта высокая честь? Всех
удивляло учтивое равнодушие и высокомерный вид, с каким он сбрасывал
карты, даже когда брал взятки у самого принца.
- Нет, это просто невероятно! - восклицали старые царедворцы. - Тетушка
его в фаворе, так он уж мнит себя выше всех. Но даст бог, долго это не
протянется, наш государь не любит, чтобы перед ним важничали.
Герцогиня подошла к карточному столику. Придворные держалисьна
почтительном расстоянии и могли слышать только обрывки разговора, но
заметили, что Фабрицио вдруг залился румянцем.
- Должно быть, тетушка прочла ему нотацию, чтоб он держал себя
скромнее, - решили они.
А в действительности Фабрицио услышал голос Клелии: она что-то отвечала
принцессе, которая, обходя залу, удостоила разговором супругу своего
камергера.
Наступила минута, когда в висте партнеры меняются местами, и Фабрицио
пришлось сесть напротив Клелии; несколько раз он в упоении смотрел на нее.
Бедняжка маркиза, чувствуя его взгляд, совсем растерялась. Забыв о своем
обете, она то и дело поднимала на него глаза, пытаясь разгадать, что
творится в его сердце.
Наконец, принц кончил партию; дамы встали, и все направились в другую
залу, где был сервирован ужин. Произошло некоторое замешательство, и в это
время Фабрицио оказался совсем близко от Клелии. Он все еще был полон
мужественной стойкости, но вдруг услышал тонкий запах ее духов, и все его
спасительные намерения рухнули. Он подошел к ней и, словно разговаривая
сам с собою, тихо произнес две строки сонета Петрарки, напечатанного на
шелковом платочке, который он прислал ей с Лаго-Маджоре: "Как был я
счастлив в дни, когда считала чернь меня несчастным, и как же изменилась
теперь моя судьба!"
"Нет, вовсе он не забыл меня! - восторженно думала Клелия.-
Непостоянства не может быть в такой прекрасной душе".
Но никогда вам не видать во мне измены,
Прекрасные глаза, наставники любви.
Клелия осмелилась повторить про себя две эти строки Петрарки.
Принцесса удалилась тотчас после ужина; принц, проводив ее, больше не
появился в парадных залах. Как только стало известно, что он не вернется,
начался разъезд. В передних поднялась ужасная суматоха. Клелия очутилась
рядом с Фабрицио; глубокое страдание, отражавшееся в чертах его лица,
внушало ей жалость.
- Забудем прошлое, - сказала она, - сохраните вот это, как память о
-дружбе-.
И она положила свой веер так, чтобы он мог взять его.
Все вдруг изменилось в глазах Фабрицио, в одно мгновение он стал другим
человеком; на следующий же день он объявил, что его затворничество
кончилось, и вернулся в великолепные покои во дворцеСансеверина.
Архиепископ и говорил и думал, что от милости принца, пригласившего
Фабрицио партнером к своему карточному столу, у этого новоявленного
святого совсем уж закружилась голова; герцогиня же догадалась, что он
помирился с Клелией. Эта мысль примешалась к непрестанным мучительным
воспоминаниям о роковой клятве, и она окончательно решила уехать. Все
удивлялись такому сумасбродству. Как! Удалиться от двора, когда ей явно
оказывают там беспредельные милости!
Граф, чувствуя себя счастливейшим человеком, с тех пор как убедился,
что между Фабрицио и герцогиней нет любовной близости, сказал своей
подруге:
- Наш новый государь - воплощение добродетели, но я назвал его
-ребенком-. Разве он когда-нибудь простит мне это? Я вижу только одно
средство истинного примирения: нам надо расстаться. Я буду сним
необыкновенно любезен и почтителен, а затем уйду в отставку по болезни.
Поскольку карьера Фабрицио обеспечена, вы, конечно, разрешите мне это. Но
согласитесь ли вы принести великую жертву, - добавил он смеясь, -
променять титул герцогини на другой, менее высокий? Для забавы я оставлю
все дела в невообразимом беспорядке; у меня в различных моих министерствах
было человек пять толковых и трудолюбивых чиновников; два месяца назад я
перевел их на пенсию за то, что они читали французские газеты, и посадил
на их место круглых дураков. После нашего отъезда принц окажется в
безвыходном положении, и, невзирая на весь ужас, какой внушает ему фигура
Расси, несомненно, вынужден будет вернуть его. Итак, по первому же слову
тирана, повелевающего моей судьбой, я напишу самое дружеское, умилительное
письмо нашему приятелю Расси и уведомлю его, что у меня есть полное
основание надеяться на его скорое и вполне заслуженное возвышение.
27
Этот серьезный разговор произошел на следующий день после возвращения
Фабрицио во дворец Сансеверина: герцогиня не в силах была примириться с
радостью, сквозившей в каждом движении Фабрицио. "Значит, - думала она, -
эта молоденькая ханжа обманула меня! Она и трех месяцев не могла
противиться своему возлюбленному!"
Юному принцу, крайне малодушному по натуре, уверенность в счастливой
развязке придала храбрости в его любовных домогательствах. Он узнал о
приготовлениях к отъезду во дворце Сансеверина, а его камердинер, француз,
очень мало веривший в добродетель знатных дам, убеждал его быть с
герцогиней посмелее. Эрнесто V позволил себе поступок, который сурово
осудили и принцесса и все благомыслящие люди при его дворе: народ же
увидел в этом доказательство августейших милостей, оказываемых герцогине.
Принц приехал к ней запросто.
- Вы уезжаете? - сказал он строгим тоном, глубоковозмутившим
герцогиню. - Вы уезжаете! Вы решили обмануть меня и нарушить свою клятву!
А между тем, стоило мне только десять минут помедлить с той милостью,
которой вы просили для Фабрицио, его уже не было бы в живых. Вы сделали
меня несчастным и уезжаете? Если б не ваша клятва, я никогда не осмелился
бы так полюбить вас. Для вас не существует слова!
- Поразмыслите обо всем зрело, государь. Было ли в вашей жизни еще
такое счастливое время, как эти последние четыре месяца? Никогда еще вы не
пользовались такой высокой славой, как монарх и, смею думать, такими
радостями, как человек. Я предлагаю вам договор; если вы соблаговолите
принять его, я не буду вашей любовницей на краткое мгновенье и лишь в силу
клятвы, вырванной у меня в минуту страха, но зато каждую минуту своей
жизни я посвящу заботам о ваших радостях. Я буду такой же, как все эти
четыре месяца, и, может быть, нашу дружбу впоследствии увенчает любовь. Я
не присягну, что это немыслимо.
- А если так, - восторженно воскликнул принц, - возьмите на себя
другую, более высокую роль. Властвуйте надо мною и над моим государством,
будьте моим премьер-министром. Я предлагаю вам морганатический брак,
единственно доступный нам из-за досадных требований моего сана. За
примерами недалеко ходить: король Неаполитанский только что женился на
герцогине Паргана. Я предлагаю вам такой же брак, - это все, что я могу
сделать. И сейчас я вам докажу, что я не ребенок и обо всем подумал, даже
о печальных политических последствиях. Я готов быть последним монархом
нашей династии и еще при жизни с грустью увидеть, как великие державы
делят мое наследство. Но я не стану хвастаться такой жертвой,я
благословляю эти весьма чувствительные неприятности, потому что они дают
мне лишнюю возможность доказать мое уважение к вам, мою страстную любовь.
Герцогиня не колебалась ни минуты: с принцем ей было скучно, а графа
она считала приятнейшим спутником; во всем мире существовал только один
человек, которого она предпочла бы ему. К тому же она повелевала графом, а
принц, в силу своего сана, более или менее повелевал бы ею. И вдобавок он
мог оказаться непостоянным и завести любовницу: через несколько лет
разница в возрасте, пожалуй, дала бы ему на это право.
Перспектива скуки решила вопрос в первое же мгновенье, но герцогиня из
учтивости попросила разрешения подумать.
Слишком долго было бы передавать здесь бесконечно любезные, граничащие
с нежностью слова и выражения, в которые она облекла свой отказ. Принца
охватил гнев. Он видел, что счастье ускользает от него. Что делать, если
герцогиня покинет его двор? И как унизительно сознавать, что его отвергли!
"Что скажет француз-камердинер, когда услышит от меня о моем поражении".
Однако герцогине удалось успокоить принца ипостепенноповести
переговоры в прежнем направлении.
- Если вы, ваше высочество, милостиво согласитесь освободить меня от
моего рокового обещания, ужасного в моих глазах, ибо, исполнив его, я сама
стану презирать себя, я навсегда останусь при вашем дворе, и он будет
таким же, как всю эту зиму. Каждое мгновение моей жизни будет посвящено
заботам о вашей славе монарха и вашем счастье, как человека. Если же вы
принудите меня выполнить клятву, опозорить себя до конца моих дней, -
тотчас же, как это совершится, я навсегда покину ваше государство. В тот
день, когда я потеряю честь, вы увидите меня в последний раз.
Но принц отличался упрямством, свойственным малодушным людям, да и
гордость его, монаршья и мужская гордость, была уязвлена отказом от брака
с ним, - ведь он предвидел все трудности, какие пришлось бы ему
преодолеть, чтобы в высоких сферах признали этот брак, и тем не менее
твердо решил победить их.
Три часа подряд обе стороны приводили все одни и те же аргументы и в
запальчивости обменивались иногда довольно резкими словами. Наконец, принц
воскликнул:
- Итак, надо признать, что у вас нет чувства чести! Если б в тот день,
когда генерал Фабио Конти вздумал отравить Фабрицио, я медлил бы так же,
как вы, теперь вам пришлось бы заняться сооружением гробницы вашему
племяннику в одной из пармских церквей.
- Только не пармских! В стране отравителей? Ни за что!
- Ах, так... Уезжайте же, герцогиня! - гневно воскликнул принц. - Я
буду презирать вас.
Принц направился к двери: Герцогиня сказала упавшим голосом:
- Хорошо. Приходите к десяти часам вечера. В строжайшей тайне. Но как
вы сами себя обманете в этой сделке! Вы увидите меня в последний раз. А
ведь я всю жизнь посвятила бы вам, и вы были бы счастливы, насколько может
быть счастлив неограниченный самодержец в век якобинства. И еще подумайте,
во что превратится ваш двор, когда я уеду и некому будет насильно
вытаскивать его из болота присущей ему пошлости и злобы.
- А вы, со своей стороны, подумайте, что вы отказываетесь от короны и
даже больше чем от короны... Ведь вы не были бы одной из тех обыкновенных
принцесс, на которых женятся из соображений политики, нисколько их не
любя. Вы властительница моего сердца и навеки были бы повелительницей моих
действий и моего государства.
- Да, но ваша матушка имела бы право презирать меня как низкую
интриганку.
- Ну и пусть презирает. Я назначу матушке содержание и вышлю ее из
Пармы.
Еще три четверти часа они обменивались обидными репликами. Принц по
своей душевной мягкости не решался ни воспользоваться своим правом, ни
предоставить герцогине свободу. Он слышал, что важно любой ценой одержать
победу, а там уж женщина покорится.
Герцогиня в негодовании прогнала его. В десять часов без трех минут он
явился, дрожащий и жалкий. В половине одиннадцатого герцогиня села в
карету и отправилась в Болонью. Выехав из владений принца, она тотчас
написала графу:
"Жертва принесена. В течение месяца вы не найдете во мне веселья. Я
больше не увижу Фабрицио. Жду вас в Болонье. Я согласна стать графиней
Моска, как только вы этого пожелаете. Прошу вас только об одном: никогда
не уговаривайте меня вернуться в страну, которую я покинула. И помните,
что вместо ста пятидесяти тысяч дохода у нас будет только тридцать, самое
большее сорок тысяч. Прежде дураки смотрели на вас, разинув рот, а теперь
они станут вас уважать лишь в том случае, если вы унизитесь до понимания
их жалких мыслишек. Смотрите, - своя воля, своя доля!"
Через неделю они повенчались в Перуджии - в той церкви, где были
похоронены предки графа. Принц был в отчаянии. Он три-четыре раза посылал
к герцогине курьеров; она возвращала все его письма нераспечатанными,
только вкладывала их в новый конверт. Эрнесто V щедро наградил графа
Моска, а Фабрицио пожаловал высшей орден своего государства.
- Это мне больше всего понравилось в нашем прощании, - сказал граф
новой графине Моска делла Ровере. - Мы расстались лучшими в мире друзьями.
Он пожаловал мне большой крест испанского ордена и бриллианты, не менее
ценные, чем сам орден. Он сказал, что сделал бы меня герцогом, но хочет
приберечь это средство, чтобы вернуть вас в свои владения. Мне поручено
объявить вам от его имени (приятное для мужа поручение!), что, если вы
соблаговолите вернуться в Парму хотя бы на один только месяц, я получу
титул герцога и любую фамилию по вашему выбору, а вам пожалуют прекрасное
поместье.
Герцогиня отвергла все это с отвращением.
После встречи с Фабрицио на придворном балу и, казалось бы решительных
слов, произнесенных там, Клелия словно и не вспоминала о любви, на которую
как будто отозвалась на миг; бурное раскаяние терзало эту чистую и
благочестивую душу. Фабрицио прекрасно понял это, но как ни старался
тешить себя надеждами, мрачная тоска овладела им. Но на этот раз горе не
привело его к затворничеству, как после свадьбы Клелии.
Граф просил -своего племянника- подробно сообщать ему обо всем, что
делается при дворе, и Фабрицио, уже начинавший понимать, чем он обязан
графу, дал себе слово добросовестно выполнить эту просьбу.
Так же как весь город и двор, Фабрицио нисколько не сомневался, что его
друг намерен вернуться на прежний свой пост и получить такую власть, какой
еще у него не было. Предвидения графа оправдались: меньше чем через
полтора месяца после его отъезда Расси стал премьер-министром, Фабио Конти
военным министром, и тюрьмы, которые при графе почти опустели, вновь были
переполнены. Поставив этих людей у власти, принц полагал, что он мстит
герцогине: он безумствовал от любви и ненавидел графа Моска, главным
образом как соперника.
У Фабрицио было много дел; монсиньору Ландриани уже исполнилось
семьдесят два года, здоровье его ослабело, и он почти не выходил из своего
дворца; коадъютору приходилось заменять архиепископа почти во всех его
обязанностях.
Маркиза Крешенци, измученная раскаянием и запуганная духовником, нашла
удачное средство не показываться Фабрицио на глаза. Воспользовавшись, как
предлогом, первой своей беременностью, близившейся к концу, она стала
добровольной пленницей в своем дворце. Но к дворцу примыкал огромный сад.
Фабрицио проник туда и разложил на ее любимой аллее букеты, так подобрав
цветы, чтоб язык их был понятен ей, как делала это прежде Клелия, посылая
ему каждый вечер букеты в последние дни его заточения в башне Фарнезе.
Маркизу разгневала его выходка, душой ее владели попеременно то
раскаяние, то страстная любовь. Несколько месяцев она ни разу не позволила
себе выйти в сад и даже взглянуть на него из окна.
Фабрицио казалось теперь, что они разлучились навеки, и уже отчаяние
овладевало им. Светское общество, где ему поневоле приходилось бывать,
смертельно ему наскучило, и, не будь он втайне убежден, чтобез
министерского поста графу жизнь не в жизнь, он вновь уединился бы в
прежних своих тесных покоях во дворце архиепископа. Как хорошо было бы
всецело отдаться там своим мыслям и слышать голоса людей только в часы
служебных обязанностей. "Нет, - говорил он себе. - Я обязан заботиться об
интересах графа и графини Моска. Никто меня в этом заменить не может".
Принц по-прежнему отличал его своим вниманием, дававшим ему видное
положение при дворе, и этой благосклонностью Фабрицио в большой мере был
обязан самому себе. Его крайняя сдержанность, проистекавшая из глубокого
равнодушия и даже отвращения к мелким суетным страстям, наполняющим
человеческую жизнь, импонировала тщеславию принца, и он часто говорил, что
Фабрицио так же умен, как его тетушка. Простодушный принц лишь наполовину
угадывал истину: вокруг него не было людей в таком душевном состоянии, как
Фабрицио. Даже придворная чернь не могла не заметить, что уважение, каким
пользовался Фабрицио, не соответствует его скромному званию коадъютора и
намного превосходит почтительность принца к самому архиепископу. Фабрицио
писал графу, что если когда-нибудь принц поумнеет и заметит, как запутали
государственные дела Расси, Фабио Конти, Дзурла и другие, им подобные, он,
Фабрицио, окажется посредником, через которого принц может, не унижая
своего самолюбия, начать переговоры.
"Если б не роковые слова -этот ребенок-, - писал он графине Моска, -
которыми один даровитый человек обидел августейшую особу, эта августейшая
особа уже давно бы воскликнула: "Возвращайтесь поскорее и прогоните всех
этих проходимцев!" Уже и сегодня графа с восторгом призвали бы обратно,
если б его супруга удостоила сделать для этого хоть малейший шаг; но
гораздо лучше будет выждать, когда плод созреет, когда широко распахнутся
для встречи парадные двери. Кстати сказать, в салоне принцессы смертельная
скука; единственное развлечение - Расси, помешавшийся на аристократизме, с
тех пор как получил графский титул. Теперь дано строжайшее распоряжение,
чтобы люди, не имеющие грамот о потомственном дворянстве в восьми
поколениях, больше -не смели бы являться- на вечера принцессы (так и
написано в указе). Все лица, имевшие доступ в главную галерею, чтобы
приветствовать принца, когда он по утрам идет к обедне, сохраняют эту
привилегию. Но все вновь представляющиеся ко двору должны иметь грамоты о
восьмом поколении, и остряки по этому поводу говорят, что, видно, Расси из
поколения безграмотных".
Читатель, конечно, понимает, что такие письма никак нельзя было
доверить почте.
Графиня Моска отвечала из Неаполя:
"У нас по четвергам концерты, а по воскресеньям к нам съезжаются просто
побеседовать; в гостиных наших невозможно пошевельнуться. Граф в восторге
от своих раскопок; тратит он на них тысячу франков в месяц, а недавно
выписал землекопов из Абруцских гор, которые берут с него только двадцать
три су в день. Когда же ты приедешь навестить нас? Двадцать пятый раз зову
тебя, неблагодарный!"
Фабрицио вовсе не собирался приезжать: даже письма, которыеон
ежедневно писал графу или графине, и те уж казалисьемутяжкой
повинностью. Читатели простят ему, когда узнают, что он целый год не мог
обменяться с маркизой Крешенци ни единым словом. Все его попытки завязать
хоть какие-нибудь отношения были отвергнуты с ужасом. Жизнь опостылела
Фабрицио; повсюду и всегда, кроме часов служебных обязанностей и приемов
при дворе, он не раскрывал рта, и это строгое безмолвие, а также
нравственная чистота его жизни внушили такое чрезмерное почтение к нему,
что он, наконец, решил последовать совету своей тетушки.
"Принц преисполнился таким необычайным почтением к тебе, - писала она,
- что вскоре жди немилости. Он будет подчеркнуто невнимателен к тебе, а за
монаршим пренебрежением немедленнопоследуетглубочайшеепрезрение
царедворцев. Мелкие деспоты, даже если они и порядочные люди, переменчивы,
словно мода, и причина все та же: скука! У тебя есть только одно средство
против прихотей самодержца - проповеди. Ты так славно импровизируешь
стихи! Попробуй поговорить полчаса о религии. Поначалу ты, наверно,
наскажешь всяких ересей. Заплати какому-нибудь ученому и неболтливому
богослову, пусть он присутствует на твоих проповедях и указывает тебе твои
ошибки; на другой день ты будешь их исправлять".
Когда человека терзают муки неразделенной любви, то всякое занятие,
требующее внимания и каких-то усилий, кажется ему невыносимой обузой. Но
Фабрицио убедил себя, что если он приобретет влияние на народ, это
когда-нибудь может пойти на пользу его тетке и графу, которого он уважал с
каждым днем все больше, то и дело сталкиваясь в своих занятиях с
проявлениями человеческой злобы. Он решился произнести проповедь и имел
небывалый успех, подогретый его изможденным видом и поношенной сутаной.
Слушатели нашли, что от его речей веет благоуханием чистой, глубокой
печали, а в сочетании с его обаятельным обликом и рассказами о высоких
милостях, которые ему оказывали при дворе, это пленило все женские сердца.
Дамы сочинили легенду, будто он один из храбрейших офицеров наполеоновской
армии. И вскоре такая нелепая выдумка уже ни в ком не вызывала сомнений.
Люди заранее заказывали себе место в тех церквах, где назначались его
проповеди; нищие забирались туда с коммерческими целями в пять часов утра.
Успех Фабрицио был так велик, что в конце концов натолкнул его на
мысль, от которой он воспрянул духом: быть может, маркиза Крешенци просто
из любопытства когда-нибудь придет послушать его проповедь. И вдруг
восхищенные слушатели заметили, что его талант как будто расправил крылья.
В минуту волнения он позволял себе такие смелые образы, которых убоялись
бы самые искушенные ораторы; в самозабвенном порыве вдохновения он так
захватывал свою аудиторию, что вся она рыдала навзрыд. Но тщетно его
горящий взгляд искал среди многих, многих глаз, обращенных к кафедре
проповедника, глаза той, чье появление было бы для него великим событием.
"Да если мне и выпадет когда-нибудь это счастье, - думал он, - я или в
обморок упаду, или не в силах буду говорить". Чтобы предотвратить вторую
из этих неприятностей, он сочинил нечто вроде молитвы, и во время
проповеди листок с нежными и страстными ее строками всегда находился на
табурете рядом с ним; он решил прочесть этот отрывок, если при виде
маркизы Крешенци вдруг растеряет все слова.
Однажды он узнал от слуг маркизы, подкупленныхим,чтодано
распоряжение приготовить ложу Крешенци в оперном театре. Маркиза уже год
не бывала ни на одном спектакле. Она нарушила свои привычки, чтобы
послушать знаменитого тенора, производившего фурор, - из-за него ежедневно
зал бывал переполнен. Первым чувством Фабрицио была бурная радость.
"Наконец-то мне можно будет смотреть на нее целый вечер! Говорят, она
теперь очень бледна". И он старался представить себе, каким стало ее
прекрасное лицо, на котором от душевной борьбы поблекли прежние кражи.
Его друг Лодовико, изумляясь такому безумству, как он говорил, после
больших хлопот достал для своего господина ложу в четвертом ярусе, почти
против ложи маркизы. И вдруг Фабрицио пришла новая мысль: "Я должен
внушить ей желание послушать мою проповедь. Но надо выбрать маленькую
церковь, где мне будет хорошо ее видно". Обычно Фабрицио назначал свои
проповеди на три часа дня. Но в тот день, когда маркиза собралась в театр,
он утром велел известить, что обязанности коадъютора задержат его в
архиепископском дворце, и против обыкновения проповедь состоитсяв
половине девятого вечера в маленькой церквиСанта-Мариямонастыря
визитантинок, - она находилась как раз против бокового крыла дворца
Крешенци. Лодовико принес монахиням-визитантинкам от имениФабрицио
огромную охапку свечей и попросил поярче осветить всю церковь. Для
наблюдения за порядком прибыла целая рота гвардейцев-гренадеров, и перед
каждой часовней, в защиту от воров, стоял солдат с примкнутым к ружью
штыком.
Несмотря на извещение, что проповедь начнется в половине девятого,
народ набился в церковь уже с двух часов; представьте себе, какой шум
поднялся на тихой улице, где высилось величавое здание дворца Крешенци.
Фабрицио предупредил, что в честь -заступницы всех скорбящих- он будет
говорить о сострадании, которое каждая милосердная душа должна питать к
скорбящему человеку, хотя бы и большому грешнику.
Фабрицио, весьма искусно переодетый, пробрался в свою ложу, как только
открыли двери театра и еще не зажигали в нем огней. Спектакль начался
около восьми часов, и через несколько минут Фабрицио изведал радость,
которую может понять лишь тот, кто сам пережил подобные мгновения: он
увидел, что дверь в ложу Крешенци отворилась и вскоре в нее вошла маркиза;
Фабрицио не видел ее так близко с того вечера, когда она подарила ему свой
веер. Ему казалось, что он задохнется от радости. Сердце его так
колотилось, что он думал: "Может быть, я умру сейчас? Какой дивный конец
столь унылой жизни!.. А может быть, упаду без чувств в этой ложе; верующие
в церкви визитантинок так и не увидят меня нынче, а завтра узнают, что их
будущего архиепископа нашли без сознания в ложе оперного театра, да еще
переодетого в лакейскую ливрею! Прощай тогда моя репутация! А зачем она
мне, эта репутация?"
Все же в девять без четверти Фабрицио заставил себя уйти. Он покинул
свою ложу четвертого яруса и, еле волоча ноги, дошел пешком до того места,
где должен был сбросить ливрейный фрак и одеться более подобающим образом.
В церкви он появился только в девять часов и такой бледный, такой
ослабевший, что среди богомольцев пронесся слух, будто г-н коадъютор в
этот вечер не в силах произнести проповедь. Легко представить себе, как
засуетились вокруг него монашенки за решеткой внутренней монастырской
приемной, куда он укрылся. Они сокрушались так многословно, что Фабрицио
попросил оставить его на несколько минут одного. Затем торопливо прошел к
кафедре. В три часа дня один из его подчиненных сообщил ему, что церковь
Санта-Мария полным-полна, но набился туда главным образом простой народ,
очевидно, привлеченный торжественным освещением. Взойдя накафедру,
Фабрицио был приятно удивлен, увидев, что все стулья заняты светскими
молодыми людьми и самыми знатными особами.
Он начал свою проповедь с извинений, и каждую его фразу встречали
восторженным гулом. Затем он перешел к пламенному описанию страданий
некоего несчастного, призывая пожалеть его во имя мадонны, заступницы всех
скорбящих, приявшей столько мук на земле. Оратор был крайне взволнован и
порою не мог произносить слова достаточно громко, чтобы его слышали во
всех уголках даже этой маленькой церкви. А бледность его была столь
страдальческой, что всем женщинам, да и большинству мужчин, он сам казался
мучеником, которого нужно пожалеть.
Уже через несколько минут после его извинений и начала речи все
заметили, что с г-ном коадъютором творится что-то необычайное, и печаль
его как будто еще глубже и нежнее, чем обычно. И вдруг слезы заблестели у
него на глазах. Слушатели мгновенно разразилисьтакиминеистовыми
рыданиями, что проповедь пришлось прервать.
Вслед за этим проповедника прерывали еще раз десять криками восхищения,
громким плачем, возгласами: "Ах, пресвятая мадонна!" "Ах, боже великий!"
Всю эту избранную публику обуревало такое неодолимое, заражающее волнение,
что никто не стыдился своих выкриков, и люди, предававшиеся шумному
экстазу, не казались соседям смешными.
Во время краткого отдыха, какой по обычаю позволяет себе проповедник в
середине своего слова, Фабрицио рассказали, что в театре на спектакле
почти никого не осталось; из дам одна только маркиза Крешенци еще сидит в
своей ложе. И вдруг в церкви поднялся сильный шум: это верующие голосовали
предложение воздвигнуть статую г-ну коадъютору. Вторая часть проповеди
имела бешеный успех, носивший стольсветскийхарактер,истоны
христианского сокрушения сменились такими буйнымикрикамимирского
восторга, что проповедник, сойдя с кафедры, счел себя обязанным пожурить
своих слушателей. Тотчас же все разом, необычайно согласно и дружно,
двинулись к выходу, а на улице все принялись неистово аплодировать и
кричать "Evviva del Dongo!" [Да здравствует дель Донго! (итал.)].
Фабрицио торопливо взглянул на часы и бросился к решетчатому окну,
прорезанному в узком проходе от органа квнутренниммонастырским
помещениям. Из учтивого внимания к огромной, небывалой толпе, запрудившей
всю улицу, швейцар во дворце Крешенци вставил дюжину зажженных факелов в
железные скобы, выступавшие из стен этого средневекового строения. Через
несколько минут, в самый разгар восторженных кликов, произошло событие,
которого так страстно ждал Фабрицио: в конце улицы показалась карета
маркизы, возвращавшейся из театра; кучер вынужден был остановить лошадей,
и только шагом, раздвигая толпу окриками, ему удалось проехать к воротам
дворца.
Маркиза, как это естественно для всякой несчастнойдуши,была
растрогана чудесной музыкой, но еще больше взволновалась она, узнав,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000