Я не хочу, чтобы Европа обвиняла меня, будто я превращаю васв
монарха-бездельника и сама стремлюсь царствовать.
К досаде принца, она всегда произносила такие наставления в самые
неподходящие минуты - когда его высочество, позабыв свою робость, с
большим удовольствием принимал участие в какой-нибудь забавной шараде.
Дважды в неделю устраивались прогулки за город, и под предлогом привлечь
сердца народа к новому государю принцесса допускала на эти пикники самых
хорошеньких женщин из пармской буржуазии. Герцогиня была душой этого
веселого двора; она надеялась, что красивыемещаночки,мучительно
завидовавшие возвышению мещанина Расси, расскажут принцу хотя бы об одной
из бесчисленных плутней министра юстиции. Принц нарядуспрочими
ребяческими идеями придерживался убеждения, что у него
-высоконравственные- министры.
У Расси было достаточно сообразительности, чтобы понять, как опасны для
него блестящие вечера при дворе принцессы, устраиваемые его врагом. Он не
пожелал отдать графу Моска приговор, вынесенный Фабрицио с соблюдением
законных формальностей. Итак, или он, или герцогиня должны были исчезнуть
из придворных сфер.
В тот день, когда вспыхнуло восстание - факт, отрицать который
считалось теперь хорошим тоном, - кто-то раздавал народу деньги. И с этого
Расси начал свое расследование. Одевшись еще хуже, чем обычно, он обходил
самые жалкие лачуги Пармы и целые часы проводил в беседах с населявшими их
бедняками, оплачивая словоохотливых. Он был вознагражден за свои хлопоты.
Через две недели такой беспокойной жизни он получил твердую уверенность,
что тайным вождем восстания был Ферранте Палла; больше того - этот
человек, как истинно великий поэт, нуждавшийся всю свою жизнь, продал в
Генуе восемь или десять бриллиантов. Рассказывали, что среди проданных
камней было пять крупных бриллиантов ценою более сорока тысяч, но -за
десять дней до смерти принца- их уступили за тридцать пять тысяч,
-ссылаясь на крайнюю нужду в деньгах-.
Как описать ликование министра юстиции при этом открытии? Он прекрасно
видел, что при дворе вдовствующей принцессы его ежедневно высмеивают. Не
раз и сам принц, беседуя с ним о делах, смеялся над ним совершенно
открыто, со всем простодушием молодости. Надо признаться, что у Расси были
удивительно плебейские замашки; например, если какой-нибудь разговор очень
увлекал его, он закидывал ногу на ногу и обхватывал пятерней свой башмак,
а в минуту особого воодушевления вытаскивал из кармана огромный платок из
красного коленкора и расстилал его на коленях и т.д. и т.д. Принц от души
смеялся, когда одна из красавиц мещаночек вышучивала Расси и, зная, что у
нее стройная ножка, изображала эти изящные повадки министра юстиции.
Расси испросил чрезвычайную аудиенцию у принца и сказал ему:
- Ваше высочество, согласитесь истратить сто тысяч франков, и мы узнаем
истинную причину смерти вашего августейшего отца. Располагая этой суммой,
министерство юстиции будет в состоянии поймать преступников, если тут
таится преступление.
Совершенно ясно, что ответил на это принц.
Через некоторое время Чекина рассказала герцогине, что ей посулили
большие деньги, если она покажет одному ювелиру бриллианты своей хозяйки,
но она с негодованием отказалась. Герцогиня пожурила ее за то, что она
отвергла предложение, и через неделю Чекине были даны бриллианты для
показа. В день, назначенный для их осмотра, граф Моска поставил по два
надежных человека возле лавки каждого пармского ювелира и в полночь пришел
во дворец сообщить герцогине, что любопытный ювелир - не кто иной, как
брат министра Расси. Герцогиня была очень весела, - в тот вечер при дворе
давали комедию dell'arte, то есть комедию, в которой действующие лица сами
импровизируют диалоги, а за кулисами вывешен лишь общий план пьесы.
Герцогиня только что вышла со сцены, где она играла главную роль, а роль
ее чичисбея исполнял граф Бальди, бывший друг сердца маркизы Раверси,
присутствовавшей на спектакле. Принц, самый робкий человек во всей Парме,
но юноша очень красивый и наделенный нежнейшим сердцем, разучивал роль
графа Бальди, решив играть ее на следующем представлении пьесы.
- Мне очень некогда, - сказала герцогиня графу Моска. - Во втором акте
я выступаю в первом явлении. Пройдемте в залу охраны.
Ивэтойзале,посредидвадцатилейб-гвардейцев,которые,
насторожившись, внимательно прислушивались к разговору премьер-министра со
старшей статс-дамой, герцогиня, смеясь, сказала своему другу:
- Вы всегда бранили меня, что я без пользы открываю свои тайны. Ну так
знайте: я возвела на трон Эрнесто Пятого. Я хотела отомстить за Фабрицио,
которого любила в то время гораздо сильнее, чем теперь, хотя столь же
невинной любовью. Я знаю, вы совсем не верите в невинность моего чувства,
но это неважно, раз вы все же любите меня, невзирая на мои преступления.
Но слушайте - вот настоящее мое преступление: я отдала все свои бриллианты
очень занимательному безумцу по имени Ферранте Палла; я даже поцеловала
его за то, что он решился устранить человека, приказавшего отравить
Фабрицио. Что тут дурного?
- Ах, вот где Ферранте взял деньги на подготовку бунта! - сказал граф,
несколько озадаченный. - И вы все это говорите мне при телохранителях
принца?
- Но мне же некогда. А Расси теперь напал на след. Правда, я и не
заикалась о восстании, я терпеть не могу якобинцев. Подумайте над всем
этим и после спектакля скажите, что мне делать.
- Я и сейчас могу это сказать. Вам надо влюбить в себя принца... Но
только, умоляю, не увлекайтесь этой игрой!
Герцогиню позвали на сцену; она убежала.
Несколько дней спустя герцогиня получила по почте длинное и нелепое
письмо, подписанное именем ее бывшей горничной, - эта женщина просила у
нее место дворцовой служительницы, но герцогиня сразу же по почерку и
слогу увидела, что письмо написано кем-то другим. Когда она развернула это
послание, чтобы прочесть вторую страницу, к ее ногам упал чудотворный
образок мадонны, завернутый в пожелтевший листок какой-то книги. Бросив
взгляд на образок, герцогиня пробежала несколько строк печатного листка, и
глаза ее заблестели. Вот что она прочла:
"Трибун брал только сто франков в месяц; остальное употребили на то,
чтоб возгорелся священный огонь в душах, но лед эгоизма сковал их. Лиса
напала на мой слеп, поэтому я не мог проститься с обожаемым существом. Я
сказал себе: "Она не любит республики, а она настолько выше меня умом и
очарованием красоты. Даикакучредитьреспублику,когданет
республиканцев? Не заблуждался ли я? Полгода ябудубродитьпо
американским городкам, буду изучать их под микроскопом и тогда увижу,
должен ли еще любить единственную вашу соперницу в моем сердце.
Если вы получите это письмо, баронесса, и ничей кощунственный взгляд не
прочтет его раньше вас, прикажите сломать один из молодых ясеней,
посаженных в двадцати шагах от того места, где я дерзнул впервые
заговорить с вами. Тогда я велю зарыть в саду шкатулку под большим
самшитом, на который вы в счастливое для меня время однажды обратили
внимание, а в этой шкатулке вы найдете то, из-за чего возводят клевету на
людей моих убеждений.
Я осмелился написать лишь потому, что лиса напала на мой след, и я
трепещу за участь обожаемого, дивного создания.
К самшиту надо прийти через две недели".
"У него в распоряжении типография, - подумала герцогиня. - Значит,
скоро мы получим томик сонетов. Бог знает, какими именами он наградит меня
в них!"
Из кокетства герцогиня решила произвести опыт: целую неделю она
"хворала", и двор лишилсяпрелестныхвечеров.Принцесса,втайне
возмущавшаяся всем, что ей приходилось делать из страха перед сыном с
самых первых дней вдовьего траура, провела эту неделю в монастыре, где был
похоронен ее супруг. А у принца из-за недельного перерыва в развлечениях
остались бесконечные, тоскливые часы досуга, что сильно подорвало влияние
министра юстиции. Эрнесто V понял, какая скука ждет его, если герцогиня
покинет двор или только перестанет расточать в нем радость. Наконец,
вечера возобновились, и принц выказывал все больше интереса к комедиям
dell'arte. Ему очень хотелось взять роль, но он не смел признаться в этом
честолюбивом желании. Однажды он, густо краснея, сказал герцогине:
- А почему бы и мне не попытаться сыграть?
- Мы все к услугам вашего высочества. Соизвольте приказать, и я велю
составить план новой комедии; самые яркие сцены вы, ваше высочество,
будете играть со мною, а так как на первых порах все актеры немного
смущаются, я буду вам подсказывать реплики, - только соблаговолите с
некоторым вниманием смотреть на меня, ваше высочество.
Все было устроено удивительно ловко. Принц отличался застенчивостью и
стыдился ее. Старания герцогини, чтобы он не страдал от этой врожденной
робости, произвели на молодого самодержца глубокое впечатление.
В день его дебюта спектакль начался на полчаса раньше обычного, и в
салоне было только восемь - десять пожилых дам, когда гостей пригласили
перейти в зрительный зал. Эти особы совсем не внушали принцу страха; к
тому же они прошли в Мюнхене истинно монархическую выучку и не скупились
на аплодисменты. Воспользовавшись своей властью статс-дамы, герцогиня
заперла на ключ ту дверь, через которую входили в зал придворные чины.
Принц, обладавший литературным слогом и привлекательнойвнешностью,
прекрасно провел первые сцены; он очень успешно подавал реплики, читая их
в глазах герцогини или повторяя слова,которыеонаподсказывала
вполголоса. В ту минуту, когда немногочисленные зрители аплодировали изо
всех сил, по знаку герцогини открыли главный вход, и зал мгновенно
наполнился придворными прелестницами, которые нашли, что у принца очень
выигрышная наружность,оченьоживленныйвид,итожепринялись
аплодировать; принц покраснел от удовольствия. Он играл роль возлюбленного
герцогини. Вскоре ей уже не приходилось подсказывать ему, - напротив, она
старалась сокращать сцены: он говорил о любви с таким восторженным пылом,
что нередко смущал свою партнершу, растягивая реплики минут на пять.
Герцогиня уже не была так блистательно хороша, как год назад; заточение
Фабрицио и еще более - дни, проведенные с ним на Лаго-Маджоре, его угрюмое
безмолвие на десять лет состарили чаровницу Джину. Черты ее стали резче, в
них теперь больше сквозило ума, но меньше обаяния молодости. Лишь изредка
они выражали юную жизнерадостность; но со сцены благодаря румянам и другим
прикрасам, которые театральноеискусстводозволяетактрисам,она
по-прежнему казалась первой красавицей при дворе. Страстные тирады принца
привлекли внимание придворных; в этот вечер все говорили: "Вот и Бальби
нового царствования". Граф внутренне негодовал. После спектакля герцогиня
сказала принцу перед всем двором:
- Ваше высочество, вы играете слишком хорошо; пожалуй, пойдут толки,
что вы увлеклись женщиной тридцати восьми лет, а это может помешать моему
браку с графом. Больше я не буду играть с вашим высочеством, если только
вы не дадите обещания говорить со мною, как с любой особой почтенного
возраста, - например, с маркизой Раверси.
Пьесу ставили три раза; принц обезумел от счастья; но однажды вечером
все заметили, что у него очень озабоченный вид.
- Готова поручиться, что Расси строит какие-то козни против нас, -
сказала принцессе ее старшая статс-дама. - Советую вам, ваше высочество,
назначить на завтра спектакль. Принц будет играть плохо и от горя
проговорится.
Принц действительно сыграл очень плохо, его едва было слышно, он комкал
все свои реплики. В конце первого акта он чуть не расплакался. Герцогиня
была около него, но холодная, безучастная. Очутившись на минуту наедине с
нею в артистическом фойе, он подбежал к двери и запер ее.
- Мне ни за что не сыграть второй и третий акты, - сказал он. - А я
вовсе не хочу, чтобы мне аплодировали из угодливости. Аплодисменты,
которыми награждали меня сегодня, терзали мне сердце. Дайте совет, как
быть!
- Я выйду на авансцену, сделаю глубокий реверанс ее высочеству, другой
реверанс - публике и, как настоящий директор труппы, объявлю, что по
внезапной болезни актера, исполняющего роль Лелно, спектакль отменяется и
будет дан небольшой концерт. Граф Руска и девица Гизольфи с восторгом
покажут перед столь блестящим обществом свои жиденькие голоса.
Принц с жаром поцеловал руку герцогини.
- Ах, зачем вы не мужчина! - сказал он. - Вы дали бы мне разумный
совет. Расси только что положил мне на письменный стол сто восемьдесят два
показания против возможных убийц моего отца. А кроме показаний, там еще
лежит обвинительный акт в двести с лишним страниц. Мне надо прочесть эту
кипу бумаг, да еще я дал слово ничего не говорить графу. Все это прямой
дорогой ведет к казням: Расси уже настаивает, чтобы я приказал схватить
Ферранте Палла, а я так восхищаюсь этим великим поэтом; он скрывается во
Франции, около Антиб, под фамилией Понсе.
- С того дня как вы повесите какого-нибудь либерала, правительство
будет связано с Расси железными цепями, а ему только этого и надо; но с
того же дня вам, ваше высочество, уже нельзя будет за два часа до прогулки
объявить о ней вслух. Я ничего не скажу ни графу, ни принцессе, какой
вырвался у вас крик боли, но ведь я принесла присягу не иметь тайн от
принцессы... Я буду счастлива, если вы сами соблаговолите сообщить вашей
матушке то, что нечаянно сказали мне.
Эта мысль отвлекла монарха от удручающих, горьких чувств провалившегося
актера.
- Ну хорошо. Пожалуйста, предупредите матушку. Я пройду сейчас в ее
большой кабинет.
Принц выбежал из-за кулис в соседний салон и сердито отослал главного
камергера и дежурного адъютанта, последовавших за ним. Принцесса, со своей
стороны, внезапно покинула спектакль. Проводив ее до большого кабинета,
старшая статс-дама сделала глубокий реверанс и оставила мать и сына
наедине. Нетрудно вообразить, какое волнение охватило весь двор, -
подобные события делают придворный мирок весьма забавным. Час спустя принц
отворил дверь кабинета и позвал герцогиню. Принцесса заливалась слезами,
принц переменился в лице.
"Слабые люди, - думала герцогиня. - Они рассержены и не знают, на-кого
бы излить свой гнев".
Сначала мать и сын наперебой сообщали герцогине всякие подробности. Она
отвечала сдержанно и чрезвычайно уклончиво. Целых два часа три актера этой
убийственно скучной сцены оставались в тех ролях, какие мы сейчас описали.
Принц сам отправился за двумя огромными портфелями, которые Расси положил
на его письменный стол. Выйдя из кабинета принцессы, он обнаружил, что в
салоне его дожидается весь двор.
- Уходите, оставьте меня в покое! - крикнул он весьма резким тоном, до
сих пор совершенно несвойственным ему.
Принц не желал, чтобы видели, как он понесет портфели: монарх ничего не
должен нести сам. Придворные мгновенно исчезли. На обратном пути ему
попались только лакеи, тушившие свечи; он гневным окриком выгнал и лакеев
и дежурного адъютанта, беднягу Фонтана, от избытка усердия имевшего
бестактность остаться.
- Нынче вечером все как будто сговорились вывести меня из терпения, -
угрюмо сказал он герцогине, вернувшись в кабинет.
Он считал ее очень умной женщиной и злился, что она упорно, с явной
нарочитостью, не высказывает никакого мнения. А герцогиня твердо решила
ничего не говорить, пока ее -прямо не попросят- высказаться. Прошло еще
добрых полчаса, и, наконец, принц, поступившись своим самолюбием, решился
сказать:
- Но, сударыня, почему же вы молчите?
- Моя обязанность служить принцессе и как можно скорее забывать то, что
говорится при мне.
- Прекрасно, сударыня, - сказал принц, заливаясь румянцем. - Я вам
приказываю высказать свое мнение.
- Преступления карают, для того чтобы они не повторялись. Был ли
покойный принц отравлен? Весьма сомнительно. Быллионотравлен
якобинцами? Расси очень хочется доказать это, ибо тогда он навсегда
останется необходимым орудием для вашего высочества. Но в таком случае уже
с самого начала вашего царствования вы можете ждать немало вечеров,
подобных нынешнему. Все ваши подданные говорят - и это истинная правда, -
что у вас доброе сердце; до тех пор пока вы не повесите какого-нибудь
либерала, ваша репутация не изменится и уж, конечно, никому на мысль не
придет отравить вас.
- Вывод совершенно ясен! - раздраженно воскликнула принцесса. - Вы не
желаете, чтобы убийцы моего мужа понесли наказание.
- Очевидно, ваше высочество, меня соединяют с ними узы нежной дружбы.
По глазам принца герцогиня видела, что он убежден в ее готовности
сообща с принцессой продиктовать ему план поведения. Но тут между двумя
женщинами последовал довольно быстрый обмен колкостями, послечего
герцогиня заявила, что больше не скажет ни слова. Она выполнила бы это
намерение, однако принц, после долгого спора с матерью, снова потребовал,
чтобы она высказала свое мнение.
- Клянусь, ваше высочество, что не сделаю этого.
- Полноте, перестаньте ребячиться! - воскликнул принц.
- Прошу вас высказаться, герцогиня, - сказала принцесса с видом
оскорбленного достоинства.
- Умоляю, ваше высочество, избавьте меня от этого. Государь, - добавила
герцогиня, повернувшись к принцу, - вы превосходно читаете по-французски.
Чтобы успокоить волнение умов, не соблаговолите ли вы прочесть -нам- басню
Лафонтена?
Принцесса сочла это "-нам-" большой дерзостью, но явно удивилась и
заинтересовалась, когда ее старшая статс-дама совершенно спокойно открыла
книжный шкаф, достала оттуда томик лафонтеновских басен, полистала его и,
подавая принцу, сказала:
- Ваше высочество, умоляю, прочтите вслух вот эту басню. Но только всю,
-до конца-.
САДОВНИК И ЕГО СЕНЬОР
Один любитель-садовод
В деревне жил - скорее как крестьянин,
Чем горожанин:
Имел он славный сад и огород,
А рядом - маленькое поле.
Живую изгородь он насадил кругом,
А в огороде том
Редиска, лук, салат росли на воле.
Чтоб подарить Марго букет в день именин,
Он посадил цветов, - рос у него жасмин...
Но вдруг пришла нежданная досада:
Проворный заяц на беду
Повадился гулять в его саду.
"С проклятым зайцем нету слада! -
Стал жаловаться он владельцу этих мест -
Сеньору важному. - Он дочиста все съест!
Никак, не справлюсь с негодяем:
Все нипочем ему: и камни и силки...
Не заяц - а колдун!" - "Колдун? Вот пустяки!
Да будь он хоть сам черт - а мы его поймаем!"
"Когда?" - "Да завтра же! Откладывать к чему?"
И с самого утра явились все к нему.
"Сперва позавтракать - а там и за работу!
Каков-то вкус твоих цыплят?"
Покончив с завтраком, охотники шумят,
Торопятся начать охоту:
Рога и трубы, шум и звон...
Хозяин прямо оглушен.
Промчались... Огород в великом беспорядке:
Разрыт и вытоптан - прощайте, гряды, грядки,
Прощай, капуста и порей,
Прощай, из овощей
Похлебка!
Хозяин молвит робко:
"Забава барская, а мне-то каково?"
Никто не слушает его:
Собаки, егеря и слуги
За час один таких тут натворили бед,
Что не наделали б в сто лет
Все зайцы той округи!
Вы, мелкие князьки! Деритесь меж собой:
Расчет на королей - верх глупости людской!
К своей войне вы их не привлекайте,
И главное - в свои владенья не пускайте.
За чтением последовало долгое молчание. Принц нервно шагал по кабинету,
собственноручно поставив книгу на прежнее ее место в шкафу.
- Ну что же, сударыня, соизволите вы, наконец, высказаться? - спросила
принцесса.
- Конечно, нет, ваше высочество. Ничего не скажу, пока государь не
назначит меня министром. Если я выражу свое мнение, я, пожалуй, потеряю
звание старшей статс-дамы.
Вновь молчание на добрых четверть часа. И тут принцессе вспомнилось,
какую роль играла некогда Мария Медичи, мать Людовика XIII, - в последнее
время по распоряжению старшей статс-дамы придворная лектриса ежедневно
читала вслух превосходный труд Базена "История ЛюдовикаXIII".И
принцесса, хоть и была очень разгневана, подумала,чтогерцогиня
преспокойно может уехать из Пармы, а тогдаРасси,внушавшийей
непреодолимый страх, получит полную возможность разыгрывать роль Ришелье и
добьется, чтобы сын изгнал мать. В эту минуту она отдала бы все на свете,
лишь бы чем-нибудь унизить старшую статс-даму, но не смела это сделать. С
натянутой улыбкой она встала с кресел и, подойдя к герцогине, взяла ее за
руку:
- Ну, дорогая, докажите мне свою дружбу. Говорите!
- Хорошо! Вот мой совет в двух словах: сожгите тут, в камине, все
бумажонки, собранные ядовитой ехидной Расси, и никогда не говорите ему,
что они сожжены.
И она фамильярно шепнула на ухо принцессе:
- Расси может стать Ришелье!
- Но, черт побери, эти "бумажонки" стоят мне больше восьмидесяти тысяч
франков! - сердито воскликнул принц.
- Государь, - ответила герцогиня с твердой решимостью, - видите, как
дорого обходится служба негодяев -низкого происхождения-. Дай бог, чтобы
вы потеряли миллион, но больше никогда не доверялись подлецам, из-за
которых ваш отец не мог спать спокойно последние шесть лет своего
царствования.
Слова -низкого происхождения- чрезвычайно обрадовали принцессу. Она
находила, что граф и его подруга слишком большую цену придают уму -
качеству, которое всегда сродни якобинскому вольномыслию.
На минуту наступило глубокое молчание; принцесса задумалась; в это
время на дворцовой башне пробило три часа. Принцесса встала, сделала
низкий реверанс сыну и сказала:
- Здоровье не позволяет мне продолжить это совещание. Гоните прочь
министров низкого происхождения. Я убеждена, что ваш Расси украл половину
тех денег, которые он выманил у вас на шпионство.
Принцесса вынула из канделябра две свечи, поставила их в камине, так
чтобы они не погасли, затем, подойдя к сыну, сказала:
- Мораль этой басни Лафонтена побудила меняподавитьвдуше
справедливое желание отомстить за моего супруга. Ваше высочество, угодно
вам разрешить мне сжечь все эти кляузы?
Принц стоял неподвижно.
"Какое у него, право, глупое лицо, - подумала герцогиня. - Граф
совершенно верно говорил, - ужаснейшая бесхарактерность. Разве покойный
принц заставил бы нас не спать из-за всего этого до трех часов ночи?"
Принцесса, все еще стоя возле сына, добавила:
- Как возгордится этот ничтожный прокурор, если узнает, что из-за его
лживых бумажек, сочиненных им только ради своей карьеры, две августейшие
особы провели бессонную ночь.
Принц в бешенстве схватил один из принесенных портфелей и вытряхнул в
камин все его содержимое. Груда бумаг едва не потушила свечи; кабинет
наполнился дымом. Принцесса видела по глазам сына, что он уже готов
схватить графин и, залив огонь, спасти бумаги, стоившие ему восемьдесят
тысяч франков.
- Откройте окно, - раздраженно крикнула она герцогине.
Герцогиня поспешила выполнить приказание. Тотчас жевсебумаги
вспыхнули, в трубе сильно загудело, а вскоре стало ясно, что в ней
загорелась сажа.
У принца была мелочная душа во всем, что касалось денег; он уже видел,
как пылает его дворец и гибнут в огне пожара все собранные тут сокровища;
бросившись к окну, он изменившимся от страха голосом кликнул на помощь
охрану. Солдаты гурьбой сбежались во двор; принц подошел к камину; тяга
воздуха из открытого окна раздувала пламя, в трубе раздавалось поистине
страшное гудение; принц растерянно смотрел на огонь, затем выругался,
два-три раза обежал комнату и, наконец, выскочил из кабинета.
Принцесса и старшая статс-дама в глубоком молчании стояли друг против
друга.
"Пройдет у него гнев? - думала герцогиня. - Впрочем, мне все это теперь
безразлично. Дело сделано".
Она решила отвечать на упреки очень дерзко, но вдруг спохватилась,
увидев, что второй портфель уцелел.
"Нет, дело сделано только наполовину". И она довольно холодно сказала
принцессе:
- Ваше высочество, прикажете сжечь и остальные бумаги?
- А где же вы их сожжете? - ворчливо спросила принцесса.
- В другом камине - в вашей гостиной. Если бросать одну бумагу за
другой, опасности никакой не будет.
Герцогиня взяла подмышку туго набитый портфель и, вынув свечу из
канделябра, вышла в соседнюю гостиную. Заглянув в портфель, она убедилась,
что в нем лежат показания, и спрятала под шалью пять или шесть пачек этих
документов, остальные же сожгла дотла и исчезла, не простившись с
принцессой.
"Дерзость немалая, надо сознаться, - думала она усмехаясь. - Но из-за
кривляний этой неутешной вдовы я могла сложить голову на плахе".
Услышав стук колес кареты, принцесса страшно разгневалась на свою
старшую статс-даму.
Несмотря на поздний час герцогиня послала за графом; он был на пожаре
во дворце, но вскоре приехал и сообщил, что все кончилось благополучно.
- А принц, право, проявил большое мужество, и я горячо высказал ему мое
восхищение.
- Ознакомьтесь поскорее с этими показаниями, а затем надо немедленно их
сжечь.
Граф прочел бумаги и побледнел.
- Ей-богу, они были очень близки к истине; дознание велось ловко. Они
напали на след Ферранте Палла, а если он проговорится, мы окажемся в
крайне затруднительном положении.
- Но он не проговорится, - воскликнула герцогиня. - Это человек чести.
Скорее, скорее сожжем бумаги!
- Подождите немного. Я, с вашего разрешения, запишу имена двенадцати -
пятнадцати самых опасных свидетелей. Если Расси не угомонился, я позволю
себе упрятать их подальше.
- Напоминаю вашему превосходительству, что принц дал слово ничего не
говорить министру юстиции о нашем ночном приключении.
- И он сдержит слово - из малодушия, из боязни неприятных объяснений.
- А теперь скажу вам, друг мой, что эта ночь приблизила день нашей
свадьбы. Я не хотела принести вам в приданое судебный процесс и заставить
вас расплачиваться за грехи, совершенные мною не ради вас, а ради другого.
Граф был влюблен; взяв ее руку, он со слезами на глазах излил свои
чувства.
- На прощанье дайте мне совет, как я должна вести себя с принцессой? Я
совсем измучилась: час я играла комедию на сцене и целых пять часов - в
кабинете.
- Своим дерзким отъездом из дворца вы уже достаточно отомстили
принцессе за колкости, - впрочем, они показывают только ее слабость.
Завтра держитесь обычного своего тона, каким говорили сегодня утром. Расси
еще не в тюрьме и не в ссылке; и мы с вами еще не разорвали на клочки
приговор Фабрицио.
Не забывайте, вы требовали от принцессы твердого решения, а это всегда
неприятно монархам и даже премьер-министрам, и, наконец, помните, что вы
статс-дама принцессы, иными словами - ее служанка. Через тридня
произойдет поворот, как это неизменно бывает у слабохарактерных людей, и
Расси окажется в таком фаворе, в каком он еще никогда не бывал; он,
конечно,постараетсякого-нибудьповесить:ведьпока он не
скомпрометировал принца, ему ни в чем нельзя быть уверенным. Нынче ночью
на пожаре произошел несчастный случал: пострадал какой-топортной,
проявивший, надо сказать, необычайную отвагу. Завтра я уговорю принца
взять меня под руку и пойти со мною навестить этого портного; я буду
вооружен до зубов и установлю наблюдение, но, впрочем, принц еще не вызвал
ненависти к себе. Я хочу приучить его прогуливаться пешком по улицам -
удружу этим Расси, моему несомненному преемнику. Ему-то ни в коем случае
нельзя будет позволять принцу такие неосторожные поступки. Возвращаясь от
портного, я поведу принца мимо памятника его покойному отцу; он заметит на
римской тоге, в которую дурак скульптор нарядил статую, следы от брошенных
камней; и, право, у принца очень мало ума, если он сам, без подсказки, не
придет к такому выводу: "Вот как невыгодно вешать якобинцев!"
На это я отвечу ему: "Надо их вешать десятками тысяч или не вешать ни
одного. Варфоломеевская ночь уничтожила протестантов во Франции" (*96).
Завтра, дорогой друг, перед этой прогулкой попросите доложить о себе
принцу и скажите ему: "Прошлой ночью я исполняла при вас обязанности
министра, я давала вам советы, повинуясь вашей воле, и навлекла на себя
неудовольствие принцессы. Заплатите мне за это". Он нахмурится, ожидая
просьбы о деньгах. Постарайтесь подольше не рассеивать неприятной ему
догадки, а потом скажите: "Я прошу, ваше высочество, повелеть, чтобы
Фабрицио судили с прениями сторон (то есть в присутствии обвиняемого)
двенадцать самых уважаемых судей в вашем государстве!" И тут же, не теряя
ни минуты, представьте ему на подпись небольшой указ, написанный вашей
прекрасной рукой, который я вам продиктую; я, конечно, вставлю в него
пункт об отмене первоначального приговора. На это могло бы быть только
одно возражение, но если вы рьяно возьметесь за дело, оно не придет принцу
в голову. Он может вам сказать: "Фабрицио должен предварительно вернуться
в крепость". Вы на это ответите: "Он вернется в городскую тюрьму" (а вы
знаете, что я там полный хозяин, и каждый вечер ваш племянник будет
приходить к вам в гости). Если принц возразит: "Нет, своим побегом он
покрыл позором крепость и теперь для проформы должен вернуться в прежнюю
камеру", вы, в свою очередь, возразите: "Нет, тогда он окажется во власти
моего врага Расси", и по-женски, искусными намеками, на которые вы большая
мастерица, дадите принцу понять, что для смягчения жестокосердого Расси вы
готовы рассказать ему о ночном аутодафе (*97), совершенном во дворце. Если
принц заупрямится, заявите, что вы уезжаете на две недели в свою усадьбу
Сакка.
Позовите Фабрицио и посоветуйтесь с ним. Этот шаг может снова привести
его в тюрьму. Нужно все предусмотреть: над мальчиком опять нависнут
опасности, если Расси, потеряв терпение, велит отравить меня самого, когда
посадит его за решетку. Но это мало вероятно: как вы знаете, повара я
выписал себе из Франции, и он к тому же большой весельчак, сыплет
каламбурами, а значит, не способен подсыпать отраву. Я уже говорил нашему
Фабрицио, что разыскал всех свидетелей его честного и отважного поведения
в поединке; совершенно бесспорно, что Джилетти намеревался его зарезать. Я
до сих пор не говорил об этих свидетелях, желая сделать вам сюрприз. Но
план мой не удался, - принц не захотел подписать указ. Я посулил Фабрицио
сделать его большим сановником церкви, но мне будет очень трудно выполнить
свое обещание, если враги выставят против него в Ватикане обвинение в
убийстве.
Поймите, синьора, если мы не добьемся строго законного суда над ним,
имя Джилетти всю жизнь будет доставлять ему неприятности. А когда человек
вполне уверен в своей невиновности, уклоняться от суда - величайшее
малодушие. Да и будь Фабрицио виновен, я все равно добился бы его
оправдания. Как только я заговорил о суде, наш горячий юноша, не дав мне
даже кончить, взял официальный справочник, и мы вместе выбрали двенадцать
самых неподкупных и ученых судей. Мы составили список, а затем вычеркнули
из него шестерых, решив заменить их юристами из числа личных моих врагов,
- таких нашлось только два, и мы добавили к ним четырех мерзавцев,
приспешников Расси.
Предложение графа вызвало у герцогини смертельную тревогу, не лишенную,
конечно, оснований. Но, наконец, она уступила его доводам и написала под
диктовку министра высочайший указ о назначении судей.
Граф ушел только в шесть часов утра; герцогиня попыталась уснуть, но не
могла. В девять часов она позавтракала с Фабрицио и убедилась, что он
горит желанием предстать перед судом; в десять часов она уже была у
принцессы, но к ней никого не допускали; в одиннадцать часов она добилась
приема у принца на утренней его аудиенции, и он без всяких возражений
подписал указ. Герцогиня отослала этот документ графу и легла в постель.
Было бы, пожалуй, забавно описать бешенство, охватившее Расси, когда
граф заставил его в присутствии принца скрепить своей подписью указ,
подписанный утром, но события вынуждают нас спешить.
Граф подвергал обсуждению достоинства каждого судьи, предлагал заменить
некоторые имена другими. Но читателя, вероятно,утомиливсеэти
подробности судебной процедуры так же, как и придворные интриги. Из всего
этого следует такая мораль: приблизившись ко двору, человек рискует
лишиться счастья, если он был счастлив, и уж во всяком случае его будущее
зависит от интриг какой-нибудь горничной.
С другой стороны, в республиканской Америке целый день приходится
заниматься скучным делом: усердно угождать лавочникам и приноравливаться к
их тупости. И там нет оперы.
Вечером, встав с постели, герцогиня страшно встревожилась: Фабрицио
нигде не могли найти. Только в полночь, когда она была во дворце на
спектакле, ей принесли от него письмо. Вместо того чтобы явиться в
-городскую тюрьму-, где граф был полновластным хозяином, он вернулся в
крепость, в прежнюю свою камеру, радуясь близкому соседству с Клелией.
Этот шаг мог иметь страшные последствия: в крепости болеечем
когда-либо Фабрицио грозила смерть. Герцогиню привела в отчаяние такая
сумасшедшая выходка, но она простила причину ее - безумную любовь к
Клелии, так как через несколько дней дочь коменданта должна была выйти
замуж за богатого маркиза Крешенци. Безумство это вернуло Фабрицио всю его
былую власть над душой герцогини.
"Он умрет из-за того, что я дала принцу подписать эту проклятую
бумажку! Нелепые мужские понятия о чести! Разве можно думать о чести в
странах самодержавия, в таких государствах, где всякие Расси состоят
министрами юстиции! Нужнобылопросто-напростоходатайствоватьо
помиловании, и принц с такою же легкостью подписал бы его, как этот указ о
назначении чрезвычайного трибунала. В конце концов, что за важность для
человека с таким именем, как у Фабрицио, если его будут более или менее
справедливо обвинять в убийствескоморохаДжилетти,которогоон
собственноручно проткнул шпагой!
Прочтя записку Фабрицио, герцогиня бросилась к графу. Он был очень
бледен.
- Боже мой! Дорогой друг, я хотел помочь мальчику. Но у меня, видно,
несчастливая рука. Вы опять будете гневаться. Я могу вам, однако,
доказать, что вчера вечером вызвал к себе смотрителя городской тюрьмы. Ваш
племянник мог бы каждый вечер приходить к вам на чашку чая. Ужаснее всего,
что ни вы, ни я не можем сказать принцу, как мы боимся отравы, которую,
того и гляди, подсыплет Расси: такое подозрениепокажетсяпринцу
величайшей безнравственностью. Разумеется, если вы пожелаете, я сию же
минуту поеду во дворец, хотя заранее знаю, какой ответ услышу. Больше
того, я вам предложу средство, к которому для себя лично я никогда бы не
прибегнул. С тех пор как я получил власть в этой стране, я не лишил жизни
ни одного человека; вы ведь знаете, в этом отношении я такой глупец, что
до сих пор в сумерках мне вспоминаются два шпиона, которых я сгоряча
приказал расстрелять в Испании. Ну вот, хотите я избавлю вас от Расси?
Пока он" жив, он постоянно будет держать Фабрицио под угрозой смерти, ибо
для Расси это верное средство сбросить меня.
Предложение графа пришлось по душе герцогине, но она отвергла его.
- Нет, - сказала она графу, - я не хочу, чтобы под прекрасным небом
Неаполя в нашем уединении вас по вечерам мучили черные мысли.
- Но, дорогой друг, нам, по-моему, остается только решить, какие черные
мысли предпочесть? Что будет с вами, что будет со мной, если Фабрицио
унесет болезнь?
На эту тему снова разгорелся живейший спор, и в заключение герцогиня
сказала:
- Расси будет мне обязан жизнью: я люблю вас больше, чем Фабрицио, и не
хочу, чтобы в старости, которую мы проведем с вами вместе, у вас были
отравлены все вечера.
Герцогиня помчалась в крепость. Генерал Фабио Конти с наслаждением
отказался впустить ее, сославшись на точные предписания военных законов:
никто не имеет права проникнуть в государственную тюрьму без пропуска,
подписанного самим принцем.
- Но маркиз Крешенци и его музыканты ежедневно бывают в крепости!
- Я имею на это разрешение его высочества.
Бедняжка герцогиня не догадывалась о самом ужасном. Генерал Фабио Конти
считал бегство Фабрицио личным для себя оскорблением. Когда узник вернулся
в крепость, комендант не имел права принять его, не получив на то
распоряжения. "Ну нет, - решил он, - само небо послало его сюда, для того
чтобы я восстановил свою честь и избавился от насмешек, которые могут
погубить мою военную карьеру. Нельзя упустить такой случай: Фабрицио,
несомненно, оправдают - в моем распоряжении лишь несколько дней, чтобы
отомстить за себя".
25
Узнав о возвращении нашего героя,Клелияпришлавотчаяние:
благочестивая девушка не умела лукавить с собой и хорошо знала, что без
Фабрицио ей не видать счастья, но ведь в тот день, когда генерала почти
отравили, она дала обет мадонне принести себя в жертву отцу - выйти замуж
за маркиза Крешенци. Она дала также обет никогда больше не видеть
Фабрицио, и уже совесть жестоко упрекала бедняжку за то признание, которое
она сделала в письме накануне его побега. Как же описать то, что произошло
в ее опечаленном сердце, когда, уныло наблюдая за своими птицами,
порхавшими в вольере, она по привычке подняла голову, взглянула с
нежностью на окно, откуда узник когда-то смотрел на нее, и вдруг увидела
Фабрицио: он с ласковой почтительностью поклонился ей.
Сперва она подумала, что это видение, посланное небом в наказание ей,
затем вдруг поняла, что это страшная действительность. "Его поймали, -
шептала она. - Он погибнет!" Ей вспомнилось все, что говорили в крепости
после побега узника: самый последний сторож считал себя смертельно
оскорбленным. Клелия посмотрела на Фабрицио, и против ее воли этот взгляд
изобразил всю ее любовь, все ее отчаяние.
"Ужели вы думаете, - казалось, говорила она Фабрицио, - что я найду
счастье в том пышном дворце, который украшают для меня? Отец все твердит,
что вы так же бедны, как и мы. Боже мой, с какою радостью я делила бы с
вами бедность! Но, увы, нам больше нельзя видеться!"
У Клелии не было сил прибегнуть к алфавиту, она только смотрела на
Фабрицио и вдруг, почувствовав себя дурно, упала на стул, стоявший у окна.
Голова ее опустилась на подоконник, но лицо было обращено к Фабрицио,
словно она хотела до последней минуты видеть любимого, и он мог вволю
смотреть на нее. Через несколько минут она открыла глаза и сразу же
устремила взгляд на Фабрицио; в глазах его она увидела слезы, но то были
слезы величайшего счастья: он понял, что в разлуке Клелия не забыла его.
Несчастные влюбленные некоторое время, словно зачарованные, смотрели друг
на друга. Фабрицио осмелился запеть и, словно аккомпанируя себе на гитаре,
импровизировал слова песни: "Я вернулся в тюрьму, чтобы вновь видеть вас.
Скоро меня будут судить".
Слова эти как будто пробудили всю добродетель Клелии: она вскочила со
стула и закрыла руками глаза; затем торопливыми жестами постаралась
объяснить, что никогда больше не должна видеть его, - она обещала это
мадонне и сегодня смотрела на него лишь в забывчивости. Фабрицио дерзнул
снова выразить свою любовь. Тогда Клелия в негодовании убежала, давая себе
клятву никогда больше не видеть его, - таковы были точные слова ее обета
мадонне: "Мои глаза никогда больше не увидят его". Она написала их на
листочке бумаги, и ее дядя, дон Чезаре, позволил ей сжечь за обедней этот
листочек на алтаре, в минуту вознесения даров.
Но несмотря на все клятвы, появление Фабрицио в башне Фарнезе вернуло
Клелию к прежнему ее образу жизни. Обычно она весь день проводила одна в
своей комнате. Нежданно увидев Фабрицио и едва оправившись от смятения,
она принялась бродить по всему дому и, так сказать, возобновила знакомство
со всеми своими друзьями среди прислуги комендантского дворца. Болтливая
старуха, судомойка на кухне, сказала ей с таинственным видом:
- Ну, теперь уж синьору Фабрицио не выйти из крепости.
- Он, конечно, не повторит прежней ошибки и не попытается вновь
перелезть через стену, - ответила Клелия. - Он выйдет отсюда через ворота,
когда его оправдают.
- Нет, ваша милость, уж я знаю, что говорю... Его вынесут из крепости
ногами вперед.
Клелия побелела как полотно, старуха заметила это и сразу остановила
поток своего красноречия. Она решила, что сделала большой промах, сказав
такие слова дочери коменданта, которой придется всех убеждать, что
Фабрицио умер от болезни. Поднимаясь к себе, Клелия встретила тюремного
врача, честного, но робкого человека, и он с крайне испуганным видом
сообщил ей, что Фабрицио сильно занемог. Клелия едва устояла на ногах; она
побежала искать своего дядю, доброго дона Чезаре, и, наконец, нашла его в
часовне: он горячо молился, и лицо у него было расстроенное. Позвонили к
обеду. За столом братья не перемолвились ни единым словом. Только к концу
обеда генерал обратился к брату с каким-то язвительным замечанием. Аббат
взглянул на слуг, и они тотчас же вышли из комнаты.
- Генерал, - сказал дон Чезаре коменданту, - честь имею уведомить вас,
что я покидаю крепость: я подаю в отставку.
- Браво! Брависсимо! Хотите навлечь на меня подозрения?.. А что вас
тревожит здесь, разрешите спросить?
- Моя совесть.
- Ах, вот как! Вы просто святоша! Вы ничего не понимаете в делах чести.
"Фабрицио погиб, - думала Клелия. - Его отравили за обедом или отравят
завтра".
Она побежала в вольеру, решив сесть за фортепиано и петь, аккомпанируя
себе.
"Я исповедаюсь, - думала она, - и господь простит мне, что я нарушила
свой обет, спасая человеческую жизнь".
Как же она была потрясена, когда, прибежав в вольеру, увидела, что оба
окна Фабрицио вместо прежних щитов закрыты досками, прикрепленными к
железным решеткам. Она остолбенела, потом, пытаясь предупредить узника,
пропела, вернее выкрикнула, несколько слов. Ответа не последовало: в башне
Фарнезе уже царила могильная тишина. "Все кончено..." - подумала Клелия.
Как потерянная, сбежала она с лестницы, потом вернулась, взяла немного
денег - все что у нее было, и свои бриллиантовые сережки; мимоходом
достала из буфета хлеб, оставшийся от обеда: "Если он еще жив, мой долг
спасти его". С высокомерным видом подошла она к низкой двери башни; дверь
не была заперта, но в нижней колонной зале стоял караул из восьми солдат.
Клелия смело посмотрела на караульных, намереваясь поговорить с сержантом,
их командиром; его не оказалось в зале. Клелия бросилась к винтовой
железной лестнице, извивавшейся вокруг колонны. Солдаты смотрели на нее с
тупым недоумением, но, вероятно, из-за ее шляпки и кружевной шали ничего
не посмели сказать. Во втором этаже ей не встретилось ни души, а на
третьем этаже, у входа в коридор, который вел в камеру Фабрицио и, как
читатель, возможно, помнит, запирался тремя решетчатыми железными дверьми,
она увидела незнакомого сторожа, который испуганно сказал ей:
- Он еще не обедал.
- Я знаю, - надменно ответила Клелия.
Сторож не дерзнул ее остановить. Но через двадцать шагов, на ступеньках
деревянной лестницы, перед камерой Фабрицио, сидел другой тюремщик,
красноносый старик, и он строгим тоном спросил:
- Пропуск от коменданта есть у вас, синьора?
- А вы разве не знаете меня?
В этуминутуКлелиябыласаманесвоя,еевоодушевляла
сверхъестественная сила. "Я должна спасти своего мужа", - думала она.
Старик тюремщик кричал:
- Не имею права... Не положено!..
Но Клелия уже взбежала по шести ступенькам и бросилась к двери; в
замочной скважине торчал огромный ключ; напрягая все силы, она с трудом
повернула его. Тут полупьяный тюремщик ухватил ее за край платья, она
прыгнула в камеру, захлопнула дверь, оборвав платье, и, так как тюремщик
толкал дверь, пытаясь войти вслед за нею, она нащупала рукой засов и
задвинула его. Окинув взглядом камеру, она увидела, что Фабрицио сидит за
маленьким столиком, на который поставили для него обед. Клелия подбежала к
столику, опрокинула его и, схватив Фабрицио за руку, крикнула:
- Ты уже ел?
Это -ты- восхитило Фабрицио. В смятении Клелия впервые позабыла о
девичьей сдержанности и не скрывала своей любви.
Фабрицио только что хотел приняться за свою роковую трапезу; он обнял
Клелию и покрыл ее лицо поцелуями.
"Обед был отравлен, - думал он. - Если я скажу, что ещене
притрагивался к нему, религия снова возьмет верх, и Клелия убежит. Если же
она будет думать, что я вот-вот умру, я умолю ее не покидать меня. Она и
сама жаждет найти средство разорвать ненавистный ей брак; случай дает нам
это средство. Сейчас сбегутся тюремщики, выломают двери, поднимется такой
скандал, что, наверно, маркиз Крешенци испугается, и свадьба расстроится".
В краткую минутумолчания,когдаФабрициозанятбылэтими
размышлениями, он почувствовал, что Клелия уже пытается высвободиться из
его объятий.
- У меня еще нет болей, - сказал он, - но скоро они начнутся, и я упаду
у ног твоих. Помоги мне умереть.
- О друг мой единственный! - воскликнула она. - Я умру вместе с тобою.
И она сжала его в объятиях с какой-то судорожной силой. Она была так
прекрасна, полуодетая, охваченная глубокой страстью, что Фабрицио не мог
бороться с движением чувств, почти безотчетным. Он не встретил никакого
сопротивления.
В порыве страстного восторга и великодушия, следующего за мгновением
блаженства, он неосторожно сказал ей:
- Я не хочу запятнать недостойной ложью первые минуты нашего счастья.
Если б не твое мужество, я уже был бы сейчас трупом или бился бы в
судорогах, умирая в жестоких мучениях. Но когда ты вошла, я только что сел
за стол и еще не прикасался к кушаньям.
Фабрицио умышленно задерживался на этих страшных картинах, стремясь
угасить огонь негодования, вспыхнувший в глазах Клелии. Она с минуту молча
смотрела на него, раздираемая двумя противоположными, бурными чувствами,
потом бросилась в его объятия.
В коридоре послышался сильный шум: с грохотом открывались и хлопали
железные двери, чьи-то голоса громко говорили, кричали.
- Ах, будь у меня оружие! - воскликнул Фабрицио. - Но меня заставили
сдать его, когда впустили в крепость. Сюда идут, хотят,наверно,
прикончить меня. Прощай, Клелия! Благословляю смерть, она была причиной
моего счастья.
Клелия поцеловала его и дала ему маленький стилет с рукояткой слоновой
кости, клинок его был не длиннее перочинного ножа.
- Не поддавайся убийцам! - сказала она. - Защищайся до последней
минуты. Если мой дядя, аббат, услышит шум, он спасет тебя, - он человек
мужественный и честный. Сейчас я поговорю с ними.
С этими словами Клелия бросилась к двери.
- Если тебя не убьют, - исступленно заговорила она, положив уже руку на
засов, и повернулась к Фабрицио, - лучше умри от голода, ноне
притрагивайся к тюремной еде. Возьми вот этот хлеб. Держи его при себе.
Шум приближался. Фабрицио оттолкнул Клелию от порога, встал на ее
место, потом яростно распахнул дверь и сбежал по деревянной лестнице. В
руке он держал маленький кинжал Клелии и чуть было не проткнул им жилет
генерала Фонтана, адъютанта принца, но тот отшатнулся и крикнул испуганно:
- Но я ведь пришел спасти вас, синьор дель Донго!
Фабрицио поднялся по шести ступенькам, громко сказал у двери в камеру:
"-Пришел Фонтана спасти меня-". Потом снова сошел вниз и, стоя на
лестнице, холодно объяснился с генералом. Он очень долгоприносил
извинения за свой необузданный порыв гнева.
- Но, видите ли, меня хотели отравить. Обед, который принесли мне
сегодня, отравлен. У меня хватило догадливости не прикоснуться к нему.
Однако, должен вам признаться, такой поступок меня возмутил. Услышав, что
кто-то поднимается по лестнице, я подумал, что меня хотят заколоть
кинжалами... Господин генерал, прошу вас отдать распоряжение, чтобы никто
не входил в мою камеру, иначе из нее унесут отравленные кушанья, а наш
добрый государь должен узнать правду.
Генерал Фонтана, весь побледнев, растерянно отдал сопровождавшим его
тюремным властям приказ, продиктованный Фабрицио.Испугавшись,что
покушение раскрыто, тюремщики, толкая друг друга,торопливостали
спускаться вниз, как будто хотели освободить проход по узкой лестнице
адъютанту его высочества, а на самом деле спешили удрать. К великому
удивлению генерала Фонтана Фабрицио еще добрых четверть часа разговаривал
с ним на винтовой лестнице, изгибавшейся вокруг колонны в нижней зале, -
он хотел дать Клелии время спрятаться в комнатах второго этажа.
Генерала Фонтана послали в крепость по требованию герцогини; она
добилась этого после многих отчаянных попыток и то лишь благодаря
случайности. Расставшись с графом Моска, встревоженным не меньше ее самой,
она бросилась во дворец. Принцессе было противно всякое проявление
энергии, как несомненный признак вульгарности; она решила, чтоее
статс-дама помешалась, и не пожелала ради нее утруждать себя какими-то
необыкновенными хлопотами. Герцогиня, совсем потеряв голову,горько
плакала и только повторяла ежеминутно:
- Но, ваше высочество, через четверть часа Фабрицио отравят!..
Видя полнейшее хладнокровие принцессы, она обезумела от горя. Она
отнюдь не сделала того морального вывода, к которому, несомненно, пришла
бы женщина, воспитанная в правилах религии северных стран, требующих
анализа своей совести: "Я первая прибегла к яду, и вот от яда погибаю". В
Италии такого рода мысль в минуту страстного волнения показалась бы весьма
плоской, как в Париже при подобных обстоятельствах показался бы пошлостью
самый тонкий каламбур.
В отчаянии герцогиня смело пошла в гостиную, где находился маркиз
Крешенци, дежуривший в тот день во дворце. По возвращении герцогини в
Парму он горячо благодарил ее за свое назначение камергером, ибо без нее
никогда не мог бы претендовать на эту честь. И тогда он, разумеется,
заверял ее в своей беспредельной преданности. Герцогиня подошла к нему и
сказала следующее:
- Фабрицио снова в крепости. Расси хочет отравить его. Я дам вам сейчас
бутылку с водой и шоколад. Положите их в карман. Умоляю вас, возвратите
мне жизнь: поезжайте в крепость, скажите генералу Фабио Конти, что вы не
женитесь на его дочери, если он не позволит вам самолично передать
Фабрицио эту воду и шоколад.
Маркиз побледнел. Мольбы эти не только не воодушевили его, напротив,
лицо его выразило самое жалкое смущение. "Помилуйте, - говорил он, -
невозможно поверить, чтобы такое ужасное преступление совершилось в Парме,
в столь нравственном городе, при столь великодушном государе" и так далее.
И даже эти пошлые фразы он изрекал весьма медленно. Словом, перед
герцогиней стоял человек, может быть и порядочный, ночрезвычайно
малодушный и нерешительный. Промямлив двадцатьподобныхжефраз,
прерываемых нетерпеливыми возгласами синьоры Сансеверина, он, наконец,
нашел превосходную отговорку: присяга, которую он принял как камергер,
запрещает ему участвовать в каких-либо действиях, направленных против
правительства.
Невозможно представить себе мучительную тревогу и отчаяние герцогини,
она чувствовала, что время летит.
- Ну хоть поговорите с комендантом, скажите ему, что я и в преисподней
буду преследовать убийц нашего Фабрицио!..
Отчаяние увеличивало силу природного красноречия герцогини, но пламень
этой души совсем перепугал маркиза, нерешительность его все возрастала:
час спустя он был еще менее склонен действовать, чем в первую минуту.
Несчастная женщина дошла до предела отчаяния, и, отлично зная, что
комендант ни в чем не отказал бы такому богатому зятю, она бросилась перед
маркизом Крешенци на колени. Но от этого небывалого зрелища его малодушие
как будто еще увеличилось, - ему стало страшно, что он невольно чем-то уже
скомпрометировал себя. А вместе с тем нечто странное происходило в нем: он
в сущности был не злым человеком, и его растрогало, что у его ног рыдает
такая красивая и, главное, такая могущественная женщина. "Может быть, и
мне самому, - думал он, - при всей моей знатности и богатстве придется в
будущем валяться в ногах у какого-нибудь республиканца".
Маркиз прослезился, и в конце концов было решено, что герцогиня,
воспользовавшись правами старшей статс-дамы, приведет его к принцессе и та
разрешит ему переслать Фабрицио небольшую корзинку; коменданту же он
заявит, что содержимое корзинки ему неизвестно.
Накануне вечером, еще до того как герцогиня узнала о безумном поступке
Фабрицио, добровольно возвратившемся в крепость, при дворе играли комедию
dell'arte и принц, всегда оставлявший за собою роливозлюбленного
герцогини, вносил столько пыла в нежные излияния, что показался бы
смешным, если б в Италии человек, охваченный страстью, да еще принц, мог
когда-нибудь показаться смешным.
Принц, юноша робкий, но всегда серьезно относившийся к вопросам любви,
встретил в одном из дворцовых коридоров герцогиню, которая за руку влекла
к принцессе чрезвычайно растерянного маркиза Крешенци. Отчаяние, скорбь
придавали старшей статс-даме какую-то необычайную, волнующую красоту, -
принц был потрясен, ослеплен и впервые в жизни проявил твердость воли.
Властным жестом он отослал маркиза Крешенци и по всем правилам объяснился
герцогине в любви. Очевидно, он уже заранее подготовил свою речь, так как
многое в ней было весьма рассудительно.
- Мой сан, условности, связанные с ним, лишают меня величайшего счастья
стать вашим супругом. Но я поклянусь на святых дарах никогда не жениться
без вашего письменного согласия на это. Я прекрасно понимаю, - добавил он,
- что из-за меня расстроится ваш брак с графом, человеком умным и весьма
приятным. Но ведь ему пятьдесят шесть лет, а мне еще нет и двадцати двух.
Я боюсь нанести вам оскорбление и услышать отказ, если упомяну о других
преимуществах нашего союза, помимо сердечных чувств; но при моем дворе
всякий, кто ценит деньги, восхищается доказательством любви, которое дал
вам граф, предоставив в полное ваше распоряжение все свое состояние. Я с
радостью последую его примеру и предоставлю в ваше распоряжение все суммы,
которыепоцивильномулистумои министры ежегодно вручают
главноуправляющему дворцового ведомства. Вы лучше меня сумеете употребить
мои богатства и сами будете решать, сколько мне можно расходовать на себя
ежемесячно.
Все эти разъяснения показались герцогине слишком долгими, - опасность,
угрожавшая Фабрицио, разрывала ей сердце.
- Да неужели вы не знаете, государь, - воскликнула она, - что в эту
минуту Фабрицио, может быть, умирает от яда в вашей крепости! Спасите его,
и я всему поверю!
Фраза эта оказалась чрезвычайно неуместной. При одном лишь слове "яд"
вся непосредственность, все чистосердечие бедного благонравного принца
мгновенно исчезли. Герцогиня заметила свой промах, когда уже поздно было
его исправить. И отчаяние ее возросло, хотя ей казалось, что это уже
невозможно. "Не заговори я об отравлении, - думала она, - он выпустил бы
Фабрицио на свободу... Фабрицио, дорогой мой! - мысленно добавила она, -
видно, мне суждено погубить тебя своей опрометчивостью!"
Немало времени и кокетства понадобилось герцогине, чтобы вернуть принца
к любовным излияниям, но он так и не оправился от испуга. В объяснении
участвовал только его ум, а душа оцепенела от мысли о яде, а затем и от
другой мысли, столь же досадной, насколько первая была страшна. "В моих
владениях отравляют заключенных, а мне ничего об этом неизвестно! Расси
хочет опозорить меня перед всей Европой! Бог весть, что я прочту через
месяц в парижских газетах!.."
И вдруг, когда душа этого робкого юноши совсем умолкла, ум его осенила
идея.
- Дорогая герцогиня, вы знаете, как я привязан к вам. Я надеюсь, что
ваши ужасные подозрения совершенно необоснованны, но они навели меня на
некоторые мысли и заставили на мгновение почти позабыть о пламенной моей
любви к вам, единственной и первой моей любви. Я чувствую, что я смешон.
Кто я? Страстно влюбленный мальчик. Но подвергните меня испытанию.
Принц воодушевился, произнося эту речь.
- Спасите Фабрицио, и я всему поверю! Допустим, я заблуждаюсь, и
материнское чувство вызывает во мне нелепые страхи. Но пошлите в крепость
за Фабрицио. Дайте мне увидеть его, убедиться, что он еще жив. Отправьте
его прямо из дворца в городскую тюрьму, и пусть он сидит там до суда, -
целые месяцы, если так угодно вашему высочеству.
Герцогиня с ужасом увидела, что принц, вместо того чтобы сразу же
удовлетворить такую простую просьбу, нахмурился и густо покраснел. Он
посмотрел на нее, потом опустил глаза, и лицо его побледнело. Мысль о яде,
неосторожно высказанная при нем, натолкнула его на мысль, достойную его
отца или Филиппа II, но он не решался выразить ее словами.
- Подождите, синьора, - сказал он весьма нелюбезным тоном, сделав над
собою усилие. - Вы меня презираете. Для вас я только мальчик, и к тому же
во мне нет ничего привлекательного. Ну что ж, я сейчас выскажу вам ужасную
мысль, но ее внушила мне моя глубокая, искренняя страсть. Если б я хоть в
самой малой степени поверил в возможность отравления, я немедленно
вмешался бы, ибо так повелел бы мне долг. Но я вижу в вашей просьбе только
плод пылкого воображения, и, позвольте мне сказать, я не совсем ее
понимаю. Вы желаете, чтобы я отдал приказ, не посоветовавшись со своими
министрами, хотя я царствую всего лишь три месяца. Вы требуете от меня
решительного отступления от обычного порядка, который, признаться вам, я
считаю весьма разумным. Синьора, вы здесь всевластная повелительница, вы
подаете мне надежду на то, что для меня желаннее всего в мире. Но через
час, когда у вас рассеется эта фантазия, это наваждение страха, мое
общество станет для вас неприятным, и вы подвергнете меня опале, синьора.
Так вот, дайте клятву, поклянитесь, синьора, что, если вам возвратят
Фабрицио живым и невредимым, вы через три месяца подарите мне блаженство
любви. Вы наполните счастьем всю мою жизнь, если отдадите в мою власть
один лишь час вашей жизни и всецело будете моею.
В это мгновение на дворцовой башне пробило два часа. "Ах, может быть,
уже поздно!" - подумала герцогиня.
- Клянусь! - воскликнула она, взглянув на принца безумными глазами.
И сразу принц стал другим человеком. Он побежал на другой конец
галереи, где была комната дежурных адъютантов.
- Генерал Фонтана, скачите во весь опор в крепость. Как можно быстрее
поднимитесь в камеру, где содержится синьор дель Донго, и привезите его
сюда. Через двадцать минут, а если возможно, через пятнадцать, он должен
быть здесь. Я желаю поговорить с ним.
- Ах, генерал! - воскликнула герцогиня, входя вслед за принцем. - Одна
минута может решить всю мою жизнь. Донесение, вероятно ложное, заставляет
опасаться, что Фабрицио отравят. Крикните ему еще с лестницы, чтобы он
ничего не ел. Если он уже начал обедать, дайте ему рвотного, скажите, что
я требую этого; если понадобится, насильно заставьтеегопринять
лекарство. Скажите, что я еду вслед за вами. Поверьте, всю жизнь я буду у
вас в неоплатном долгу.
- Герцогиня, лошадь моя под седлом, меня считают хорошим наездником, я
помчусь во весь дух и буду в крепости на восемь минут раньше вас.
- А я, герцогиня, - воскликнул принц, - прошу вас уделить мне из этих
восьми минут четыре.
Адъютант исчез; у этого человека было только одно достоинство -
мастерское умение ездить верхом. Едва он притворил за собой дверь, как
юный принц, видимо человек настойчивый, схватил герцогиню за руку.
- Прошу вас, синьора, - сказал он со страстью, - пойти со мной в
часовню.
Растерявшись впервые в жизни, герцогиня молча последовала за ним. Оба
они бегом пробежали по длинной дворцовой галерее: часовня находилась на
другом ее конце. Войдя в часовню, принц опустился на колени, но скорее
перед герцогиней, чем перед алтарем.
- Повторите вашу клятву, - сказал он страстно. - Если б вы были
милосердны, если б тут не замешался мой злополучный сан, вы из сострадания
к моей любви, быть может, подарили бы мне то, к чему теперь вас обязала
клятва.
- Если Фабрицио не отравили, если я увижу его живым и невредимым, если
он будет жив и через неделю, если вы, ваше высочество, назначите его
коадъютором и будущим преемником архиепископа Ландриани, я готова попрать
свою честь, свое женское достоинство, все, что угодно, и буду принадлежать
вашему высочеству.
- Но, -дорогой друг-, - сказал принц, и в тоне его очень забавно
сочетались нежность и страх, - я боюсь какой-нибудь еще непонятной мне
уловки, которая погубит мое счастье. Мне не пережить этого. А вдруг
архиепископ не согласится, выставит какое-нибудь возражение? Церковные
дела тянутся годами! Что со мною будет тогда? Видите, я действую с
открытым забралом. Неужели вы поступите со мной по-иезуитски?
- Нет, я говорю совершенно искренне: если Фабрицио будет спасен, если
вы воспользуетесь всею своей властью, для того чтобы его назначили
коадъютором и преемником архиепископа, я опозорю себя и буду вашей. Дайте
слово, ваше высочество, начертать: "-Согласен-" - на полях прошения,
которое монсиньор архиепископ подаст вам через неделю.
- Да я заранее напишу это на листе чистой бумаги. Царите, властвуйте
надо мной и моим государством! - воскликнул принц, краснея от счастья и
поистине потеряв голову.
Он еще раз заставил герцогиню поклясться. От волнения исчезла вся его
природная робость, и в этой дворцовой часовне, где они были совсем одни,
он шептал герцогине такие слова, которые в корне изменили быее
представление о нем, услышь она все это тремя днями раньше. И отчаяние,
мысли об опасности, нависшей над Фабрицио, уступили место ужасу перед
вырванным у нее обещанием.
Герцогиня была потрясена. Что она наделала! Если она еще не до конца
почувствовала всю чудовищность своей клятвы, то лишь потому, что внимание
ее отвлекало другое: успеет ли генерал Фонтана вовремя прискакать в
крепость.
Чтобы избавиться от безумного, страстного лепета этого мальчика и
переменить разговор, она похвалила картину прославленного Пармиджанино,
висевшую над алтарем часовни.
- Прошу вас, разрешите мне прислать вам ее, - сказал принц.
- Хорошо, - ответила герцогиня, - только позвольте мне поехать
навстречу Фабрицио.
В каком-то исступлении приказала она кучеру пустить лошадей вскачь. На
мосту, перекинутом через крепостной ров, она встретила генерала Фонтана и
Фабрицио, пешком выходивших из ворот.
- Ты ел?
- Нет. Чудо спасло.
Герцогиня бросилась Фабрицио на грудь и вдруг упала в обморок, который
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000