лицом, секрет, с помощью которого из тщательно скрытой железной рамки
вынимался камень на дне знаменитого водоема во дворце Сансеверина,
устроенного в XIII веке, как мы говорили. И вот, пока Фабрицио спал в
траттории пьемонтской деревушки, герцогиня призвала к себе Лодовико. Ему
показалось, что она сошла с ума, - такие странные взгляды она бросала на
него.
- Вы, наверно, ждете, что я вам дам несколько тысяч франков, - сказала
она ему. - Но нет, я вас знаю, - вы поэт, вы скоро проживете эти деньги. Я
вам дарю маленькое поместье Ричиарда, в одном лье от Казаль-Маджоре.
Лодовико, не помня себя от радости, бросился к ее ногам и с полной
искренностью уверил ее, что помогал спасти монсиньора Фабрицио вовсе не
из-за денег, а оттого, что необыкновенно привязался к нему еще с тех пор,
как однажды имел честь везти его, когда служил третьим кучером у
герцогини. Затем этот человек, действительно благородный, счел, что
слишком долго занимает своей особой столь знатную даму, и собрался уйти,
но герцогиня, сверкая глазами, сказала:
- Подождите.
Она молча расхаживала взад и вперед по комнате деревенской траттории,
бросая иногда на Лодовико какие-то дикие взгляды. Видя, что эта странная
прогулка все не кончается, он осмелился заговорить со своей госпожой:
- Синьора, вы дали мне чрезмерную награду, настолько превышающую все,
на что мог надеяться такой бедняк, как я, настолько превосходящую малые
услуги, какие я имел честь оказать вам, что совесть не позволяет мне
принять от вас поместье Ричиарда. Честь имею, синьора, возвратить вам этот
дар и просить вас назначить мне пенсию в четыреста франков.
- Сколько раз в своей жизни, - с мрачным и надменным видом сказала она,
- сколько раз вы слышали, чтобы я отступала от принятого однажды решения?
После этих слов герцогиня еще несколько минут ходила по комнате и,
вдруг круто остановившись, воскликнула:
- Значит, жизнь Фабрицио спасена благодаря случайности и благодаря
тому, что он понравился какой-то девчонке? А не будь у него приятной
внешности, он умер бы? Что? Разве вы можете это отрицать? - спрашивала
она, подступая к Лодовико, и глаза ее горели самой мрачной яростью.
Лодовико попятился, решив, что она действительно сошла с ума, и,
пожалуй, ему не бывать владельцем поместья Ричиарда.
- Послушайте, - заговорила вдруг герцогиня совсем иным тоном, спокойно,
почти весело, и лицо ее сразу просветлело. - Я хочу устроить праздник для
милых моих жителей Сакка, такой веселый праздник, чтобы они долго помнили
о нем. Я намерена сейчас послать вас в Сакка. У вас есть какое-нибудь
возражение? Как вы полагаете, это опасно для вас?
- Пустое, синьора! Никто в Сакка никогда не выдаст, что я состоял при
монсиньоре Фабрицио. И к тому же, осмелюсь сказать вам, синьора, я горю
желанием заглянуть в мое поместье Ричиарда: мне так забавно, что я стал
помещиком.
- Твоя веселость мне нравится. Фермер в Ричиарде, помнится, должен мне
за три или за четыре года аренды; половину долга я ему прощу, а вторую
половину дарю тебе, но при таком условии: ты поедешь в Сакка и скажешь,
что послезавтра мои именины; на следующий вечер после твоего приезда ты
устроишь в замке великолепную иллюминацию. Не жалей ни денег, ни труда, -
помни, что я хочу отпраздновать величайшее торжество в моей жизни. Я уже
давно все приготовила для иллюминации, уже три месяца в подвалах замка
лежит все, что нужно для этого радостного празднества; садовнику я отдала
на хранение всевозможные ракеты для роскошного фейерверка; прикажи пустить
их с той террасы, которая обращена к берегу По. В подвалах у меня
восемьдесят девять бочек вина, - вели устроить в парке восемьдесят девять
фонтанов из вина. Если на другой день останется хоть одна невыпитая
бутылка, значит, ты не любишь Фабрицио. Когда забьют фонтаны из вина,
зажжется иллюминация и фейерверк, беги, так как весьма возможно, - и я
надеюсь на это, - в Парме мои прекрасные затеи покажутся дерзостью.
- Не только возможно, но наверняка. А фискал Расси, подписавший
приговор монсиньору, тоже наверняка лопнет от злости. Синьора, - робко
добавил Лодовико, - порадуйте своего бедного слугу еще больше, чем
половиной недоимки за арендную плату в Ричиарде... Разрешите мне подшутить
над этим Расси...
- Ты славный человек! - радостно воскликнула герцогиня. - Но я
решительно запрещаю тебе это... Не трогай Расси. У меня есть свой план...
Я рассчитываю, что позднее он моими стараниями будет повешен публично. А
ты побереги себя, постарайся, чтобы тебя не арестовали в Сакка. Все будет
испорчено, если я потеряю тебя.
- Меня арестовать? Не беспокойтесь, синьора! Стоит мне сказать, что я
устроил праздник в честь ваших именин, так пусть полиция пришлет хоть три
десятка жандармов расстроить веселье, будьте уверены, - не успеют они
доехать до того красного креста, что стоит на середине деревни, ни один не
усидит на лошади. В Сакка народ за себя постоит, - там все молодцы,
контрабандисты, а вас они обожают, синьора.
- Прекрасно, - сказала герцогиня с какой-то странной беспечностью. -
Если мы устроим праздник славным жителям Сакка, надо угостить и Парму. Как
только зажгут вечером иллюминацию в замке, возьми на конюшне лучшую мою
лошадь, скачи в Парму и открой во дворце Сансеверина водоем.
- Превосходно! Блестящая мысль, синьора! - воскликнул Лодовико и
захохотал, как сумасшедший. - Добрым людям в Сакка - вина, а пармским
буржуа - водицы! Так им и надо, негодяям! Очень они уж были уверены, что
монсиньора Фабрицио отравят в тюрьме, как беднягу Л.
Лодовико хохотал от восторга и никак не мог остановиться. Герцогиня
снисходительно смотрела на него, а он все твердил:
- В Сакка угостим вином, а в Парме - водицей! Вы, синьора, конечно,
лучше меня знаете, что когда двадцать лет назад по неосторожности
выпустили воду из бассейна, Так несколько пармских улиц залило на целый
фут.
- Угостим Парму водицей! - смеясь, сказала герцогиня. - Весь бульвар
перед крепостью был бы забит зеваками, если б Фабрицио отрубили голову...
Все называли его -злодеем-. Но, смотри, проделай это ловко, - пусть ни
одна живая душа не знает, что наводнение устроил ты и по моему приказу.
Даже Фабрицио, даже граф ничего не должны знать об этой дерзкой проказе...
Но, подожди, я позабыла о бедняках в Сакка, - ступай напиши письмо моему
управителю, а я подпишу. Напиши ему, пусть ради дня моего ангела раздаст
беднякам в Сакка сто цехинов и пусть слушается тебя во всем, что касается
иллюминации, фейерверка и вина; а главнее, смотри, чтобы на другой день в
моих подвалах не осталось ни одной непочатой бутылки.
- Управителю, синьора, будет трудно выполнить только одноваше
распоряжение: пять лет, как вы владеете этим поместьем, и в деревне
благодаря вам не осталось и десяти бедняков.
- А Парму угостим водицей! - пропела герцогиня. - Но как ты выполнишь
эту шутку?
- Я уже все обдумал. Выеду из Сакка верхом в девять часов вечера, в
половине одиннадцатого остановлюсь около харчевни "Три дурака", что стоит
у дороги в Казаль-Маджоре и в мое поместье Ричиарда, в одиннадцать я уже
буду во дворце, в своей комнате, а в четверть двенадцатого жители Пармы
получат воды сколько душе угодно и даже сверх того, - пусть выпьют за
здоровье -злодея-. Через десять минут я выберусь из города на болонскую
дорогу. Проездом отвешу поклон крепости, поздравлю с тем, что она
осрамилась благодаря отваге монсиньора и уму вашего сиятельства, сверну на
проселочную дорожку, хорошо мне знакомую, и торжественно прибуду в
Ричиарду.
Лодовико поднял глаза на герцогиню и перепугался: она пристально
смотрела куда-то в сторону - на голую стену в шести шагах от нее, и, надо
сознаться, взгляд ее был свирепым. "Эх, пропало мое поместье! - подумал
Лодовико. - Она, право, помешалась!" Герцогиня взглянула на него и угадала
его мысль.
- Ага, синьор Лодовико, великий поэт, вы желаете, вероятно, получить
дарственную? Ступайте принесите мне поскорей листок бумаги.
Лодовико не заставил ее дважды повторить это приказание, и герцогиня
собственноручно написала пространную расписку, которую пометила прошлым
годом и указала в ней, что получила от Лодовико Сан-Микели восемьдесят
тысяч франков под залог своего поместья Ричиарда. Если по истечении года
она не возвратит означенную сумму в восемьдесят тысяч франков, поместье
Ричиарда переходит в собственность Лодовико.
"Что ж, - подумала герцогиня, - это хорошее дело - отдать верному слуге
около трети того, что у меня осталось".
- Постой! - сказала она Лодовико. - После шутки с водоемом я разрешаю
тебе только два дня повеселиться в Казаль-Маджоре. Чтоб эта запродажная
была действительной, говори, что сделка состоялась больше года назад.
Смотри, приезжай в Бельджирате немедленно. Фабрицио, возможно, отправится
в Англию, тогда и ты поедешь с ним.
На другой день рано утром герцогиня и Фабрицио прибыли в Бельджирате.
Они поселились в этой живописнейшей деревне, на берегу чудесного озера
Лаго-Маджоре; но тут герцогиню ждало смертельное горе. Фабрицио совсем
переменился: после побега, когда он очнулся, наконец, от глубокого сна,
похожего на летаргию, герцогиня сразу заметила, что с ним творится что-то
странное. Глубокое чувство, которое он старался скрыть, действительно
можно назвать странным: он был в отчаянии оттого, что бежал из крепости.
Разумеется, он не признавался в причинах своей грусти, опасаясь таких
вопросов, на которые не желал отвечать.
- Но как же так? - удивленно говорила ему герцогиня. - Когда тебе
приносили из тюремной кухни всякую гадость и ты поневоле ел ее, потому что
едва держался на ногах от голода, но все же думал: "Какой-то удивительный
привкус у этого кушанья, может быть, оно отравлено?" - ведь это было
ужасное ощущение. Неужели ты не вспоминаешь о нем с содроганием?
- Я думал о смерти, - отвечал Фабрицио, - так же, как, наверно, думают
о ней солдаты: считал ее возможной, но надеялся, что удастся избежать ее.
Сколько тревоги, сколько горя обрушилось на герцогиню! Обожаемый
человек, такой удивительный, пылкий, ни с кем не сравнимый, томился
печалью на ее глазах, всему предпочитал теперь уединение, даже счастью обо
всем говорить откровенно с лучшим своим другом в целом мире.Он
по-прежнему был ласков, внимателен, благодарен герцогине за все, что она
сделала для него; как прежде, он готов был сто раз отдать за нее жизнь, но
душа его была не с нею. Нередко они проезжали в лодке по этому дивному
озеру четыре-пять лье, не перемолвившись ни единым словом. Холодный обмен
мыслями - единственно возможный теперь между ними разговор, - может быть,
другим людям казался бы приятным, но оба они, особенно герцогиня, еще
помнили, какие беседы вели друг с другом до того дня, когда роковой
поединок с Джилетти разлучил их. Фабрицио пришлось, конечно, рассказать
герцогине историю его девятимесячного заключения в ужасной тюрьме, но для
этого у него нашлись только короткие, отрывочные фразы, пустые слова.
"Что ж, рано или поздно, так должно было случиться, - думала герцогиня
с угрюмой тоской. - Горе состарило меня, или же он действительно полюбил
другую, и я уже на втором месте в его сердце".
Униженная, подавленная этим страшным, величайшим горем, она иногда
думала: "Если б по милости неба Ферранте совсем помешался или струсил, мне
кажется, я была бы менее несчастна".
И с тех пор нечто подобное раскаянию отравляло ей душу, подтачивая ее
былое уважение к себе.
"Итак, - думала она с горечью, - я раскаиваюсь в принятом решении.
Значит, я уже недостойна имени дель Донго".
И опять она возвращалась к своим мыслям:
"Такова воля неба. Фабрицио полюбил, и по какому праву я могу
требовать, чтобы этого не было? Разве мы когда-нибудь обменялись хоть
одним словом настоящей любви?"
Эти благоразумные мысли лишили ее сна, и все показывало ей, что
наступает старость, слабеет душа, и уже нет для нее радости в предстоящем
славном возмездии, - словом, в Бельджирате она была во сто раз несчастнее,
чем в Парме. А в том, кто является причиной странной задумчивости
Фабрицио, сомнений быть не могло. Клелия Конти, эта благочестивая девушка,
предала своего отца, согласившись подпоить крепостной гарнизон, а между
тем Фабрицио никогда не говорил о Клелии! "Ведь если б гарнизон не
подпоили, - добавляла герцогиня, в отчаянии ударяя себя в грудь, - все мои
планы, все старания были бы напрасны. Так, значит, это она спасла его!"
С величайшим трудом выпытывала она у Фабрицио подробности о событиях
той ночи. "А в прежние дни, - думала герцогиня, - они были бы для нас
неисчерпаемой темой для бесед!.. В то счастливое время он рассказывал бы о
них целый день, шутил бы так живо, так весело и старался бы припомнить
любой пустяк, о котором мне вздумалось бы спросить".
Так как нужно было все предусмотреть, герцогиня поселила Фабрицио в
порту Локарно, швейцарском городе, находящемсянадальнемберегу
Лаго-Маджоре. Ежедневно она приезжала за ним на лодке, и они совершали
долгие прогулки по озеру. Но вот однажды ей вздумалось посмотреть, как он
устроился, и она увидела, что все стены в его спальне увешаны видами
Пармы, которые он выписал из Милана и даже из самой Пармы, хотя должен
был, казалось, ненавидеть этот город. Маленькая гостиная, превращенная в
мастерскую художника, загромождена была принадлежностямиакварельной
живописи, и герцогиня застала Фабрицио за работой: он заканчивал третий
этюд башни Фарнезе и комендантского дворца.
- Не хватает только, - сказала герцогиня с обидой в голосе, - чтобы ты
по памяти нарисовал портрет этого милейшего коменданта, который пытался
всего лишь отравить тебя. Право, - заметила она язвительно, - тебе
следовало бы написать ему письмо и извиниться за то, что ты позволил себе
убежать из крепости, обратив его в посмешище такой дерзостью.
Бедняжка не подозревала, насколько слова ее близки к истине. Едва лишь
Фабрицио оказался в надежном убежище, он прежде всего написал генералу
Фабио Конти весьма учтивое и в некотором смысле очень смешное письмо: он
извинялся за свой побег и оправдывался тем, что у него были основания
опасаться, что одному из служителей в крепости поручили отравить его.
Фабрицио не важно было, что именно он пишет, он надеялся только, что глаза
Клелии увидят это письмо, и по лицу его текли слезы, когда он сочинял его.
Он закончил письмо весьма забавной фразой: уверял, что, оказавшись на
свободе, часто с сожалением вспоминает о своей -комнатке- в башне Фарнезе.
Это была основная мысль его послания, и он надеялся, что Клелия поймет ее.
Разохотившись писать и питая все ту же надежду, что "ее глаза" прочтут и
эти строки, он написал также дону Чезаре, выразив свою благодарность
доброму эконому, который снабжал его в тюрьме богословскими книгами.
Несколько дней спустя он уговорил мелкого локарнского книгопродавца
съездить в Милан, и там этот книгопродавец, друг знаменитого библиофила
Рейна, купил самые роскошные, какие только удалось разыскать, издания тех
богословских сочинений, которые дон Чезаре одолжил Фабрицио. Доброму
эконому доставили эти книги и красноречивое письмо, где говорилось, что в
минуты уныния, быть может простительного бедному узнику, он испещрил
нелепыми заметками поля полученных им книг. Поэтому он умоляет дона Чезаре
заменить их в своей библиотеке томами, которые с глубокой признательностью
узник осмеливается преподнести ему.
Фабрицио очень снисходительно именовал "заметками" те бесконечные
излияния, которые он нацарапал на полях толстого тома in folio трудов
святого Иеронима. В надежде, что ему удастся вернуть эту книгу доброму
эконому и получить взамен другую, он вел на ее полях дневник, ежедневно и
весьма подробно записывая все, что с ним происходило в тюрьме; эти великие
события представляли собой не что иное, как восторги -божественной любви-
(эпитет "божественная" заменял другое слово, которое он недерзал
написать!). "Божественная любовь" то повергала узника в глубокое отчаяние,
то дарила ему луч надежды и минуты блаженства, когда он слышал милый
голос, разливавшийся в воздухе. К счастью, все это было написано теми
чернилами, какие он сделал в тюрьме из вина, шоколада и сажи, и дон
Чезаре, только мельком взглянув на его каракули, водворил труды святого
Иеронима на прежнее место в книжном шкафу. Если б он, одну за другой,
прочел эти "заметки на полях", то узнал бы, как однажды узник, думая, что
его отравили, радовался мысли умереть в сорока шагах от покоев самого
дорогого ему в мире создания. Но после его побега эти излияния прочел не
благодушный эконом, а кто-то другой. За возвышенной мыслью "-умереть близ
любимого создания-", выраженной на сто ладов, следовал сонет,где
говорилось, что душа, после жестоких мучении, покинет бренную свою
оболочку, в которой она обитала двадцать три года, но в жажде счастия,
врожденного всем бедным путникам земли, она не вознесется в небо, где
грозный судия дарует ей, быть может, прощение грехов и вечное блаженство
средь сонма ангелов, - нет, она соединится с тем, что ей всего дороже было
в мире, и больше счастия познает в смерти, чем при жизни, найдя его вблизи
темницы, где она страдала.
"И там, - возвещала последняя строка сонета, - я на земле обрел бы
рай".
Хотя Фабрицио называли в Пармской крепости не иначе как гнусным
предателем, нарушившим свой самый священный долг, дон Чезаре был восхищен,
увидев прекрасные книги, доставленные ему от какого-тонезнакомца.
Фабрицио предусмотрительно отправил письмо только через несколько дней
после вручения книг, боясь, что его имя заставит с негодованием возвратить
все присланное. Дон Чезаре ни слова не сказал брату об этом знаке
внимания, ибо одно уже имя Фабрицио приводило коменданта в бешенство; но
после побега узника аббат снова стал задушевным другом своей милой
племянницы, и, так как она в свое время немного училась у него латыни, он
показал ей полученные им великолепные издания, Беглец на это и надеялся.
Клелия вдруг густо покраснела, узнав почерк Фабрицио. Между многими
страницами толстого тома положены были в виде закладок длинные и узкие
полоски желтой бумаги. И вот, с полным правом можно сказать, что среди
пошлых денежных интересов и холодных бесцветных мыслей, наполняющих нашу
будничную жизнь, поступки, вдохновленные истинной страстью, почти всегда
достигают цели, словно их направляет рука благосклонного божества. Клелия,
повинуясь инстинкту и мысли о том, что только и существовало для нее в
мире, попросила у своего дяди старый экземпляр трудов св.Иеронима, чтобы
сравнить его с новым изданием, присланным ему. Сразу рассеялась мрачная
печаль, охватившая ее со дня разлуки с Фабрицио, а как описать ее восторг,
когда на полях старого экземпляра она нашла сонет, о котором мы говорили,
и записки узника, день за днем рассказывавшего о своей любви к ней!
В тот же день она выучила сонет наизусть; она пела его, опершись на
подоконник в своей комнате, глядя на окно опустевшей камеры, где так часто
у нее на глазах вдруг открывалось маленькое отверстие в ставне. Ставень
сняли и отправили в канцелярию трибунала, так как он должен был в качестве
улики фигурировать в глупом судебном процессе, возбужденном Расси против
Фабрицио: его обвиняли в преступном побеге, или, как говорил, усмехаясь,
фискал, -в уклонении от милосердного правосудия великодушного государя-.
Все, что сделала Клелия, вызывало у нее угрызения совести, особенно
жестокие с тех пор, как она стала несчастна. Пытаясь смягчить укоры
совести, она вспоминала обет -никогда больше не видеть Фабрицио-, который
дала мадонне, когда отца ее чуть не отравили, и каждый день она вновь и
вновь повторяла этот обет.
Отец ее заболел после побега Фабрицио и вдобавок чуть не лишился места,
когда разгневанный принц приказал уволить всех тюремщиков башни Фарнезе и
посадить их самих вгородскуютюрьму.Генералаотчастиспасло
заступничество графа Моска, предпочитавшего, чтобы он сидел взаперти на
вышке крепости, чем стал деятельным его соперником и интриговал против
него в придворных кругах.
Две недели, пока было еще неизвестно, не попал ли генерал Фабио Конти в
немилость, он действительно был болен, и тогда Клелия твердо решила
принести жертву, о которой говорила Фабрицио. В деньпразднества,
происходившего в крепости, - а это был, как читатель, может быть, помнит,
и день побега Фабрицио, - Клелия догадалась притвориться больной; хворала
она и на другой день и вообще вела себя так умно, что, кроме тюремщика
Грилло, приставленного надзирать за Фабрицио, никто не подозревал о ее
сообщничестве, а Грилло молчал.
Но лишь только Клелии уже нечего было опасаться, совесть совсем
замучила ее. "Разве есть что-нибудь на свете, - думала она, - чем можно
оправдать преступную дочь, которая предает отца!"
Как-то вечером, проведя почти весь день в слезах и молитве, она
попросила своего дядю, дона Чезаре, пойти вместе с нею к отцу, так как
боялась неистовых припадков его гнева, тем более что по всякому поводу он
поносил и проклинал -подлого изменника- Фабрицио.
Придя к отцу, Клелия осмелилась сказать ему,чтоонавсегда
отказывалась отдать свою руку маркизу Крешенци лишь по той причине, что не
чувствует к нему ни малейшей склонности и уверена, что не найдет в этом
браке ни капли счастья. От таких слов генерал рассвирепел, и Клелии было
нелегко продолжить свою речь. Наконец, она сказала, что если отец,
прельстившись большим состоянием маркиза, считает своим правом дать ей
решительное приказание выйти за него, она готова покориться отцовской
воле. Генерал никак не ожидал такого заключения и сперва очень удивился, а
потом обрадовался.
- Ну вот, - сказал он брату, - теперь уж мне не придется ютиться
где-нибудь на третьем этаже, если я лишусь места из-за дурного поступка
этого сорванца Фабрицио.
Граф Моска, разумеется, громко возмущался побегом "негодяя Фабрицио" и
при случае повторял фразу, придуманную Расси, относительнонизкого
поступка этого, надо сознаться, ничтожного молодого человека, который
уклонился от милосердия государя. Столь остроумная фраза, одобренная
хорошим обществом, совсем не привилась в простом народе. Руководствуясь в
своих суждениях здравым смыслом, он, хотя и считал Фабрицио большим
преступником, все же восхищался его отважной решимостью ринуться с такой
высокой стены. При дворе эта смелость никого не восхищала. Полиция же,
униженная и посрамленная этим побегом, официально заявило, что два десятка
солдат, подкупленных щедрыми подачками герцогини - женщины, проявившей
столь черную неблагодарность, что имя ее теперь всегда произносили со
вздохом, - подставили для Фабрицио четыре связанных между собою лестницы
длиною по сорок пять футов каждая. Фабрицио спустил веревку, к ней
привязали верхнюю лестницу, а ему осталось только подтянуть ее к себе, -
не бог весть какая смелость. Несколько либералов, известныхсвоей
неосторожностью, и в частности, доктор К***, агент, получивший плату из
рук самого принца, добавляли, рискуя скомпрометировать себя, что подлая,
варварская полиция расстреляла восьмерых из двадцати несчастных солдат,
помогавших бежать неблагодарному Фабрицио. После этого его стали порицать
даже настоящие либералы как виновника смерти восьми бедняков солдат,
которых он погубил своей неосмотрительностью. Вот так-то вмелких
деспотиях сводят к нулю ценность общественного мнения.
23
Среди всеобщего неистовства лишь один архиепископ Ландриани оставался
верен своему молодому другу и даже при дворе принцессы осмеливался
напоминать, что по правилу правосудия следует "оберегать слух свой от
всякого предубеждения, дабы выслушать оправдания отсутствующего".
На следующий день после побега Фабрицио многие видные особы получили
довольно плохой сонет, в котором этот побег воспевался как одно из
блестящих деяний нашего века, а Фабрицио уподоблялся ангелу, достигшему
земли на распростертых крыльях. А еще через день вся Парма твердила
другой, дивный сонет. Он написан был в форме монолога, где Фабрицио,
спускаясь по веревке, говорит о различных событиях своей жизни. Двумя
великолепными строфами этот сонет возвысил его в общественном мнении: все
знатоки сразу узнали стиль Ферранте Палла.
Но мне сейчас необходим эпический стиль: где мне найти краски, чтобы
живописать потоки негодования, вдруг затопившие всеблагонамеренные
сердца, когда стала известна такая невероятная дерзость, как иллюминация в
замке Сакка? Все громогласно возмущались герцогиней; даже подлинные
либералы нашли, что это просто варварство с ее стороны: она повредила тем
несчастным, которые сидели в тюрьмах как "подозрительные", и совершенно
напрасно озлобила сердце монарха. Граф Моска заявил, что прежним друзьям
герцогини ничего не остается как забыть о ней. Дружный хор хулителей не
умолкал, и какой-нибудь заезжий иностранец был бы изумлен непреклонностью
общественного мнения. Но в этой стране, где умеют ценить радость мести,
иллюминация и чудесный праздник, устроенный в парке более чем для шести
тысяч крестьян, имели бурный успех. Все в Парме твердили, что герцогиня
велела раздать крестьянам тысячу цехинов, и этим объясняли довольно
суровый прием, оказанный тридцати жандармам, которых полиция, по своей
глупости, послала в эту деревушку через сутки с лишним после пышного
торжества и похмелья, последовавшего за ним. Жандармы, встреченные градом
камней, обратились в бегство, двое из них свалились с седла и были брошены
в По.
А что касается происшествия с водоемом во дворце Сансеверина, то его
почти и не заметили. Ночью бассейн "прорвало", и вода затопила несколько
улиц - одни больше, другие меньше, а наутро можно было подумать, что это
лужи от дождя. Сообразительный Лодовико разбил стекло в одном из окон
дворца, и неприятность приписали забравшимся ворам. Обнаружили даже
небольшую лестницу. ТолькографМоскараспозналвовсемэтом
изобретательность своей подруги.
Фабрицио твердо решил при первой же возможности возвратиться в Парму;
он послал с Лодовико длинное письмо архиепископу, а затем этот верный
слуга сдал на почту в первой пьемонтской деревушке Саннадзаро, к западу от
Павии, ответ почтенного прелата своему юному питомцу - пространное
послание, написанное по-латыни. Мы добавим сейчас одну подробность,
которая, как и многие другие, покажется, вероятно, излишней в тех странах,
где уже не нужны подобные предосторожности. В письмах, предназначавшихся
для Фабрицио дель Донго, имя его никогда не упоминалось; все они были
адресованы Лодовико Сан-Микели в швейцарский город Локарно или пьемонтскую
деревню Бельджирате. Конверт делали из грубой бумаги, кое-как запечатывали
его сургучом, адресписалинеразборчивымикаракулями,иногдас
добавлениями, достойными какой-нибудь кухарки; все письма были помечены
Неаполем, а указанная дата на шесть дней опережала подлинную.
Из пьемонтской деревни Саннадзаро, близ Павии, Лодовико весьма спешно
возвратился в Парму: Фабрицио возложил на него важнейшее поручение, обязав
его во что бы то ни стало доставить Клелии Конти шелковый платочек, на
котором был напечатан сонет Петрарки. Правда, в этом сонете одно слово
было заменено другим. Клелия нашла платочек на столе в своей комнате через
два дня после того, как выслушала благодарственные излияния маркиза
Крешенци, заявившего, что отныне он счастливейший из смертных. Излишне
говорить, какое смятение вызвал в ее сердце этот нежданный знак памяти и
постоянства.
Лодовико поручено было также разузнать как можно подробнее, что
происходит в крепости. Именно он и сообщил Фабрицио печальную весть, что
женитьба маркиза Крешенци, очевидно, дело решенное: почти каждый день он
устраивает в крепости какое-либо празднество в честь Клелии. Самым
убедительным признаком близкой свадьбы было то, что маркиз Крешенци, при
всем своем богатстве человек весьма скупой,какэтосвойственно
состоятельным людям в Северной Италии, тратил теперь огромные деньги на
убранство своего дома, хотя собирался взять за себя бесприданницу. Это
соображение, обидное для тщеславного генерала Конти, прежде всего пришло
на ум его соотечественникам, и он поспешил купить поместье, заплатив за
него наличными больше трехсот тысяч франков. Но у него самого гроша за
душой не было, и деньги, очевидно, дал маркиз. Зато генерал мог объявить,
что дает это поместье в приданое за дочерью. Однако расходы по составлению
купчей и других актов, превышавшие двенадцать тысяч франков, показались
маркизу Крешенци, человеку весьма рассудительному, нелепыми тратами. Он,
со своей стороны, заказал в Лионе великолепные штофные обои, по рисункам
знаменитого болонского художника Паладжи; узоры ихласкаливзгляд
превосходно подобранными оттенками цветов. Эти ткани должны были украшать
стены семнадцати гостиных маркиза в нижнем этаже его дворца; на них были
изображены те или иные фигуры, составляющие герб древнего рода Крешенци,
который, как это всему миру известно, ведет свое начало с 985 года - от
прославленного римского консула Кресценция (*91). Штофные обои, каминные
часы и люстры обошлись, с доставкой их в Парму, более трехсот пятидесяти
тысяч франков; зеркала, которые добавили к прежним, имевшимся во дворце,
стоили двести тысяч. За исключением двух зал, украшенных знаменитыми
творениями Пармиджанино, величайшего из пармских художников, уступающего
лишь божественному Корреджо, все покои второгоитретьегоэтажа
расписывали теперь фресками знаменитые художники Флоренции, Рима и Милана.
Великий шведский скульптор Фокельберг, Тенерани из Рима и Маркези из
Милана уже год трудились над десятью барельефами, запечатлевшими десять
достославных подвигов Кресценция, поистине великого мужа. В большинстве
комнат роспись на плафонах также аллегорически изображала его жизнь.
Особое восхищение вызывала та картина, где миланский художник Гайец
изобразил, как в Елисейских Полях (*92) Кресценция встречают Франческо
Сфорца, Лоренцо Великолепный (*93), король Роберт, трибун Кола ди Риенци
(*94), Макиавелли, Данте и другие великие люди средневековья. Восхищение
этими избранными умами рассматривалось как насмешка над людьми, стоявшими
теперь у власти.
Описание всех этих деталей великолепного убранства, так занимавших
пармских аристократов и буржуа, пронзило сердце нашего героя, когда он
прочел простодушно-восторженный рассказ о них в письме на двадцати
страницах, котороеЛодовикопродиктовалтаможенномучиновникув
Казаль-Маджоре.
"А я так беден! - думал Фабрицио. - Всего лишь четыре тысячи ливров
доходу! Поистине, дерзость с моей стороны любить Клелию Конти, ради
которой совершают все эти чудеса"!
Но в конце письма Лодовико собственноручно приписал корявым своим
почерком, что как-то вечером он встретил Грилло, бывшего тюремщика
Фабрицио; беднягу самого посадили в тюрьму, но потом выпустили, и теперь
он, видимо, прячется. Он попросил Христа ради цехин; Лодовико дал ему от
имени герцогини четыре цехина. Всего выпущено на свободу двенадцать бывших
тюремщиков, и они собираются устроить праздник поножовщины (trattamento di
cortellate) новым тюремным сторожам, своим преемникам, если удастся
подстеречь их за стенами крепости. Грилло говорит, что почти каждый божий
день в крепости дают серенады, что синьорина Клелия Конти очень бледна,
часто хворает и -прочее и тому подобное-. Это нелепое выражение побудило
Фабрицио послать с обратной почтой приказ Лодовико немедленно возвратиться
в Локарно. Лодовико приехал, и подробности, которые он сообщил устно, еще
более опечалили Фабрицио.
Легко представить себе, как весело было с ним бедной герцогине; он
предпочел бы умереть под пыткой, чем произнести при ней имя Клелии Конти.
Герцогиня ненавидела Парму, а Фабрицио все, что напоминало об этом городе,
казалось возвышенным и умилительным.
Герцогиня, больше чем прежде, думала о мести: ведь она была так
счастлива до злополучной смерти Джилетти. А какова ее жизнь теперь! Она с
нетерпением ждала ужасного события, но не смела проронить о нем ни слова
Фабрицио. А еще недавно, сговариваясь с Ферранте, она рисовала себе, как
обрадуется Фабрицио, услышав от нее, что когда-нибудь он будет отомщен.
Теперь читатель может хоть отчасти судить, насколько радостны были встречи
герцогини с Фабрицио: почти всегда они проходили в мрачном молчании. И,
словно желая увеличить приятность таких отношений, герцогиня поддалась
соблазну сыграть злую шутку с племянником, слишком дорогим ее сердцу.
Граф писал ей почти ежедневно и, видимо, посылал письма с нарочным, как
в дни их любви: на конвертах всегда стоял штемпелькакого-нибудь
швейцарского городка. Бедняга всячески старался не выражать слишком явно
свою любовь и в письмах чем-нибудь развлечь герцогиню, но она едва
пробегала их рассеянным взглядом. Увы, к чему женщине верность прежнего
возлюбленного, к которому она чувствует только уважение, когда сердце ее
терзает холодность любимого! За два месяца герцогиня ответила графу лишь
один раз и лишь для того, чтобы поручить ему позондировать почву: узнать,
будет ли принцессе приятно получить от нее письмо последерзкого
фейерверка в Сакка. В письме, которое граф должен был передать, если
найдет это уместным, она просила принцессу сделать маркиза Крешенци своим
камергером, так как должность эта была вакантна, и выражала желание, чтобы
этим назначением была ознаменована его женитьба. Письмо герцогини было
шедевром придворного эпистолярного стиля:нежнейшаяпочтительность,
изысканная форма выражений и ни единого слова, которое могло бы показаться
хотя бы отдаленным намеком на что-либонеприятноепринцессе.Не
удивительно, что ответ на это письмо был преисполнен сердечной дружбы,
тяжко страдающей от разлуки:
"Ни я, ни мой сын, - писала принцесса, - не провели ни одного
сколько-нибудь сносного вечера со времени вашего внезапного отъезда.
Дорогая герцогиня, неужели вы уже позабыли, что только благодаря вам мне
предоставлено право совещательного голоса при назначении моих придворных
чинов? Вы как будто считаете себя обязанной указывать основания для вашей
просьбы приблизить маркиза Крешенци к моему двору, но мневполне
достаточно одного вашего желания. Маркиз получит это место, если я имею
хоть некоторую власть, но в сердце моем, милая герцогиня, первое место
навсегда отдано вам. Мой сын говорит о вас в таких же точно выражениях,
хотя это несколько смелые слова в устах юноши двадцати одного года. Он
просит вас прислать ему образцы минералов, имеющихся в долине Орты, близ
Бельджирате. Надеюсь, вы часто будете писать мне; адресуйте письма графу,
который по-прежнему "ненавидит" вас, и я больше всего люблю его за это.
Архиепископ также верен вам. Все мы надеемся скоро увидеть вас: помните,
что это просто необходимо! Маркиза Гислери, моя старшая статс-дама,
собирается перейти из земной юдоли в лучший мир; эта бедная женщина
доставила мне много неприятностей и даже тут огорчает меня, умирая очень
не во-время; ее болезнь заставила меня вспомнить, чье имя я с таким
удовольствием поставила бы вместо ее имени, если б только ради меня
согласилась пожертвовать своей независимостью та необыкновенная женщина,
которая покинула нас, унеся с собою всю радость моего маленького двора", и
т.д. и т.д.
Итак, герцогиня ежедневно встречалась с Фабрицио, хорошо сознавая, что
она, по мере своих сил, постаралась ускорить брак, который приведет его в
отчаяние. И случалось, что они по четыре-пять часов катались вместе в
лодке по озеру, не перемолвившись ни одним словом. Фабрицио был исполнен
искренней приязнью к ней, но все его помыслы были о другой, а для
герцогини его наивная, простая душа совсем не находила слов. Она это
видела и жестоко страдала.
Мы забыли сказать в свое время, что герцогиня сняла дом в Бельджирате,
живописном уголке, вполне оправдывающем свое название, - красивая излучина
озера. Из застекленной двери гостиной герцогиня могла сразу спуститься к
лодке. Лодку она купила самую простую, но вместо четырех необходимых для
нее гребцов наняла двенадцать - по одному из каждой окрестной деревни.
Однажды, выехав в третий или четвертый раз со всеми этими тщательно
подобранными людьми на середину озера, она приказала им перестать грести.
- Я всех вас считаю своими друзьями, - сказала она, - и хочу вам
доверить тайну. Мой племянник Фабрицио бежал из тюрьмы, и, может быть, с
помощью предательства его снова попытаются схватить, даже на берегах
вашего озера, в вольном краю. Будьте начеку, предупреждайте меня обо всем,
что узнаете. Я разрешаю вам входить в мою комнату днем и ночью.
Гребцы ответили восторженно: она обладала даром внушать любовь к себе.
Но она вовсе не думала, что Фабрицио грозит такого рода опасность, и
принимала предосторожности ради себя самой, - раньше, до рокового приказа
открыть водоем во дворце Сансеверина, ей и в голову бы это не пришло.
Она предусмотрительно поселила Фабрицио в порту Локарно; каждый день он
навещал ее или же она сама отправлялась к нему, на швейцарский берег.
Насколько приятны были эти свидания, говорит следующее обстоятельство:
маркиза с обеими дочерьми дважды приезжала повидаться с ними, и им было
легче в присутствии чужих, - ведь, несмотря на узы кровного родства, можно
назвать чужими даже своих близких, если они ничего не знают о самом для
нас главном и встречаются с нами только раз в год.
Однажды вечером герцогиня была у Фабрицио в Локарно вместе с его
матерью и сестрами. Местный викарий и каноник пришли засвидетельствовать
дамам свое почтение; викарий, который состоял пайщиком одного торгового
дома и всегда знал все новости, вдруг сказал:
- Представьте, умер пармский принц!
Герцогиня страшно побледнела, и у нее едва хватило решимости спросить:
- Рассказывают какие-нибудь подробности?
- Нет, - ответил викарий. - Известно только, что он умер. Но это
совершенно достоверно.
Герцогиня посмотрела на Фабрицио. "Я сделала это ради него, - мысленно
сказала она. - Я сделала бы и что-нибудь хуже, в тысячу раз хуже, а он
сидит передо мной такой равнодушный и думает о другой".
Перенести эту ужасную мысль было свыше ее сил, - она упала в глубокий
обморок. Все всполошились, старались привести ее в чувство; но, очнувшись,
она заметила, что Фабрицио встревожен менее, чем викарий и каноник; он был
в задумчивости, как всегда.
"Он мечтает вернуться в Парму, - подумала герцогиня, - и, вероятно,
надеется, что ему удастся расстроить свадьбу Клелии с маркизом. Но я сумею
этому помешать". Потом, вспомнив о священниках, она поспешила сказать:
- Это был мудрый государь! Напрасно на него клеветали. Какая тяжелая
утрата для нас! - Священники распрощались и ушли, а герцогиня, чтобы
остаться одной, объявила, что ляжет в постель.
"Разумеется, - думала она, - благоразумнее всего не возвращаться сейчас
в Парму, а подождать месяц или два. Но я чувствую, что мне не выдержать, я
слишком страдаю здесь. Эта постояннаязадумчивостьФабрицио,это
молчание!.. Нет, видеть его таким - невыносимое мученье для сердца. Разве
могла я думать, что буду томиться скукой, катаясь с ним в лодке по этому
дивному озеру, да еще в такие дни, когда ради него, чтобы отомстить за
него, я совершила то, о чем и сказать немыслимо. После этого мне не
страшна даже смерть. Вот расплата за восторженную детскую радость, которую
я изведала, когда Фабрицио вернулся в Парму из Неаполя!.. А стоило мне
тогда сказать только одно слово, и все было бы решено: сблизившись со
мною, он, может быть, и не подумал бы о какой-то девчонке... Но я не могла
произнести это слово. Это было бы гадко, отвратительно. И вот теперь она
восторжествовала. Что ж, это естественно. Ей двадцать лет, а я вдвое
старше, и я так изменилась от забот, я больна!.. Нет, надо умереть, надо
кончить! Сорокалетняя женщина может быть мила лишь тем мужчинам, которые
любили ее в дни молодости. Мне теперь остались только утехи тщеславия, а
стоит ли из-за этого жить? Тем более надо ехать в Парму, повеселиться.
Если все обернется плохо, меня казнят. А что тут страшного? Великолепная
смерть! И только перед казнью, в самую последнюю минуту я скажу Фабрицио:
"Неблагодарный! Это из-за тебя!.." Да, только в Парме я могу чем-нибудь
заполнить конец моей жизни. Я буду там самой знатной дамой. Какое было бы
счастье, если б я могла радоваться теперь своей славе, которая когда-то
так огорчала маркизу Раверси! В те дни, чтобы увидеть свое счастье, мне
стоило только посмотреть в глаза завистников... Но хорошо, что самолюбие
мое не будет страдать: кроме графа, пожалуй, никто не угадает, что
оборвало жизнь моего сердца. Я буду любить Фабрицио, буду преданно служить
его счастью, но нельзя же, чтобы он расстроил брак Клелии и в конце концов
женился на ней... Нет, этому не бывать!"
Как раз при этих словах печального монолога герцогини в доме послышался
громкий шум.
"Ну вот! - подумала она. - Арестовать меня пришли. Ферранте поймали, и
он проговорился. Что ж, тем лучше! Теперь у меня есть занятие. Буду
защищать свою голову. Прежде всего - не даваться им в руки".
И герцогиня, полураздетая, бросилась в сад. Она уже хотела было
перелезть через невысокую ограду и убежать в поле, но увидела, что в
спальню кто-то вошел. Она узнала Бруно, доверенного слугу графа; с ним
была ее горничная. Герцогиня тихо подошла к застекленной двери. Бруно
рассказывал горничной, что он весь изранен. Тогда она переступила порог.
Бруно бросился к ее ногам, умоляя, чтобы она не говорила графу, в какой
поздний час он явился к ней.
- Тотчас же после смерти принца, - добавил он, - граф отдал приказ по
всем почтовым станциям не давать лошадей никому из пармских подданных. Сам
я выехал на графских лошадях; через По переправился на пароме, а когда
стал подниматься на берег, экипаж опрокинулся, разбился, весь поломался, а
я так расшибся, что не мог ехать верхом, и вот запоздал...
- Хорошо, - сказала герцогиня. - Сейчас три часа утра. Я скажу, что вы
добрались сюда еще в полдень. Только смотрите, не выдавайте меня.
- Спасибо за вашу доброту, синьора.
Политика в литературном произведении - это, как выстрел из пистолета
посреди концерта: нечто грубое, но властно требующее к себе внимания.
Нам придется сейчас говорить о делах весьма некрасивых, и по многим
причинам мы предпочли бы умолчать о них, но вынуждены затронуть эти
события, ибо они относятся к нашей теме, поскольку разыгрываются в сердцах
наших героев.
- Но, боже мой, отчего же умер государь? - спросила герцогиня у Бруно.
- Он охотился на перелетных птиц в болотах, по берегу По, в двух лье от
Сакка, и провалился в яму, прикрытую травой; он был весь в поту, а тут
сразу продрог от холодной воды. Его перенесли в уединенный крестьянский
домик, и там он через несколько часов умер. Говорят, что умерли еще двое:
господин Катена и господин Бороне, и будто бы все несчастье произошло
оттого, что у хозяйки медные кастрюли покрылись зеленью, а в них сварили
завтрак... А горячие головы, якобинцы, рассказывают, что им выгоднее...
Толкуют об отраве. Я только знаю, что мой приятель Тото, придворный
фурьер, чуть не помер, но его спас какой-то добрый человек. Нищий, а
хорошо понимает в медицине, - давал ему какие-то диковинные лекарства. Да
уж о смерти принца больше никто и не говорит: по совести сказать, он
жестокий был человек. Когда я уезжал из города, на улицах собирался народ
- грозились на клочки растерзать главного фискала Расси; другие двинулись
к крепости - хотели, говорят, поджечь ворота и выпустить заключенных. А
Фабио Копти будто бы приказал стрелять из пушек. А кто говорит, что
крепостные канониры подмочили порох, чтобы не убивать своих. Но интереснее
всего вот что: в Сандоларо, когда лекарь перевязывал мне раненую руку,
проезжий человек из Пармы рассказывал, что на улице поймали знаменитого
Барбоне, писца из крепости, избили его и повесили на дереве у крепостных
ворот. Народ двинулся к дворцовым садам. Хотели разбить статую принца, а
граф вызвал батальон лейб-гвардии, выставил его перед статуей и велел
сказать народу, что всякий, кто войдет в сад, живым оттуда не выйдет.
Народ испугался. И вот еще удивительное дело: этот приезжий из Пармы
(оказалось, он бывший жандарм) все твердил, что граф надавал пинков
генералу П., командиру лейб-гвардии, сорвал с него эполеты и приказал двум
стрелкам вывести его из сада.
- Узнаю графа! - воскликнула герцогиня в порыве радости, которой никак
не могла бы ожидать от себя за минуту до этого. - Он не допустит, чтобы
оскорбили нашу принцессу. Этот генерал П. из преданности к законным
государям не пожелал служить "узурпатору", меж тем как граф, человек не
столь щепетильный, проделал всю испанскую кампанию, - за это его часто
корили при дворе.
Герцогиня распечатала письмо графа, но сто раз прерывала чтение,
засыпая Бруно вопросами.
Письмо было очень забавное: граф излагал события в самых мрачных
выражениях, но в каждом его слове просвечивала живейшая радость; он
избегал подробностей, касающихся смерти принца, изакончилписьмо
следующими строками:
"Ты, несомненно, скоро возвратишься, дорогой мой ангел, но советую тебе
подождать день-другой: надеюсь, принцесса пошлет за тобою сегодня или
завтра курьера. Возвращение твое должно быть не менее великолепно, чем
смелый твой отъезд. А злодея, укрывшегося близ тебя, я твердо рассчитываю
предать суду двенадцати судей, созванных извсехокруговнашего
государства. Но чтобы покарать по заслугам этого изверга, мне сначала надо
наделать папильоток из прежнего приговора, если только он существует".
Затем граф, очевидно, распечатал письмо и приписал следующее:
"События приняли неожиданный оборот. Только что роздал патроны двум
гвардейским батальонам. Иду в сражение и по-настоящему заслужу прозвище
-Жестокий-, которым уже давно наградили меня либералы. Генерал П., старая
мумия, осмелился говорить в казарме, что надо вступить в переговоры с
взбунтовавшимся народом. Пишу тебе посреди улицы. Иду сейчас во дворец, и
туда проникнут только через мой труп. Прощай! Если придется умереть -
умру, как жил: боготворя тебя, -несмотря ни на что-. Не забудь взять
триста тысяч франков, положенных на твое имя в лионском банке Д...
Явился бедняга Расси, бледный как полотно и без парика. Тыи
представить себе не можешь, какая у него физиономия! Народ во что бы то ни
стало хочет его повесить. Какаянесправедливость!Онзаслуживает
четвертования. Он спрятался у меня во дворце, потом побежал за мной по
улице. Не знаю, право, что с ним делать... Не хочется вести его во дворец
принца, - это значит направить туда волну возмущения. Ф. может убедиться,
что я люблю его, - прежде всего я сказал Расси: "Отдайте мне приговор по
делу синьора дель Донго и все решительно копии с него. И скажите
беззаконникам-судьям, виновникам этого бунта, что я их всех повешу так же,
как и вас, любезнейший, если они хоть пикнуть посмеют об этом приговоре.
Помните, он никогда не существовал". Ради Фабрицио посылаю сейчас для
охраны архиепископа роту гренадеров. Прощай, дорогой ангел! Дворец мой
сожгут, и я лишусь твоих прелестных портретов. Бегу во дворец. Разжалую
этого мерзавца генерала П. Он верен своей натуре и низко льстит народу,
как льстил прежде покойному принцу. Все наши генералы трясутся от страха.
Придется, пожалуй, назначить себя самого главнокомандующим".
Герцогиня с некоторым злорадством не послала разбудить Фабрицио. Она
испытывала к графу чувство восхищения, весьма похожее на любовь. "В
сущности, если поразмыслить хорошенько, - думала она, - мне надо выйти за
него замуж". Она тотчас же написала ему об этом и отправила письмо с одним
из своих слуг. В эту ночь герцогине совсем некогда было думать о своих
несчастьях.
На другой день около полудня она увидела лодку с десятью гребцами,
стрелой летевшую по озеру. Вскоре и она и Фабрицио разглядели в лодке
человека, одетого в ливрею служителей принца Пармского. Действительно, это
был один из его курьеров. Не успев еще выскочить на берег, он крикнул
герцогине: "Бунт усмирили!" Курьер передал ей несколько писем от графа,
очень милое письмо от принцессы и написанный на пергаменте рескрипт принца
Ранунцио-Эрнесто V о пожаловании ей титула герцогини Сан-Джованни и звания
старшей статс-дамы вдовствующей принцессы. У молодого принца, знатока
минералогии, которого она считала дураком, достало ума написать ей
короткое письмо, заканчивавшееся почти объяснением в любви. Записка
гласила:
"Граф говорит, герцогиня, что он доволен мною, хотя я всего-навсего был
рядом с ним во время перестрелки, и подо мной ранили лошадь; из-за таких
пустяков подняли великий шум, и, право, мне очень хочетсятеперь
участвовать в настоящем сражении, но только не против моих подданных. Я
всем обязан графу: мои генералы никогда не бывавшие на войне, перетрусили,
как зайцы; кажется, двое-трое из них убежали в Болонью. С тех пор как
великое и прискорбное событие привело меня к власти, ничего я не
подписывал с таким удовольствием, как рескрипт о назначении вас старшей
статс-дамой моей матушки. Кстати, мы оба с нею вспомнили, что однажды вы
восхищались красивым видом, который открывается из palazetto Сан-Джованни,
некогда принадлежавшем Петрарке, - по крайней мере так утверждают. И вот
матушка решила подарить вам это небольшое поместье, а я, не зная, что
подарить вам, и не смея предложить вам все то, над чем вы уже являетесь
владычицей, сделал вас герцогиней моей страны: не знаю, известно ли вам,
что Сансеверина - римские герцоги. Я пожаловал орденскую звезду нашему
почтенному архиепископу, проявившему твердость духа, редкостнуюдля
семидесятилетнего старца. Надеюсь, вы не разгневаетесь на меня за то, что
я вернул всех изгнанных придворных дам. Мне сказали, что теперь перед
своей подписью я должен всегда ставить: -сердечно благосклонный-. Какая
досада, что меня заставляют расточать подобные заверения, которые я
совершенно искренне приношу только вам!
Сердечно благосклонный к вам, Ранунцио-Эрнесто".
Кто не понял бы по тону этого письма, что герцогиню ждут высочайшие
милости? Тем более странными показались ей новые письма графа, которые она
получила через два часа. Не вдаваясь ни в какие подробности, он советовал
ей отсрочить на несколько дней возвращение в Парму и написать об этом
принцессе, сославшись на нездоровье. Однако герцогиня и Фабрицио выехали в
Парму тотчас же после обеда. Герцогиня, хоть она не признавалась себе в
этом, спешила туда, чтобы ускорить брак маркиза Крешенци, а Фабрицио
жаждал увидеть Клелию; всю Дорогу он безумствовал от счастья и вел себя,
по мнению его тетушки, чрезвычайно смешно. Втайне он замышлял похитить
Клелию, даже против ее воли, если не будет иного средства расстроить ее
брак.
Путешествие герцогини и ее племянника было очень веселым. На последней
почтовой станции перед Пармой они сделали короткую остановку, и Фабрицио
переоделся в духовное платье, - обычно же он одевался в простой черный
костюм, как будто носил траур. Когда он вошел в комнату герцогини, она
сказала ему:
- Знаешь, в письмахграфачувствуетсячто-топодозрительное,
необъяснимое. Послушайся меня, подожди здесь несколько часов. Как только я
поговорю с нашим великим министром, я немедленно пришлю за тобой курьера.
Фабрицио стоило немалых усилий последовать этому благоразумному совету.
Граф встретил герцогиню, которую уже называл своей женой, с восторженной
радостью, достойной пятнадцатилетнего юноши. Долгое время он и говорить не
хотел о политике, а когда, наконец, пришлось подчиниться холодному
рассудку, сказал:
- Ты очень хорошо сделала, что помешала Фабрицио вернуться открыто: у
нас тут реакция в полном разгаре. Угадай, какого коллегу дал мне принц, -
кого он назначил министром юстиции? Расси, дорогая моя, того самого Расси,
которого в дни великих событий я вполне справедливо третировал как
последнюю дрянь. Кстати, предупреждаю тебя, что у нас тут все постарались
замять. Если ты заглянешь в нашу газету, то узнаешь, что некий Барбоне,
писец из крепости, умер от ушибов, упав из экипажа. А шестьдесят с лишним
бездельников, в которых я приказал стрелять, когда они бросились на статую
принца в дворцовом саду, отнюдь не убиты, а благополучно здравствуют, но
только отправились путешествовать. Граф Дзурла, министр внутренних дел,
лично побывал в доме каждого из этих злосчастных героев, дал по пятнадцати
цехинов их семьям или друзьям и приказал говорить,чтопокойник
путешествует, весьма решительно пригрозив тюрьмой, если только посмеют
заикнуться, что он убит. Из министерства иностранных дел специально послан
человек в Милан и Турин договориться с журналистами, чтобы они ничего не
писали о -печальном событии-, - такой у нас установлен термин; человек
этот должен также поехать в Лондон и в Париж и дать там во всех газетах
почти официальные опровержения всем возможным толкам о происходивших у нас
беспорядках. Второго чиновника направили в Болонью и Флоренцию. Я только
плечами пожал.
Забавно, однако, - я в мои годы пережил минуту энтузиазма, когда
выступал с речью перед гвардейцами и срывал эполеты с этого труса,
генерала П. В то мгновение я без колебаний отдал бы жизнь за принца...
Признаюсь теперь, что это был бы весьма глупый конец. Молодой государь,
при всей своей доброте, охотно дал бы сто экю, лишь бы я заболел и умер;
он еще не решается предложить мне подать в отставку, но мы разговариваем
друг с другом чрезвычайно редко, и я посылаю ему уйму докладных записок -
такой порядок я ввел при покойном принце, после заключения Фабрицио в
крепость. К слову сказать, мне не пришлось наделать папильоток из
приговора Фабрицио по той простой причине, что мерзавец Расси не отдал мне
этого документа. Вы правильно поступили, помешавФабрициооткрыто
вернуться сюда. Приговор все еще остается в силе. Правда, не думаю, что
Расси сейчас дерзнет арестовать нашего племянника, но весьма возможно, что
недели через две он осмелеет. Если Фабрицио так жаждет вернуться в Парму,
пусть поселится у меня в доме.
- Но что за причина всех этих перемен? - изумленно воскликнула
герцогиня.
- Принца убедили, что я вообразил себя диктатором и спасителем родины и
намерен командовать им, как ребенком; мало того: говоря о нем, я будто бы
произнес роковые слова: "-это ребенок-". Возможно, я так и сказал, - в тот
день я был в экзальтации; так, например, он мне показался чуть ли не
героем, оттого что не очень испугался ружейных выстрелов, хотя слышал их
впервые в жизни. Ему нельзя отказать в уме, и держится он гораздо лучше,
чем отец: словом, я готов где угодно сказать, что сердце у него честное и
доброе, но это искреннее юное сердце сжимается от негодования, когда ему
говорят о каком-нибудь подлом поступке, и он полагает, что тот, кто
замечает такие дела, сам тоже подлец. Вспомните, какое воспитанна он
получил!..
- Ваше превосходительство, вам нужно было помнить, что когда-нибудь он
станет государем, и приставить к нему воспитателем умного человека.
- Во первых, мы имеем плачевный пример: маркиз де Фелино, мой
предшественник, пригласил аббата Кондильяка (*95), и тот сделал из своего
воспитанника сущего болвана. Он только и знал, что участвовал в церковных
процессиях, а в тысяча семьсот девяносто шестом году не сумел договориться
с генералом Бонапартом, который утроил бы его владения. Во-вторых, я
никогда не думал оставаться министром десять лет подряд. А за последний
месяц мне все здесь так опротивело, что я хочу только собрать миллион, а
потом бросить на произвол судьбы этот бедлам, который я спас. Если б не я,
Парма на два месяца обратилась бы в республику, а поэт Ферранте Палла был
бы диктатором в ней.
При имени Ферранте герцогиня покраснела: граф ничего не знал.
- Мы скоро вернемся к обычаям монархии восемнадцатого века: духовник и
фаворитка. В сущности принц любит только минералогию и, пожалуй, вас,
синьора. С тех пор как он взошел на престол, его камердинер, у которого
брат, после девятимесячной службы, произведен, по моему требованию, в
капитаны, камердинер этот, позвольте вам сказать, усердно внушает принцу,
что он - счастливейший из людей, потому что его профиль чеканят теперь на
золотых монетах. Такая прекрасная мысль привела за собою скуку. И вот
принцу нужен адъютант, избавитель от скуки. Но даже за миллион, за
желанный миллион, необходимый нам с вами для приятной жизни в Неаполе или
в Парме, я не соглашусь развлекать его высочество и проводить с ним по
четыре, по пять часов в день. К тому же я умнее его, и через месяц он
будет считать меня чудовищем.
Покойный принц был зол и завистлив, но он как-никак побывал на войне,
командовал войсками, и это дало ему некоторую закалку, у него все-таки
были задатки монарха, и при нем я мог быть министром, плохим или хорошим,
но министром. А при его сыне, человеке порядочном, простодушном и
по-настоящему добром, я должен быть только интриганом. Мне в этом
приходится соперничать с самой последней бабенкой при дворе, и я оказался
очень слабым соперником, так как пренебрегаю множеством необходимых
мелочей. Третьего дня, например, одна из бельевщиц, которые каждое утро
разносят чистые полотенца по дворцовым покоям, вздумала потерять ключ от
одного из английских бюро принца. И его высочество отказался заниматься
всеми делами, по которым были представлены доклады, запертые в этом бюро.
Конечно, ему за двадцать франков вынули бы доски из дна ящика или
подобрали ключ к замку, но Ранунцио-Эрнесто Пятый сказал мне, что нельзя
прививать дворцовому слесарю дурные привычки.
До сих пор он совершенно неспособен три дня сряду придерживаться одного
решения. Родись этот молодой принц просто маркизом и будь у него
состояние, он оказался бы самым достойным человеком при своем дворе,
подобии двора Людовика Шестнадцатого. Но как этому набожному простаку
избежать всяких хитрых ловушек, которыми его окружают? Поэтому салон
вашего недруга, маркизы Раверси, еще никогда не был столь могущественным,
как теперь; и там сделали открытие, что хоть я и приказал стрелять в народ
и решился бы скорее перебить три тысячи человек, если понадобится, чем
позволить оскорбить статую принца, прежнего моего государя, - все же я
неистовый либерал, добиваюсь конституции, и тому подобный вздор. "Эти
безумцы кричат о республике, они хотят помешать нам пользоваться благами
лучшей из монархий..." Словам, сударыня, мои враги объявили меня теперь
главой либеральной партии, а вы - единственная моя соратница, кого принц
еще не лишил своего благоволения.Архиепископ,человекнеизменно
порядочный, весьма осторожно напомнил однажды о том, что было сделано мною
в "злосчастный день", и за это попал в немилость. День этот не называли
"злосчастным", пока наличие бунта было бесспорной истиной; на следующее
утро принц даже сказал архиепископу, что пожалует меня герцогом, для того
чтобы вы не променяли свой титул на низший, выйдя за меня замуж. А теперь,
думается мне, сделают графом этого подлеца Расси, которого я произвел в
дворяне за то, что он продавал мне секреты покойного принца. При таком
возвышении Расси я буду играть глупейшую роль.
- А бедненький принц попадет впросак.
- Разумеется. Но ведь он -повелитель-, и через две недели никто не
посмеет смеяться над ним. Итак, дорогая, нам с вами, как игрокам в
трик-трак, надо "выйти из игры". Удалимся.
- Но ведь мы будем очень небогаты.
- В сущности ни вам, ни мне не нужна роскошь. Дайте мне местечко в
вашей ложе, в неаполитанском театре Сан-Карло, дайте мне верховую лошадь,
и я буду вполне доволен. Больше или меньше роскоши - не от этого будет
зависеть наше с вами положение в обществе, а от того, что местные умники
всячески будут добиваться чести и удовольствия прийти к вам на чашку чая.
- А что произошло бы, - спросила герцогиня, - если бы в "злосчастный
день" вы держались в стороне, как будете, надеюсь, держаться впредь?
- Войска шли бы заодно с народом, три дня длились бы пожары и резня
(ведь только через сто лет республика в этой стране не будет нелепостью),
затем две недели - грабежи, и так тянулось бы до тех пор, пока два-три
полка, присланных из-за границы, не положили бы всему конец. В тот день
среди народа был Ферранте Палла, как всегда отважный и неукротимый; вместе
с ним, очевидно, действовала дюжина его друзей. Расси состряпает из этого
великолепный заговор. Хорошо известно, что Ферранте, хотя он и был одет в
невообразимые отрепья, раздавал золото целыми пригоршнями.
Герцогиня, возбужденная всеми этими вестями, немедленно отправилась во
дворец благодарить принцессу.
Когда она вошла в приемную, дежурная фрейлина вручила ей золотой
ключик, который полагалось носить у пояса как знак высших полномочий во
дворцовых покоях, отведенных для принцессы. Клара-Паолинапоспешила
отослать всех и, оставшись наедине с герцогиней, некоторое время упорно
избегала объяснений и говорила только намеками. Герцогиня, не понимая, что
все это значит, отвечала весьма сдержанно. Наконец, принцесса расплакалась
и, бросившись в объятия своего друга, воскликнула:
- Опять начинаются для меня горькие дни. Сын будет обращаться со мной
еще хуже, чем муж!
- Я этого не допущу, - с горячностью ответила герцогиня. - Но прежде
всего соблаговолите, ваше высочество, принять от меняпочтительные
изъявления моей глубокой признательности.
- Что вы этим хотите сказать? - тревожно спросила принцесса, боясь
услышать просьбу об отставке.
- Я хочу попросить, чтобы всякий раз, как вы разрешите мне повернуть
вправо качающуюся голову вон того китайского болванчика, что стоит на
камине, мне дозволено было называть вещи истинными их именами.
- И только? Дорогая моя герцогиня! - воскликнула Клара-Паолина.
Поднявшись с места, она подбежала к болванчику и сама повернула ему
голову.
- Говорите же, говорите совершенно свободно, ведь вы моя старшая
статс-дама, - ласково лепетала она.
- Ваше высочество, - сказала герцогиня, - вы прекрасно знаете положение
дел: и вам и мне грозят большие опасности. Приговор, вынесенный Фабрицио,
не отменен! Следовательно, как только захотят избавиться от меня, а вам
нанести оскорбление, моего племянника опять заточат в тюрьму. Наше
положение нисколько не улучшилось. Что касается меня лично, то я выхожу
замуж за графа, и мы с ним уедем в Неаполь или в Париж. Последнее
доказательство неблагодарности, жертвой которой оказался граф, решительно
отвратило его от государственных дел, и, не будь у меня сочувствия к вам,
ваше высочество, я посоветовала бы графу остаться в этом сумасшедшем доме
только в том случае, если принц предложит ему очень большие деньги.
Дозвольте мне, ваше высочество, объяснить вам, что у графа, когда он
вступил на министерский пост, было сто тридцать тысяч франков, а теперь у
него едва ли наберется двадцать тысяч доходу. Я уже давно, но безуспешно,
советовала ему позаботиться о своем состоянии. И вот в мое отсутствие граф
поссорился с главными откупщиками принца, большими мошенниками, заменил их
другими мошенниками, и они дали ему за это восемьсот тысяч франков.
- Что? - удивленно воскликнула принцесса. - Боже мой!.. Как это
огорчает меня!
- Ваше высочество, - весьма хладнокровно спросила герцогиня,-
прикажете повернуть нос болванчика влево?
- Нет, нет! Но, боже мой, это просто ужасно, что такой человек, как
граф, решился подобным способом наживать деньги!
- Если б он не украл, его презирали бы все честные люди.
- Боже правый! Неужели это возможно?
- Ваше высочество, - продолжала герцогиня, - кроме моего друга, маркиза
Крешенци, у которого триста или четыреста тысяч дохода, здесь все крадут.
Да и как не воровать в такой стране, где о важнейших заслугах забывают
меньше чем через месяц? Единственная ощутимая, реальная награда, которая
уцелеет и в немилости, - это деньги. Я позволю себе сейчас, ваше
высочество, открыть вам ужасные истины.
- Говорите, разрешаю, - со вздохом произнесла принцесса. - Хотя эти
истины терзают мне сердце.
- Так вот, ваше высочество, - ваш сын - человек кристальной души, но он
может сделать вас еще несчастнее, чем его отец. У покойного принца был
свой склад характера, своя воля, - ну, приблизительно, как у всех людей. А
наш молодой государь не может быть уверен, что его воля через три дня не
изменится. Следовательно, на него нельзя положиться, надо постоянно быть
возле него и ограждать его от посторонних влияний. Истину эту постичь
нетрудно, и, конечно, новая партия ярых монархистов, которой руководят две
умные головы - Расси и маркиза Раверси, - постарается подыскать для него
любовницу.Фавориткепозволятнаживаться,раздаватькакие-нибудь
второстепенные должности, но зато она должна будет отвечать перед этой
партией за постоянство монаршьей воли.
Для того чтобы я могла чувствовать себя в безопасности при дворе вашего
высочества, надо, чтобы Расси изгнали, а имя его предали позору; кроме
того, я хочу, чтобы Фабрицио судили самые честные судьи, каких только
можно найти; и если эти господа, как я надеюсь, оправдают Фабрицио, будет
вполне естественно разрешить архиепископу сделать его своим коадъютором, а
впоследствии - преемником. Если же нас постигнет неудача, мы с графом
уедем, и на прощанье я дам вашему высочеству совет: никогда не миритесь с
негодяем Расси и никогда не выезжайте из владений вашего сына. Сын у вас
хороший, и, живя около вас, он не причинит вам большого зла.
- Я с величайшим вниманием слушала ваши откровения, - ответила,
улыбаясь, принцесса. - Уж не должна ли я сама подыскать любовницу своему
сыну?
- Нет, ваше высочество. Постарайтесь только, чтобы у вас ему было
весело, - веселее, чем в других салонах.
Разговор на такие темы тянулся бесконечно. Простодушная, но умная
принцесса прозрела.
Нарочный, посланный герцогиней, сообщил Фабрицио, что он может въехать
в город, но украдкой. В Парме его почти никто не видел: переодетый
крестьянином, он проводил все свое время в дощатой лавчонке торговца
каштанами, приютившейся под деревьями бульвара, против ворот крепости.
24
Герцогиня устраивала прелестные вечера во дворце, - никогда там не
видели такого веселья, и никогда еще герцогиня не была так мила, как в эту
зиму, хотя над ее головой нависли величайшие опасности; зато в эти трудные
для нее месяцы она, пожалуй, ни разу не подумала с горечью о странной
перемене, произошедшей в Фабрицио. Молодой принц приходил очень рано на
приятные вечера к своей матери, и она говорила ему:
- Ну, пора вам идти управлять государством. Держу пари, что у вас на
письменном столе лежит больше двадцати докладов, ожидающих вашего решения.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000