но еще ни одна женщина не владела до той поры его сердцем; к тому же он не
подозревал о тайне, которая повергла бы его в отчаяние: весьма настойчиво
встал вопрос о браке Клелии Конти с маркизом Крешенци, самым богатым
человеком при дворе.
19
Большие затруднения, внезапно возникшие на блестящем пути графа Моска,
казалось, предвещавшие близкое падение премьер-министра, разожгли до
неистовства честолюбие генерала Конти, и он теперь постоянно устраивал
дочери бурные сцены: кричал, что она испортит его карьеру, если не
решится, наконец, сделать выбор, что в двадцать лет девушке уже пора выйти
замуж, что надо положить конец пагубному отсутствию связей, на которое
обрекает его безрассудное упрямство дочери, и т.д. и т.д.
От ежеминутных приступов отцовского гнева Клелия спасалась в вольеру:
туда вела узкая и крутая лесенка, Представлявшая серьезное препятствие для
подагрических ног коменданта.
Уже несколько недель в душе Клелии было такое смятение, и так трудно
было ей разобраться в себе, что она почти уступила отцу, хотя и не дала
еще окончательного согласия. Однажды в порыве гнева генерал крикнул, что
он не постесняется отправить ее в самый унылый из пармских монастырей, и
придется ей там поскучать до тех пор, пока она не соизволит, наконец,
сделать выбор.
- Вам, сударыня, известно, что при всей древности нашего имени доходу у
нас меньше шести тысяч ливров, а маркизу Крешенци его состояние приносит
сто тысяч экю в год. При дворе все в один голос говорят, что у него на
редкость мягкий характер; никто не имел никогда оснований обижаться на
него; он очень хорош, собою, молод и в большом фаворе у принца. Право,
надо быть сумасшедшей, чтобы отвергнуть такого жениха. Будь это первый
отказ, я еще, пожалуй, примирился бы, но вы уже отвергли пять или шесть
партий, да каких!.. Самых блестящих при дворе!.. Вы просто-напросто глупая
девчонка! Что с вами будет, скажите на милость, если мне дадут отставку с
пенсией в половину оклада? Как будут ликовать мои враги, когда мне
придется поселиться где-нибудь на третьем этаже! Это мне-то!.. После того
как меня столько раз прочили в министры!.. Нет, черт побери! Слишком долго
я по своей доброте играл роль Кассандра. Дайтемнекакой-нибудь
основательный резон. Чем вам не угодил несчастный маркиз Крешенци, который
удостоил вас своей любовью, согласен взять вас без приданого и записать за
вами в брачном контракте тридцать тысяч ливров ренты? При таких средствах
я могу хоть приличную квартиру снять. Дайте же мне разумное объяснение,
иначе, черт побери, через два месяца вы будете женой маркиза!..
Из всей этой речи Клелию затронуло только одно: угроза отправить ее в
монастырь и, следовательно, удалить из крепости да еще в такое время,
когда жизнь Фабрицио висит на волоске, - из месяца в месяц при дворе и по
городу ходили слухи о близкой его казни. Сколько ни старалась Клелия
образумить себя, она не могла решиться на такое страшное испытание:
разлучиться с Фабрицио именно теперь, когда она ежеминутно дрожала за его
жизнь. В ее глазах это было величайшим несчастьем, во всяком случае самым
близким по времени. И вовсе не потому хотела она избежать разлуки с
Фабрицио, что сердце ее видело впереди счастье, - нет, она знала, что
герцогиня любит его, и душу ее терзала убийственная ревность. Она
беспрестанно думалаопреимуществахэтойженщины,которойвсе
восторгались. Крайняя сдержанность Клелии в обращении с Фабрицио, язык
знаков, которым она заставляла его ограничиться, боясь выдать себя
каким-либо неосторожным словом, лишали ее возможности выяснить характер
его отношений с герцогиней. И с каждым днем она все больше мучилась
жестокой мыслью о сопернице в сердце Фабрицио, с каждым днем ей все
страшнее было пойти навстречу опасности и дать ему повод открыть всю
правду о том, что происходит в его сердце. Но какой радостью было бы для
Клелии услышать признание в истинных его чувствах! Как счастлива была бы
она, если бы рассеялись ужасные подозрения, отравлявшие ее жизнь!
Фабрицио был ветреник; в Неаполе он слыл повесой, с легкостью менявшим
любовниц. Несмотря на скромность, подобающую девице, Клелия, с тех пор как
ее сделали канониссой и представили ко двору, ни о чем не расспрашивая,
только прислушиваясь в обществе к разговорам, узнала репутацию каждого
молодого человека, искавшего ее руки. И что же! Фабрицио в сердечных делах
был несравненно легкомысленней всех этих молодых людей. Теперь он попал в
тюрьму, скучал и для развлечения принялся ухаживать за единственной
женщиной, с которой мог беседовать.
"Что может быть проще, но и что может быть пошлее?" - с горестью думала
Клелия. Если бы даже в откровенном объяснении она узнала, что Фабрицио
разлюбил герцогиню, разве могла бы она поверить его словам? А если бы и
поверила искренности речей, разве могла она поверить в постоянство
чувства? И в довершение всего сердце ее наполняла отчаянием мысль, что
Фабрицио ужа далеко подвинулся в церковной карьере и вскоре свяжет себя
вечным обетом. Разве его не ждут высокие почести на пути, который он
избрал для себя?
"Если б у меня осталась хоть искра здравого смысла, - думала бедняжка
Клелия, - мне самой следовало бы бежать от него, самой умолять отца, чтоб
он заточил меня в какой-нибудь далекий монастырь. Но к великому моему
несчастью, для меня страшнее всего оказаться в монастыре, вдали от
крепости, и этот страх руководит всем моим поведением. Из-за этого страха
я вынуждена притворяться, прибегать к бесчестной, гадкой лжи, делать вид,
что я принимаю открытые ухаживания маркиза Крешенци".
Клелия отличалась большой рассудительностью, ни разу за всю свою жизнь
не могла она упрекнуть себя в каком-либо опрометчивом поступке, а теперь
ее поведение было верхом безрассудства. Легко себе представить, как она
страдала от этого!.. Страдала тем более жестоко, что нисколько не
обольщалась надеждами. Она питала привязанность к человеку, которого
безумно любила первая придворекрасавица,женщина,вомногом
превосходившая ее. И человек этот, будь он даже свободен, все равно не
способен на серьезную привязанность, тогда как она прекрасно сознавала,
что никого больше не полюбит в своей жизни.
Итак, ужаснейшие упреки совести терзали Клелию, но она каждый день
бывала в вольере, словно ее влекла туда неодолимая сила, а лишь только она
туда входила, ей становилось легче. Укоры совести смолкали на несколько
мгновений, и она с замиранием сердца ждала той минуты, когда откроется
некое подобие форточки, которую Фабрицио вырезал в огромном ставне,
заслонявшем его окно. Нередко случалось, что сторож Грилло задерживался в
камере, и узник не мог беседовать знаками со своей подругой.
Однажды вечером, около одиннадцати часов, Фабрицио услышал в крепости
какой-то необычный шум; когда он в темноте высовывал голову в свою
"форточку", ему был слышен всякий шум, оглашавший "триста ступеней", как
называли длинную лестницу, которая вела из внутреннего двора к каменной
площадке круглой башни, где находились комендантский дворец и темница
Фарнезе - место заключения Фабрицио.
Приблизительно на середине лестницы, на высоте ставосьмидесяти
ступеней, она поворачивала с южной стороны широкого двора на северную; тут
был перекинут легкий железный мостик, и на середине его всегда стоял
караульный, которого сменяли каждые шесть часов. Иногодоступак
комендантскому дворцу и башне Фарнезе не существовало, а чтобы пропустить
проходивших по мосту, караульный должен был съежиться и вплотную прижаться
к перилам. Стоило дважды повернуть рычажок, ключ от которого комендант
всегда носил при себе, как мостик, сразу опустившись, повис бы в воздухе
на высоте более чем в сто футов; благодаря этой простой предосторожности
комендант был недосягаем в своем дворце, и никто не мог также пробраться в
башню Фарнезе: другой лестницы во всей крепости не было, а веревки от всех
крепостных колодцев каждую ночь адъютант коменданта приносил к нему в
кабинет, куда можно было пройти только через его спальню. Фабрицио в
первый же день заключения прекрасно заметил, как неприступна башня, да и
Грилло, любивший, по обычаю тюремщиков, похвастаться своей тюрьмой, не раз
рассказывал ему об этом. Итак, у Фабрицио не было надежды спастись
бегством. Однако ему вспомнилось изречение аббата Бланеса: "Любовник
больше думает о том, как бы пробраться к возлюбленной, чем муж о том, как
уберечь жену; узник больше думает о побеге, чем тюремщик о затворах;
следовательно, вопреки всем препятствиям, любовник иузникдолжны
преуспеть".
В тот вечер Фабрицио ясно различал шаги множества людей по железному
мостику - "мостику раба", как его называли,потомучтонекогда
далматинский раб бежал из крепости, сбросив с этого мостика часового.
- Пришли за кем-то! Может быть, поведут меня сейчас на виселицу. А
может быть, в крепости бунт... Надо воспользоваться этим.
Фабрицио вооружился, принялся вынимать из тайников золото и вдруг
остановился. "Нелепое существо - человек! - воскликнул он. - Что сказал бы
невидимый зритель, увидев мои приготовления? Неужели я хочу бежать? Что я
буду делать, если даже вернусь в Парму? На другой же день всеми правдами и
неправдами снова постараюсь попасть сюда, чтобы быть возле Клелии. Если
это бунт, воспользуемся случаем, чтобы проникнуть в комендантский дворец;
может быть, удастся мне поговорить с Клелией, и в этом переполохе я даже
осмелюсь поцеловать ей руку.ГенералКонтипоприроднойсвоей
недоверчивости, а также из тщеславия поставил у дворца пять часовых: по
одному у каждого угла, а пятого - у парадных дверей; но, к счастью, ночь
очень темная". Фабрицио, крадучись пошел посмотреть, что делают тюремщик
Грилло и собака Фоке; тюремщик крепко спал в гамаке из воловьей шкуры,
подвешенном на четырех веревках и оплетенном толстой сеткой. Фоке открыл
глаза, встал и, тихо подойдя к Фабрицио, стал ласкаться к нему.
Узник неслышно поднялся по шести ступенькам в свою дощатую клетку. Шум,
раздававшийся у подножья башни Фарнезе, как раз против входной двери, все
усиливался. Фабрицио опасался, что Грилло проснется. Собрав все свое
оружие, он насторожился и приготовился действовать, полагая, что в эту
ночь его ждут великиеприключения,каквдругуслышалпрелюдию
прекраснейшей симфонии: кто-то устроил серенаду в честь генерала или его
дочери. Безудержный смех напал на Фабрицио: "А я-то собрался разить
кинжалом направо и налево! Серенада - дело куда более обычное, чем бунт
или похищение, для которого должны проникнуть в тюрьму человек сто!"
Музыканты играли превосходно, и Фабрицио наслаждался от души: столько
недель не знал он никаких развлечений; он проливал сладостные слезы и в
порыве восторга мысленно обращал к милой Клелии самые неотразимые речи.
На следующий день, когда Клелия появилась в вольере, онабыла
преисполнена такой мрачной меланхолии, так бледна, и во взгляде ее
Фабрицио прочел такой гнев, что не решился спросить ее о серенаде, - он
боялся показаться неучтивым.
У Клелии были серьезные основания печалиться. Серенаду устроил для нее
маркиз Крешенци: такое открытое ухаживание было своего рода официальным
извещением о предстоящей свадьбе. Весь тот день, до девяти часов вечера,
Клелия стойко противилась и сдалась только перед угрозой отца немедленно
отправить ее в монастырь.
"Как! Больше не видеть его!" - говорила она себе, заливаясь слезами.
Напрасно голос рассудка добавлял при этом: "Больше не видеть человека, от
которого мне нечего ждать, кроме горя, больше не видеть возлюбленного
герцогини, этого ветреника, который в Неаполе завел себе десять любовниц и
всем им изменял; не видеть этого юного честолюбца, который примет духовный
сан, если только избегнет приговора, тяготеющего над ним! И когда он
выйдет из крепости, для меня будет тяжким грехом смотреть на него; впрочем
его врожденное непостоянство избавит меня от этого искушения. Ведь что я
для него? Развлечение, возможность рассеять на несколько часов в день
тюремную скуку".
Но среди всех этих оскорбительных для Фабрицио мыслей Клелии вдруг
вспомнилась его улыбка, его взгляд в ту минуту, когда жандармы повели его
из тюремной канцелярии в башню Фарнезе. Слезы выступили у нее на глазах.
"Дорогой друг, чего бы я не сделала для тебя! Знаю, ты погубишь меня.
Так суждено мне. Я сама загубила себя, и так жестоко, согласившись принять
нынче вечером эту мерзкую серенаду!.. Зато завтра утром я увижу твои
глаза".
Но именно в то утро, после великой жертвы, принесенной ею накануне ради
юного узника, которому она отдала свое сердце, и, видя все его недостатки,
ради него жертвовала своим будущим, именно в то утро Фабрицио пришел в
отчаяние от ее холодности. Они объяснялись только знаками, но все же,
стоило Фабрицио даже при таком несовершенном языке сделать хоть малейшую
попытку проникнуть насильственно в душу Клелии, она не могла бы сдержать
слез и призналась бы во всем, что чувствовала к нему. Но у Фабрицио не
хватило на это смелости, он смертельно боялся оскорбить Клелию, - ведь она
могла подвергнуть его суровой каре. Короче говоря, у Фабрицио не было
никакого опыта в истинной любви, никогда он даже в самой слабой степени не
знал ее волнений. После серенады ему понадобилась целая неделя, чтобы
восстановить прежние дружеские беседы с Клелией. Бедняжка вооружилась
суровостью из страха выдать себя. А Фабрицио казалось, что с каждым днем
она все больше отдаляется от него.
Уже почти три месяца Фабрицио провел в тюрьме, не имея никакой связи с
внешним миром, но совсем не чувствовал себя несчастным. Однажды утром
Грилло долго не уходил из камеры; Фабрицио был в отчаянии, не зная, как от
него отделаться; пробило уже половина первого, когда, наконец, он получил
возможность открыть два маленьких оконца вышиною в фут, вырезанные им в
злополучном ставне.
Клелия стояла в вольере, устремив глаза на окно Фабрицио; лицо ее
осунулось и выражало безнадежную скорбь. Увидев Фабрицио, она тотчас же
показала знаками, что все погибло, бросилась к фортепиано и, как будто
напевая речитатив из модной тогда оперы, заговорила с ним, прерывая пение
то от отчаяния, то от страха, что слова ее поймут часовые, шагавшие под
окном.
"Великий боже, вы еще живы?! О, как благодарю я небо! Тюремщик Барбоне,
наказанный вами за наглость в тот день, когда вы сюда вступили, исчез, и
его долго не было в крепости. Позавчера он вернулся, и со вчерашнего дня
меня преследует страх, что он замыслил вас отравить. Он все вертится в той
дворцовой кухне, где для вас готовят пищу. Ничего в точности я не знаю. Но
моя горничная уверена, что этот жестокий человек забрался в кухню с
единственной целью отнять у вас жизнь. Я была в смертельной тревоге, не
видя вас, я уже думала, что вы погибли. Воздержитесь от пищи до нового
указания. Я сделаю все возможное, чтобы передать вам немного шоколаду. Во
всяком случае нынче вечером, в девять часов, если у вас, по милости неба,
есть бечевка или если вы можете сделать тесьму из простынь, спустите ее из
окна на апельсиновое деревце. Я привяжу к ней веревку, потяните ее к себе,
и я передам вам хлеб и шоколад".
Фабрицио хранил, как сокровище, кусок угля, найденный им в тюремной
печке; тут он поспешил воспользоваться волнением Клелии и принялся писать
на ладони одну за другой буквы, из которых сложились следующие слова:
"Люблю вас и жизнью дорожу лишь потому, что вижу вас. Главное, пришлите
бумаги и карандаш".
Как и надеялся Фабрицио, крайний ужас, отражавшийся в чертах Клелии,
помешал ей прервать беседу после дерзких слов: "Люблю вас" - и она только
выразила большое неудовольствие.УФабрициохватилодогадливости
прибавить: "Сегодня очень ветрено, я плохо слышал те благосклонные
предупреждения, что вы пропели; фортепиано заглушало слова. Что, например,
значит отрава, о которой вы упомянули?"
При этих словах ужас с прежней силой овладел сердцем Клелии; она стала
торопливо писать крупные буквы на вырванных из книги страницах; Фабрицио
возликовал, увидев, как через три месяца тщетных стараний, установился,
наконец, столь желанный ему способ беседы. Однако он продолжал так хорошо
удавшуюся хитрость. Стремясь теперь добиться переписки, он поминутно
притворялся, что не понимает слов, складывавшихся из букв, которые Клелия
чертила на бумаге и показывала ему.
Наконец, Клелия убежала, услышав голос отца, - больше всего она
боялась, как бы генерал не пришел заней.Поприроднойсвоей
подозрительности он отнюдь не был бы доволен близким расстоянием между
окном вольеры и ставнем, закрывавшим окно узника. За несколько минут до
появления Фабрицио, когда смертельная тревога томила Клелию, ей самой
пришло на ум, что можно бросить камешек, обернутый бумагой, в верхнюю
часть окна, над ставнем, - и если бы, по воле случая, в камере не
оказалось тюремщика, сторожившего Фабрицио, такой способ сообщения был бы
самым надежным.
Узник поспешно принялся изготовлять тесьму из простынь; вечером, в
десятом часу, он явственно расслышал легкое постукивание: стучали по кадке
с апельсиновым деревцем, стоявшим под его окном; он спустил тесьму, потом
поднял ее и вытянул снизу тонкую, очень длинную веревку, к которой был
привязан пакетик с шоколадом, а кроме того, к несказанной его радости, -
бумага, свернутая в трубку, и карандаш; он снова опустил веревку, но
больше ничего не получил, - вероятно, к апельсиновым деревцам приблизился
часовой. Но и так Фабрицио опьянел от радости; он тотчас же принялся
писать Клелии пространное письмо, и лишь только оно было закончено,
привязал его к веревке и спустил из окна. Больше трех часов он ждал, не
придут ли взять письмо, несколько раз снова поднимал его, делал в нем
изменения. "Если Клелия не прочтет моего письма нынче вечером, - думал он,
- пока ее еще волнуют слухи об отраве, завтра, она, возможно, даже мысли
не допустит о том, чтобы переписываться со мной".
А Клелия против воли должна была поехать с отцом в гости; Фабрицио
почти догадался об этом, когда в половине первого ночи во двор въехала
карета, - он уже узнавал генеральских лошадей по стуку копыт. Затем он
услышал, как генерал прошел по площадке, как часовые, звякнув ружьями,
взяли "на караул"; и какова же была его радость, когда через несколько
минут после этого он почувствовал, что закачалась веревка, которую он
обмотал вокруг запястья. К веревке привязали какой-то груз и двумя
толчками дали сигнал поднять его; сделать это было нелегко, - мешал
широкий выступ карниза у самого подоконника.
Груз, который Фабрицио, наконец, поднял, оказался графином с водой,
обернутым шалью. Бедный юноша, так долго живший в одиночестве, покрыл
восторженными поцелуями эту шаль. Невозможно описать его волнение, когда
он обнаружил приколотую к ней записку - предмет столь долгих и тщетных
надежд.
"Пейте только эту воду, питайтесь только присланным шоколадом; завтра
сделаю все возможное, чтобы передать вам хлеб; корочку со всех сторон
помечу чернильными крестиками. Страшно говорить об этом, но знайте, что
Барбоне, вероятно, поручено отравить вас. Как вы не понимаете, что то, о
чем вы говорите в письме, написанном карандашом, должно быть мне тягостно?
Право, после этого я не стала бы писать, если б вам не грозила ужасная
опасность. Сегодня видела герцогиню; она и граф здоровы, но она очень
похудела. Не касайтесь больше в письмах -того предмета-, - неужели вы
хотите, чтобы я рассердилась?"
Предпоследняя фраза этой записки стоила Клелии немалых добродетельных
усилий. В придворном обществе все считали, что синьора Сансеверина
подарила своейблагосклонностьюкрасивогографаБальди,бывшего
возлюбленного маркизы Раверси. Во всяком случае он явноисамым
скандальным образом порвал с маркизой, хотя она шесть лет была для него
настоящей матерью и создала ему положение в свете.
Клелии пришлось заново переписать свою короткую записку, - в первой ее
редакции проскальзывал намек на новую любовь, которую светское злословие
приписывало герцогине.
"Какая это низость с моей стороны! - воскликнула она про себя. - Дурно
говорить Фабрицио о любимой им женщине!.."
Наутро, задолго до рассвета, Грилло вошел в камеру Фабрицио, молча
положил на стол довольно тяжелый узел и вышел. В узле оказался большой
каравай хлеба, со всех сторон испещренный крестиками, сделанными пером.
Фабрицио без конца целовал каждый крестик: он был влюблен. Помимо хлеба,
там еще оказалось шесть тысяч цехинов, плотно упакованных в оберточную
бумагу, и, наконец, прекрасный, совершенно новый молитвенник; на полях уже
знакомым Фабрицио почерком было написано:
"Яд! Остерегаться воды, вина - всего; есть можно только шоколад; обеда
не касаться, стараться скормить его собаке; не выказывать подозрений,
иначе враг прибегнет к другим способам. Ради бога, никакой опрометчивости,
никакого легкомыслия!"
Фабрицио поспешил стереть эти драгоценные строки, -онимогли
скомпрометировать Клелию; затем вырвал из молитвенника много листков и
написал на них алфавит в нескольких экземплярах, старательно выводя каждую
букву; чернила он сделал из вина и толченого угля. К полудню, когда Клелия
появилась в вольере, в двух шагах от окна, все буквы уже высохли.
"Теперь самое важное, - думал Фабрицио, - чтобы она разрешила мне
воспользоваться алфавитом".
По счастью, Клелии нужно было очень многое сказать узнику о попытке
отравить его; собака однойизслужанокподохла,съевкушанье,
предназначенное для него. Итак, Клелия не только не воспротивилась
употреблению алфавита, но и сама приготовила великолепныйалфавит,
написанный настоящими чернилами. Беседа, установившаяся таким способом и
на первых порах довольно затруднительная, тем не менее длилась полтора
часа, - все то время, которое Клелия могла провести в вольере. Два-три
раза Фабрицио позволил себе коснуться запретной темы; тогда Клелия, ничего
не отвечая, на минутку отходила к птицам, как будто вспомнив, что нужно
позаботиться о них.
Фабрицио добился обещания, что вечером вместе с водой она пришлет ему
один из своих алфавитов, написанных чернилами, так как их легче разобрать
издали. Он, конечно, не преминул написать длиннейшее письмо, но постарался
не выражать нежные чувства, по крайней мере в такой форме, которая могла
рассердить ее. Маневр оказался удачным: письмо его было принято.
На другой день в беседе, происходившей при помощи алфавитов, Клелия ни
в чем не упрекала его; она сообщила, что опасность отравы уменьшилась: на
Барбоне напали и избили его до полусмерти кавалеры кухонных служанок в
комендантском дворце, - вероятно, он теперь не осмелится появиться в
кухне. Клелия призналась Фабрицио, что решилась украсть для него у отца
противоядие, и посылает ему это лекарство; но главное сейчас - отвергать
всякую пищу, если у нее будет какой-нибудь странный привкус.
Клелия настойчиво расспрашивала дона Чезаре, откуда взялись шесть тысяч
цехинов, полученных Фабрицио, но ничего не узнала; во всяком случае это
был хороший признак: строгости уменьшились.
Опасность отравления чрезвычайно подвинула вперед сердечные дела нашего
узника; правда, он не мог добиться от Клелии ни единого слова, похожего на
признание в любви, но был счастлив дружеской близостью с нею. По утрам, а
порой и под вечер они вели долгие разговоры с помощью алфавитов; каждый
вечер, в девять часов, Клелия получала от него длинные письма и иногда
отвечала ему коротенькой запиской; она посылала ему газету и даже книги, а
Грилло так задобрили, что он теперь ежедневно приносил в камеру хлеб и
вино, которые передавала ему горничная Клелии. Из всех этих забот о
Фабрицио тюремщик сделал вывод, что комендант не согласен с людьми,
поручившими Барбоне отравить молодого монсиньора; Грилло был этим очень
доволен, так же как и все его товарищи, ибо в тюрьме сложилась поговорка:
"Посмотри в глаза монсиньору дель Донго, и он тотчас даст тебе денег".
Фабрицио осунулся, побледнел, полное отсутствие движения подтачивало
его здоровье, но еще никогда он не чувствовал себя таким счастливым. Тон
его бесед с Клелией был задушевный, иногда очень веселый. И это были
единственные минуты в жизни Клелии, когда еенемучилимрачные
предчувствия и укоры совести. Однажды она имела неосторожность сказать
ему:
- Я восхищаюсь вашей деликатностью. Помня, что я дочь коменданта
крепости, вы никогда не говорите мне о своем желании вырваться на свободу.
- Упаси меня бог от такого нелепого желания, - ответил ей Фабрицио. -
Если я даже вернусь в Парму, как мне видеть вас? А жизнь отныне для меня
невыносима, если мне нельзя будет говорить вам все, что я думаю... Нет, -
конечно, не все, что я думаю: ведь вы завели строгие порядки. Но все же,
невзирая на вашу жестокость, жить и не видеть вас ежедневно, было бы для
меня горькой мукой. А заточение в этой тюрьме... Да я еще никогда в жизни
не был так счастлив! Не правда ли, странно, что счастье ждало меня в
тюрьме?
- Об этом можно было бы сказать очень многое, - ответила Клелия, и лицо
ее вдруг стало крайне серьезным, почти мрачным.
- Как? - встревоженно спросил Фабрицио. - Неужели мне грозит опасность
потерять даже тот крошечный уголок, который удалось мне занять в вашем
сердце... Лишиться единственной моей отрады в этом мире!
- Да, - ответила она. - У меня есть все основания думать, что у вас нет
честности по отношению ко мне, хотя вас и считают в свете вполне
порядочным человеком. Но сегодня я не хочу говорить об этом.
Такой неожиданный выпад внес смятение в их беседу, и часто у обоих
навертывались на глаза слезы.
Главный фискал Расси по-прежнему жаждал расстаться со своим бесславным
именем и называться бароном Рива. Граф Моска, сосвоейстороны,
чрезвычайно искусно поддерживал в этомпродажномсудьестрастное
стремление к баронскому титулу, так же как он разжигал безумную надежду
принца стать конституционным королем Ломбардии. Это было единственное
средство, которое он мог придумать, чтобы отсрочить смерть Фабрицио.
Принц говорил Расси:
- Две недели отчаяния, затем две недели надежды... Терпеливо следуя
такой тактике, мы сломим гордыню этой женщины. Чередуя ласку и суровость,
удается укротить самых непокорных коней. Действуйте смело и неуклонно.
И вот каждые две недели в Парме возникали слухи о близкой казни
Фабрицио. Слухи эти доводили герцогиню до отчаяния. Твердо решив не губить
вместе с собою графа, она виделась с ним только два раза в месяц. Но за
свою жестокость к этому несчастному человеку она была наказана вспышками
отчаяния и неотступной тоской. Напрасно граф, преодолевая мучительную
ревность к красавцу Бальди, настойчиво ухаживавшему за герцогиней, писал
ей, когда не видел ее, и в письмах передавал все сведения, полученные им
от услужливого фискала Расси, будущего барона Рива, - герцогиня могла бы
переносить то и дело возникавшие страшные слухи о Фабрицио, только если б
подле нее постоянно был человек такого большого ума и сердца, как граф
Моска. Ничтожество красавца Бальди не могло отвлечь ее от черных мыслей, а
граф теперь лишился права ободрять ее, внушать ей надежду.
Пустив в ход всяческие, довольно искусно изобретенныепредлоги,
премьер-министр уговорил принца доверить одному дружественному лицу и
перевезти в его замок, близ Сароно, в самом центре Ломбардии, архив,
содержавшийсвидетельствавесьмасложныхинтриг,путемкоторых
Ранунцио-Эрнесто IV пытался осуществить сверхбезумную надеждустать
конституционным королем этой прекрасной страны.
В архивебылобольшедвадцативесьмасекретныхдокументов,
собственноручно написанных или подписанных принцем, и если б жизни
Фабрицио грозила серьезная опасность, граф намеревался заявитьего
высочеству, что передаст эти компрометирующие бумаги некойвеликой
державе, которая одним своим словом могла его уничтожить.
Граф Моска вполне полагался на будущего барона Рива и боялся только
яда; покушение Барбоне так встревожило его, что он решился на поступок с
виду безрассудный. Однажды утром он подъехал к воротам крепости и приказал
вызвать генерала Фабио Конти; тот спустился на бастион, устроенный над
воротами; дружески прогуливаясь с ним по бастиону, граф после краткого
холодно-вежливого вступления сказал:
- Если Фабрицио погибнет при подозрительных обстоятельствах, смерть его
припишут мне; я прослыву ревнивцем, стану посмешищем, а это для меня
невыносимо, и я этого не прощу. Итак, если он умрет от какой-нибудь
-болезни-, я, чтобы смыть с себя подозрения, -собственной своей рукой-
убью вас. Можете в этом не сомневаться.
Генерал Конти ответил великолепно, сослался на свою отвагу, но взгляд
графа врезался ему в память.
Через несколько дней, как будто по сговору с графом, Расси тоже
позволил себе неосторожность, весьма удивительную для такого человека, как
он. Общественное презрение к его имени, вошедшему впоговоркуу
простонародья, доводило его до припадков, с тех пор как он возымел весьма
обоснованную надежду переменить фамилию. Он направил генералу Конти
официальную копию приговора, по которому Фабрицио был присужденк
заключению в крепости на двенадцать лет. По закону это полагалось сделать
на другой же день после доставки Фабрицио в тюрьму, но в Парме, стране
секретных мер, такой поступок представителейюстициибезособого
распоряжения монарха считался бы неслыханной дерзостью. И в самом деле,
разве возможно было питать надежду "сломить гордый нрав" герцогини, как
говорил принц, усиливая каждые две недели ее ужас, если б официальная
копия приговора вышла из стен судебной канцелярии. Накануне того дня,
когда генерал Фабио Конти получил казенный пакет от фискала Расси, ему
доложили, что писца Барбоне, возвращавшегося в крепость в довольно поздний
час по дороге избили; из этого комендант сделал вывод, что в высоких
сферах уже нет намерения избавиться от Фабрицио, и на ближайшей аудиенции
осмотрительно не сказал ничего принцу о полученной в крепости копии
приговора. Это спасло Расси от неминуемых последствий его безумного
поступка. К счастью для спокойствия бедняжки герцогини, граф открыл, что
неловкое покушение Барбоне являлось лишь попыткой личной его мести, и
приказал образумить этого писца вышеупомянутым способом.
Однажды в четверг, на сто тридцать шестой день заключения в тесной
клетке, Фабрицио был приятно удивлен, когда тюремный эконом, добрый дон
Чезаре, повел его прогуляться по площадке башни Фарнезе; но едва Фабрицио
пробыл десять минут насвежемвоздухе,какемусталодурно.
Воспользовавшись этим обстоятельством, дон Чезаре выхлопотал для него
разрешение на ежедневную получасовую прогулку. Это было неблагоразумно:
частые прогулки вскоре вернули силы нашему герою, и он злоупотребил ими.
Серенады в крепости продолжались; педантичный комендант терпел их
только потому, что они связывали с маркизом Крешенци Клелию, характер
которой внушал ему опасения: он смутно чувствовал, что у него с дочерью
нет ничего общего, и постоянно боялся какой-нибудь безрассудной выходки с
ее стороны. Убежит, например, в монастырь, и оностанетсятогда
безоружным. Но вместе с тем ему было страшно, как бы музыкальные мелодии,
несомненнопроникавшиевсамые глубокие подземные казематы,
предназначенные для особо зловредных либералов, не служили условленными
сигналами. Да и сами музыканты вызывали в нем подозрение, и поэтому, как
только серенада заканчивалась, исполнителей ее запирали на ключ в нижних
комнатах комендантского дворца, служивших днем канцелярией крепостного
гарнизона, а выпускали их только поздним утром. Сам комендант, стоя на
"мостике раба", зорко следил, как их обыскивают и, прежде чем возвратить
им свободу, по нескольку раз повторял, что немедленно повесит всякого, кто
осмелится взять на себя хотя бы пустячное поручение к кому-либо из
заключенных. А все знали, что из страха попасть в опалу он способен был
выполнить эту угрозу. Маркизу Крешенци приходилось втридорога платить
музыкантам, весьма недовольным ночлегами в тюрьме.
С великим трудом герцогине удалось уговорить одного из этих запуганных
людей, чтобы он передал коменданту письмо. В этом письме, адресованном
Фабрицио, герцогиня сетовала на судьбу, ибо уже шестой месяц он находится
в заточении, а его друзья не могут установить с ним никакой связи.
Войдя в крепость, подкупленный музыкант бросился на колени перед
генералом Фабио Конти и признался, что какой-то незнакомый ему священник
так упрашивал его передать письмо, адресованное синьору дель Донго, что он
не решился отказать, но, верный своему долгу, хочет поскорее отдать это
письмо в руки его превосходительства.
Его превосходительство был весьма польщен; зная, какими большими
возможностями располагает герцогиня, он боялся, что его проведут. Он с
торжеством предъявил письмо принцу, и тот пришел в восторг:
- Вот видите! Твердостью правления я отомстил за себя. Надменная
женщина страдает уже шестой месяц. А на днях мы прикажем соорудить эшафот,
и необузданному ее воображению, конечно, представится, что он назначен для
юного дель Донго.
20
Однажды, около часа ночи, Фабрицио, лежа на подоконнике и высунув
голову в отверстие, выпиленное им в ставне, смотрел на звезды и на
бесконечные дали, открывавшиеся с башни Фарнезе. Окидываявзглядом
равнину, которая тянулась к низовью По и к Ферраре, он случайно увидел
маленький, но довольно яркий огонек, казалось светившийся на какой-то
башне. "Огонька этого, наверно, снизу не видно, - подумал Фабрицио, -
выпуклые башенные стены скрывают его; должно быть, им подают сигнал в
какое-нибудь далекое место". Вдруг он заметил, что огонек то появляется,
то исчезает через короткие промежутки. "Какая-нибудь девушка ведет беседу
со своим возлюбленным из соседней деревни". Он сосчитал, что огонек
мелькнул девять раз. "Это буква i", - решил он. В самом деле, i - девятая
буква итальянского алфавита. Затем, после довольно долгого промежутка,
огонек мигнул четырнадцать раз. "Это буква n". Опять промежуток, и огонек
блеснул один раз. "Это - a, все же слово, вероятное - ina".
Каковы же были изумление и радость Фабрицио, когда из последовательных
мельканий огонька составились следующие слова: "INA PENSA А TE".
Ясно: "-Джина думает о тебе-".
Он тотчас же ответил, поднося лампу к отверстию в ставне:
"ФАБРИЦИО ЛЮБИТ ТЕБЯ".
Разговор продолжался до рассвета. Это было в его семьдесят третью ночь
заточения Фабрицио, и только тут он узнал, что уже четыре месяца каждую
ночь ему подают сигналы. Но их могли увидеть и понять со стороны. В первую
же ночь переговоров стали совместно вводить сокращения: три раза мелькнет
огонек - это будет означать: "герцогиня", четыре раза - "принц", два раза
- "граф Моска"; две быстрых и две медленных вспышки должны означать -
"побег". Решено было употреблять в дальнейшем старинный шифр "alla
monaca", в котором, для обмана непосвященных, произвольно изменяется
обычный порядок букв в алфавите: например буква а стоит десятой по
порядку, б - третьей; таким образом, десять вспышек света означали букву
а, три вспышки - букву б и т.д.; слова отделялись друг от друга более
долгими промежутками темноты. Условлено было также возобновить разговор на
следующую ночь, в первом часу; на этот раз герцогиня сама явилась на
башню, находившуюся в четверти лье от города. Глаза ее наполнились
слезами, когда она увидела сигналы Фабрицио: сколько раз она считала его
уже мертвым! Она ответила ему с помощью лампы: "Люблю тебя. Мужайся. Есть
надежда. Береги здоровье. Упражняй мышцы в камере, тебе понадобится вся
сила рук".
"Я не видела его с того вечера, когда Фауста пела у меня; он появился у
дверей гостиной в лакейской ливрее, - думала герцогиня. - Кто бы мог
сказать тогда, что нас ждет такая судьба!"
Герцогиня сигналами сообщила Фабрицио, что вскоре он получит свободу
-по милости принца- (эти сигналы могли быть поняты), а затем опять
принялась говорить ему нежные слова и все не решалась расстаться с ним.
Лишь когда забрезжил день, Лодовико, который стал доверенным лицом
герцогини за прежние его услуги Фабрицио, уговорил ее, наконец, прекратить
сигналы, так как их мог заметить вражеский взгляд. Несколькораз
повторявшееся известие о близком освобождении, повергло Фабрициов
глубокую печаль. На другой день Клелия заметила эту грусть и неосторожно
спросила о ее причинах.
- Мне, очевидно, придется глубоко огорчить герцогиню.
- Чего же она требует от вас, в чем вы ей отказываете? - спросила
Клелия, сразу загоревшись острым любопытством.
- Она хочет, чтобы я бежал отсюда, - ответил он, - а я на это никогда
не соглашусь.
Клелия не в силах была ничего ответить, только поглядела на него и
залилась слезами. Если б Фабрицио был близ нее и заговорил с нею, пожалуй,
он услышал бы признание в чувствах, в которых настолько сомневался, что
зачастую доходил до глубокого отчаяния. Он прекрасно знал теперь, что без
Клелии жизнь будет для него лишь чередой горьких мучений и нестерпимой
тоски. Теперь ему казалось просто немыслимым жить ради тех удовольствий,
какие привлекали его, когда он не ведал любви, и хотя вИталии
самоубийство еще не было в моде, Фабрицио не раз думал о нем, как о
единственном выходе, если судьба разлучит его с Клелией.
На следующий день он получил от нее длинное письмо:
"Друг мой, пора вам узнать правду. С тех пор как вы здесь, в Парме
очень часто считали, что настал ваш последний день. Вас приговорили только
к заключению в крепости на двенадцать лет, но, к несчастью, вас,
несомненно, преследует упорная ненависть всемогущего лица, и я двадцать
раз трепетала от страха, что яд оборвет вашу жизнь. Воспользуйтесь же
всеми возможными средствами, чтобы выйти отсюда. Слова эти неуместны в
моих устах, я пренебрегаю своими священными обязанностями, - судите же по
этому, как грозна опасность. Если это необходимо, если нет иного средства
спастись, - бегите. Каждое лишнее мгновение, которое вы проведете в
крепости, может стоить вам жизни. Вспомните, что при дворе есть партия,
которая никогда не останавливаласьпередпреступлением,лишьбы
осуществить свои замыслы. И разве вы не знаете, что только удивительная
ловкость графа Моска до сих пор расстраивала происки этих людей? Но теперь
они догадались, что самое верное средство изгнать графа из Пармы - это
довести герцогиню до отчаяния, а самым верным средством довести ее до
отчаяния явится смерть известного вам молодого узника. Одни уже эти слова
неопровержимо докажут вам всю опасность вашего положения. Вы говорите, что
питаете ко мне дружбу, но прежде всего подумайте, какие непреодолимые
препятствия разделяют нас, - они не дадут укрепиться дружеской приязни меж
нами. Мы встретились в пору юности, мы протянули друг другу руку в
несчастии; по воле судьбы я оказалась в этом мрачном месте, чтобы смягчить
ваши бедствия, но меня вечно будет мучить совесть, если ради мечтаний,
ничем не оправданных, никогда не осуществимых, вы не воспользуетесь любыми
возможными средствами спасти свою жизнь от неотвратимой опасности. Я
потеряла покой душевный, с тех пор как столь опрометчиво обменялась с вами
знаками дружбы. Если наша детская игра, наши алфавиты внушили вам
несбыточные надежды, которые могут стать для вас роковыми, напрасно я для
своего оправдания буду вспоминать о покушении Барбоне. Ведь я сама
навлекла на вас гибель более страшную, неминуемую, воображая, что спасла
вас от надвинувшейся опасности; и мне вовек не вымолить прощения, если моя
неосторожность породила в вас чувства, из-закоторыхвысклонны
противиться советам герцогини. Видите, что вы заставляете меня повторить
вам: бегите, я вам приказываю..."
Письмо было предлинное; некоторые фразы, как например"-Явам
приказываю-", доставили влюбленному Фабрицио блаженные мгновения. Ему
казалось, что в них выражены довольно нежные чувства, хотя и в самой
осторожной форме. Но в другие минуты он расплачивался за полное свое
неведение в такого рода поединках и видел в письме Клелии только дружеское
расположение или даже самую обычную жалость.
Впрочем, все, что она сообщила ему, нисколько не поколебало его
решения; даже предполагая, что опасность, которую она рисовала, вполне
вероятна, он считал, что это не слишком дорогая цена за счастье видеть ее
каждый день. Что за жизнь придется ему вести, когда он снова будет
скрываться в Болонье или во Флоренции? Ведь если он убежит из крепости,
для него нет никакой надежды получить впоследствии дозволение возвратиться
в Парму. Если же принц до такой степени переменится, что вернет ему
свободу (а это было совершенно невероятно, поскольку Фабрицио стал для
могущественной клики средством сбросить графа Моска), что за жизнь ждет
его в Парме, когда его разлучит с Клелией вся ненависть, разделяющая оба
лагеря? Один, быть может, два раза в месяц он случайно встретится с нею в
какой-нибудь гостиной. Но о чем могут они тогда беседовать? Как вернуть ту
задушевную близость, которой он наслаждается здесь ежедневно ипо
нескольку часов?.. Разве может сравниться салонный разговор с теми
беседами, какие они ведут здесь при помощи алфавита?.. "Стоит ли жалеть,
что эту чудесную жизнь, эту единственную возможность счастья, мне придется
купить ценою каких-то ничтожных опасностей? А дать ей таким путем хотя бы
слабое доказательство моей любви, - ведь это тоже счастье!"
Фабрицио увидел в письме Клелии лишь удачный предлог попросить у нее
свидания: это был заветный и постоянный предмет его мыслей. Он говорил с
нею только один раз, одно краткое мгновение, когда его привезли в
крепость, а с тех пор миновало более двухсот дней.
Для встречи с Клелией представлялся удобный случай: добрейший дон
Чезаре каждый четверг разрешал Фабрицио получасовую прогулку среди дня на
площадке башни Фарнезе; но в остальные дни недели эта прогулка на виду у
всех жителей Пармы и ее окрестностей могла бы серьезно скомпрометировать
коменданта, и поэтому Фабрицио выпускали только с наступлением темноты.
Подняться на площадку башни Фарнезе можно лишь по лестнице, ведущей на
колоколенку черной мраморной часовни со зловещими украшениями из белого
мрамора, о которых читатель, вероятно, помнит. Грилло приводил Фабрицио в
эту часовню и отпирал ему дверь на узкую лестницу колокольни; по долгу
службы он обязан был следовать за ним по пятам, но вечера уже были
холодные, поэтому Грилло предоставлял узнику одному подниматься на башню,
запирал дверь на ключ и шел греться в свою каморку. Почему бы Клелии не
прийти когда-нибудь вечером в сопровождении своей горничной в черную
мраморную часовню?
Все длинное послание, которым Фабрицио ответил на письмо Клелии, было
устремлено к одной цели - добиться этого свидания. Кроме того, он с
полнейшей искренностью и спокойствием, словно речь шла о постороннем
человеке, перечислял все причины, побуждавшие его не покидать крепости.
"Я готов по тысяче раз на день подвергаться смертельной опасности ради
счастья говорить с вами при помощи алфавита, который теперь не задерживает
нашей беседы ни на одну минуту, а вы хотите, чтобы я сам лишил себя этого
счастья и жил изгнанником в Парме, или, может быть, в Болонье, или даже во
Флоренции? Вы хотите, чтобы я пошел на это добровольно! Знайте, что я не
способен совершить над собою такое насилие. И напрасно я дал бы вам слово,
- мне не сдержать его".
Но после этой мольбы о свидании Клелия скрывалась целых пять дней: пять
дней она приходила в вольеру только в те минуты, когда Фабрицио, как ей
было известно, не мог бы открыть отверстие в ставне. Фабрицио был в
отчаянии. Из этой кары он сделал вывод, что вопреки ласковым взглядам
Клелии, пробудившим в нем безумные надежды, никогда она не питала к нему
иных чувств, кроме дружбы. "А в таком случае зачем мне жизнь? - думал он.
- Пусть принц отнимет ее у меня, я даже буду ему благодарен. Итак, еще
одно лишнее основание остаться в крепости". И он нехотя, через силу
отвечал по ночам на сигналы, которые подавали ему с башни. Герцогиня
решила, что он просто помешался, когда в записи сигналов, которую ей
каждое утро доставлял Лодовико, прочла следующие странные слова: "Я не
хочу бежать. Я хочу умереть здесь!"
В течение пяти дней, столь тяжких для Фабрицио, Клелия страдала еще
сильнее, чем он; ей пришла мысль, мучительная для великодушной натуры:
"Мой долг бежать в монастырь, куда-нибудь подальше от крепости. Когда
Фабрицио узнает, что меня нет здесь, - а я постараюсь сообщить ему об этом
через Грилло и других сторожей, - он решится на попытку к бегству". Но
уйти в монастырь означало навсегда расстаться с Фабрицио, расстаться
теперь, когда он так убедительно доказал, что у него уже нет тех чувств,
которые когда-то, возможно, связывали его с герцогиней. Может ли молодой
человек дать более трогательное доказательство своей любви? После семи
долгих месяцев заточения, подорвавшего его здоровье, он отказывается от
свободы. Ветреный повеса, каким изображали Фабрицио пересуды придворных,
пожертвовал бы двумя десятками любовниц, лишь бы на день раньше выйти из
крепости, а чего не сделал бы такой человек, чтобы выйти из тюрьмы, где яд
может каждый день пресечь его жизнь.
У Клелии недостало мужества, и онасовершилабольшуюошибку:
отказавшись от своего намерения укрыться в монастыре, она вместе с тем
лишилась вполне естественного предлога порвать с маркизом Крешенци. А
совершив эту ошибку, как могла она противиться такому милому, такому
бесхитростному, такому ласковомуюноше,подвергавшемусвоюжизнь
ужаснейшим опасностям ради весьма скромного счастья видеть ее у окна? И
после пяти дней жестокой внутренней борьбы, минутами испытывая презрение к
самой себе, Клелия решилась ответить на письмо, в котором Фабрицио молил о
счастье побеседовать с нею в черной мраморной часовне. Правда, она
отказала ему, и довольно суровыми словами, но с этой минуты совсем
лишилась покоя: непрестанно воображение рисовало ей смерть Фабрицио от
яда. Шесть, восемь раз на день приходила она в вольеру: она жаждала своими
собственными глазами увидеть, что Фабрицио еще жив.
"Если он остался в крепости, - думала она, - и подвергает себя всем
ужасам, какие, возможно, готовит для него клика Раверси с целью изгнать
графа Моска, то единственно лишь оттого, что у меня не хватает мужества
бежать в монастырь! Никакой причины не было бы у него оставаться здесь,
если б он удостоверился, что я навсегда удалилась отсюда".
Робкая и вместе с тем надменная девушка дошла до того, что обратилась с
просьбой к тюремщику Грилло, рискуя получить отказ и даже пренебрегая тем,
как он может истолковать ее странное поведение. Она унизилась настолько,
что приказала позвать его и дрожащим голосом, выдававшим ее тайну, сказала
ему, что через несколько дней Фабрицио вернут свободу; надеясь на это,
герцогиня Сансеверина весьма усердно хлопочет за него; зачастую требуется
немедленно получить от заключенного ответ на предложения, которые ему
делают, и вот она просит Грилло разрешить Фабрицио выпилить отверстие в
ставне, закрывающем его окно, для того чтобы она могла знаками передавать
ему сведения, какие по нескольку раз в день доставляет ей синьора
Сансеверина.
Грилло улыбнулся и почтительно заверил еевсвоейготовности
повиноваться. Клелия была бесконечно благодарна ему за то, что он не
прибавил ни одного лишнего слова: очевидно, он прекрасно знал все, что
происходило в крепости уже несколько месяцев.
Лишь только тюремщик ушел, Клелия подала условленный сигнал, которым
вызывала Фабрицио в особо важных случаях, и призналась в том, что она
сделала.
"Вы хотите погибнуть от яда, - добавила она, - но я надеюсь, что у меня
хватит мужества покинуть отца и в один из ближайших дней бежать в
какой-нибудь уединенный монастырь. Я обязана это сделать ради вас.
Надеюсь, что после этого вы уже не станете противиться планам побега,
какие могут вам предложить. Пока вы находитесь здесь, я переживаю ужасные
минуты, я теряю рассудок. Ни разу в жизни я не причинила никому несчастья,
а теперь мне все кажется, что я буду виновницей вашей смерти. Такая мысль
привела бы меня в отчаяние, даже если бы относилась к человеку совершенно
мне незнакомому; судите же сами, что я испытываю, когда представляю себе
предсмертные муки человека, хотя и огорчающего меня своим безрассудством,
но все же моего друга, которого я привыкла видеть ежедневно. Иной раз я
чувствую потребность узнать от вас самого, что вы еще живы! Поймите мои
ужасные страдания. Чтобы избавиться от них, я унизилась до того, что
просила милости у подчиненного, который мог отказать мне, и, возможно, еще
выдаст меня. Впрочем, пусть, - я даже обрадуюсь, если он донесет отцу;
тогда я немедленно уеду в монастырь и уже не буду невольной соучастницей
ваших жестоких безумств. Но поверьте, это не может долго тянуться. Молю
вас, послушайтесь герцогини! Вы удовлетворены, жестокий друг? Я сама
умоляю вас предать моего отца. Позовите Грилло и сделайте ему подарок".
Фабрицио был так влюблен, малейшее желание, выраженноеКлелией,
вызывало в нем такой трепет, что даже это странное признание не внушило
ему уверенности в ее любви. Он позвал Грилло и щедро наградил его за
прежнюю снисходительность, а относительно будущего сказал, что станет
платить по цехину за каждый день, в который Грилло позволит ему открывать
отверстие в ставне. Грилло пришел в восторг от этой сделки.
- Я все вам скажу начистоту, монсиньор. Не согласитесь ли вы ежедневно
обедать холодными кушаньями? Я знаю очень простое средство уберечься от
яда. Только прошу вас, держите все в тайне: тюремщик должен все видеть и
ни о чем не догадываться и прочее и прочее. Вместо одной собаки я заведу
их несколько, и вы будете давать им пробовать всякое блюдо, какое
пожелаете скушать. А вино я буду вам приносить свое, и вы пейте только из
тех бутылок, из которых я себе налью. Но вы, ваше превосходительство,
навеки погубите меня, если хоть словом обмолвитесь об этих делах синьорине
Клелии. Женщина всегда останется женщиной. Стоитсиньоринезавтра
поссориться с вами, послезавтра она в отместку расскажет об этих уловках
своему батюшке, а для него самое большое удовольствие придраться к
чему-нибудь, да и повесить тюремного сторожа. В крепости он самый злой
человек после Барбоне; поэтому вам и в самом деле, пожалуй, несдобровать:
он понимает толк в отравах и никогда не простит мне, что я вздумал держать
здесь трех-четырех собачек.
Фабрицио пришлось услышать еще одну серенаду. Теперь Грилло отвечал на
все его вопросы, но соблюдал при этом осторожность, - он отнюдь не желал
выдавать синьорину, которая, по его мнению, хотя и собиралась выйти замуж
за маркиза Крешенци, первого богача во всех пармских владениях, вместе с
тем -завела любовь-, насколько это позволяли тюремные стены, с пригожим
монсиньором дель Донго. Отвечая на вопросы Фабрицио относительно серенады,
он, однако, неосмотрительно добавил: "Говорят, она скоро выйдет за него
замуж". Легко себе представить, как подействовали на Фабрициоэти
обыденные слова. Ночью на все сигналы с башни он ответил только: "Я
болен". Утром, около десяти часов, когда Клелия пришла в вольеру, он
спросил с чопорной учтивостью, небывалой в их отношениях, почему она не
сказала ему совершенно просто, что любит маркиза Крешенци и собирается
выйти за него замуж.
- Потому что все это неправда, - возмущенно ответила Клелия.
Надо, однако, заметить, что в дальнейших ее пояснениях было меньше
уверенности. Фабрицио указал ей на это и, воспользовавшись случаем, снова
стал просить о свидании. Клелия, видя, что ее искренность подвергнута
сомнению, почти тотчас же согласилась, хотя и сказала, что таким свиданием
она навсегда опозорит себя в глазах Грилло. Вечером, когда уже совсем
стемнело, она пришла вместе с горничной в черную мраморную часовню и
остановилась на середине ее, возле горевшей лампады; горничная и Грилло
отошли на тридцать шагов, к двери. Клелия дрожала всем телом; она
приготовила прекрасную речь, задавшись целью не выдавать себя неосторожным
признанием. Однако логика страсти неумолима, жажда узнать правду делает
напрасной всякую сдержанность, а беспредельная преданностьлюбимому
существу избавляет от страха оскорбить его. Фабрицио прежде всего ослепила
красота Клелии, - почти восемь месяцев он видел около себя только
тюремщиков. Но имя маркиза Крешенци пробудило в нем яростный гнев, и
негодование его возросло, когда он заметил, что ему отвечают осторожно и
уклончиво. Клелия поняла, что, желая рассеять подозрения, она лишь
усиливает их. Мысль эта была для нее слишком мучительна.
- Неужели для вас такая радость заставить меня забыть уважение к себе?
- сказала она почти гневно, и на глазах у нее выступили слезы. - До
третьего августа прошлого года я сторонилась всех мужчин, пытавшихся
понравиться мне. Я чувствовала величайшее, можетбытьчрезмерное,
презрение к характеру придворных; все баловни двора была мне противны.
Напротив, я нашла необычайные достоинства в узнике, которого третьего
августа заключили в эту крепость. Сначала ябезотчетнотерзалась
ревностью. Чары пленительной, хорошо знакомой мне женщины были для меня
как острый нож в сердце: я думала тогда, - да и сейчас еще думаю, - что
этот узник был привязан к ней. Вскоре маркиз Крешенци, искавший моей руки,
стал ухаживать за мной особенно настойчиво. Он очень богат, а у нас нет
никакого состояния. Я с твердостью выразила свою волю и отвергла его
домогательства. Но тогда отец произнес роковое слово "монастырь". Я
поняла, что вдали от крепости мне уже будет невозможно охранять жизнь
узника, судьба которого внушала мне жалость. Благодаря моей осторожности
он до сих пор не подозревал, какая страшная опасность угрожает его жизни.
Я дала себе слово никогда не выдавать ни отца, ни своей тайны. Но вот
покровительница этого узника, женщина, наделенная на диво деятельным
характером, высоким умом и непреклонной волей, очевидно, предложила ему
какие-то планы бегства; он отверг их и пожелал убедить меня, что
отказывается покинуть крепость, ради того чтобы не разлучаться со мною. И
тогда я совершила ужасную ошибку: я боролась с собой пять дней, хотя мне
немедленно следовало бежать в монастырь, и это было бы самым простым
способом порвать с маркизом Крешенци. Но у меня недостало мужества
удалиться из крепости, и теперь я погибшая девушка. Я питаю привязанность
к ветреному человеку, - мне известно его поведение в Неаполе. А какие у
меня могут быть основания полагать, что характер егопеременился?
Оказавшись в строгом заточении, он принялся от скуки ухаживать за
единственной женщиной, которую мог тут видеть, - она была для него
развлечением. Так как ему лишь с трудом удавалось беседовать с нею, забава
приняла для него мнимую видимость страсти. Этот узник славится в свете
своей отвагой; так вот он вздумал доказать, что его чувство отнюдь не
мимолетное увлечение и подвергает себя ужасной опасности, лишь бы видеться
с особой, которую он, как ему кажется, любит. Но едва только он вырвется
на свободу, окажется в большом городе, среди соблазнов общества, он вновь
станет прежним светским человеком, будет искать развлечений и любовных
интриг, а бедная его подруга по тюрьме окончит дни свои в монастырской
келье, забытая этим ветреником, томясь убийственным раскаянием, что
открыла ему свое сердце.
Эту знаменательную речь, которую мы передали лишь в основных чертах,
Фабрицио, разумеется, прерывал двадцать раз. Он был влюблен безумно и
твердо убежден, что никогда не любил до встречи с Клелией, что ему суждено
жить только ради нее.
Читателю, вероятно, нетрудно вообразить, какие прекрасные слова он
говорил, но вот горничная предупредила Клелию, что пробило половина
двенадцатого и с минуты на минуту генерал может вернуться домой. Разлука
была мучительной.
- Может быть, мы видимся в последний раз, - сказала Клелия. - Расправа,
которой явно добивается в своих интересах клика Раверси, возможно, даст
вам случай жестоким способом доказать свое постоянство.
Клелия простилась с Фабрицио, задыхаясь от рыданий и мучительно
стыдясь, что не в силах скрыть их от своей горничной и, главное, от
тюремщика Грилло. Второе свидание могло произойти лишь в том случае, если
б генерал заранее уведомил дочь о своем намерении провести вечер в гостях;
но так как заточение Фабрицио в крепости разожгло любопытство придворных,
осторожный комендант счел за благо сидеть дома, ссылаясь на приступы
подагры; а когда сложные политические махинации требовали от него выездов
в город, об этом обычно становилось известно лишь в ту минуту, когда он
садился в карету.
После встречи с Клелией в мраморной часовне жизнь Фабрицио стала
непрерывной вереницей радостей. Правда, на пути к счастью еще стояли
тяжкие преграды, но каким блаженством была для него нежданная уверенность
в любви дивного создания, занимавшего все его мысли.
На третью ночь после свидания сигналы с башни прекратились рано - около
двенадцати часов, и, лишь только они кончились, Фабрицио чуть не попал в
голову большой свинцовый шарик, который пролетел над верхним краем ставня
и, пробив бумагу, заменявшую стекло, упал в камеру. Шарик был очень
большой, но далеко не такой тяжелый, как можно было ожидать по его объему.
Фабрицио без труда раскрыл его и нашел в нем письмо от герцогини. При
содействии архиепископа, за которым она усердно ухаживала, ей удалось
подкупить солдата из крепостного гарнизона. Этотчеловек,искусно
владевший рогаткой, как-то обманул часовых, стоявших у комендантского
дворца, а может быть, столковался с ними.
"Тебе нужно бежать, спуститься по веревкам, - писала герцогиня. - Я вся
дрожу, давая тебе такой страшный совет; больше двух месяцев я не решалась
говорить с тобой об этом; но в высоких сферах с каждым днем тучи
сгущаются, и можно ожидать самого худшего. Кстати, сейчас же подай сигнал
лампой, уведоми, что ты получил это опасное письмо, - только тогда я
вздохну с облегчением. Сигнализируй P, B, G по алфавиту monaca, то есть:
четыре, двенадцать и два раза. Я жду на башне; мы тебе ответим N и O -
семь и пять сигналов. Увидев наш ответ, больше не подавай сигналов - читай
мое письмо и постарайся все понять".
Фабрицио поспешил выполнить требование, подал условленный сигнал и,
дождавшись ответа, опять принялся читать письмо.
"Можно ожидать самого худшего, - так мне сказали три человека, которым
я вполне доверяю, после того как, по моему настоянию, они поклялись на
евангелии, что скажут всю правду, как бы ужасна она ни была для меня. Один
из этих людей, - тот, кто в Ферраре пригрозил ножом хирургу-доносчику;
второй - тот, кто сказал тебе после твоего возвращения из Бельджирате, что
для тебя благоразумнее всего было бы застрелить лакея, который, распевая,
ехал лесом и вел в поводу породистую, но слишком поджарую лошадь; третьего
ты не знаешь, - это грабитель с большой дороги, мой друг, человек
решительный и такой же отважный, как ты, - поэтому я главным образом у
него спрашивала, как тебе поступить. Каждый из трех порознь, не зная, что
я советовалась с двумя остальными, ответил, что лучше попытаться бежать,
рискуя сломать себе шею, чем просидеть в крепости еще одиннадцать лет и
четыре месяца в постоянном страхе весьма вероятной отравы...
В течение месяца ты должен упражняться в камере - подниматься и
спускаться по веревке с узлами. Затем в какой-нибудь праздничный день,
когда гарнизон крепости щедро угостят вином, ты совершишь великую попытку.
Тебе доставят три веревки из шелка и пеньки толщиной со стержень лебяжьего
пера: одна веревка будет длиною в восемьдесят футов для спуска на тридцать
пять футов - от окна до апельсиновых деревьев, вторая - в триста футов
(вот где трудность - из-за тяжести) для спуска по стене главной башни на
сто восемьдесят футов; по третьей веревке, в тридцать футов, ты спустишься
с вала. Я теперь все время изучаю стену с восточной стороны, то есть со
стороны Феррары; в ней после землетрясения образовалась трещина, которую
потом заделали при помощи контрфорса, а у него -стена наклонная-. Мой
грабитель с большой дороги уверяет, что он без особого труда спустился бы
именно с этой стороны, отделавшись лишь несколькими ссадинами, - надо
только скользить по наклонной стене контрфорса; отвесная же ее часть в
самом низу, в ней не больше двадцати восьми футов, и с этой стороны
крепость хуже всего охраняют.
Однако, взвесив все шансы, мой грабитель, который уже совершил три
побега из тюрьмы и, вероятно, очень бы тебе понравился, если бы ты его
знал, хотя он и ненавидит людей твоего сословия, - мой грабитель с большой
дороги, говорю я, ловкий в движениях и проворный, как ты, заявил, что он
предпочел бы спуститься с западной стороны - как раз напротив хорошо
известного вам дворца, где жила когда-то Фауста. Он выбрал бы как раз эту
сторону: там наклон у стены очень незначительный, зато она почти вся
поросла кустарником; ветки его могут исцарапать, если не поостеречься, но
за них удобно будет цепляться. Еще нынче утром я эту западную сторону
рассматривала в превосходную подзорную трубку. Спуск надо начать с того
места, где в балюстраду вставили два-три года назад новый камень. От этого
камня, футов на двадцать вниз, стена башни совершенно голая и отвесная,
тут тебе надо спускаться очень медленно (сердце у меня замирает, когда я
даю тебе эти страшные наставления, но ведь мужество состоит в том, чтобы
выбрать наименьшее зло, как бы ни было оно ужасно); после этого голого
отвеса стена, футов на восемьдесят - на девяносто вниз, вся поросла густым
кустарником (в трубку видно, как вылетают из него птицы), а потом идет
полоса футов в тридцать, где пробиваются только трава, желтофиоли и
стенницы. Ближе к земле опять, футов на двадцать, тянется кустарник, и,
наконец, пойдет нижняя недавно оштукатуренная часть стены в двадцать пять
- тридцать футов.
По-моему, лучше всего спуститься именно с этой стороны, от нового камня
в верхней балюстраде, потому что как раз внизу находится лачужка,
построенная в саду одного из солдат, - капитан инженерной службы в
крепости хочет ее снести; хижина эта высотой в семнадцать футов, и ее
соломенная кровля примыкает к стене крепости. Вот эта кровля и соблазняет
меня: если случится несчастье и ты сорвешься, она ослабит силу удара при
падении. Когда доберешься туда, ты окажешься у крепостных валов, но их
охраняют довольно небрежно; если тебя остановят, стреляй из пистолетов,
защищайся, продержись несколько минут. Твой друг из Феррары и тот отважный
человек, которого я называю "грабители с большой дороги", спрячутся
поблизости, запасшись лестницами; они перелезут через вал (кстати, он
довольно низкий) и примчатся к тебе на выручку.
Высота вала только двадцать три фута, и откос у него пологий; я буду
ждать тебя у подножия этой последней ограды с целым отрядом вооруженных
людей.
Надеюсь переправить тебе пять-шесть писем таким же способом. В каждом
буду повторять то же самое, только в различных выражениях, - нам надо обо
всем договориться. Ты понимаешь, конечно, легко ли мне на сердце... Тот,
кто говорил тебе, что надо было стрелять в лакея, - человек в сущности
прекрасный и горько сожалеющий о своей ошибке, - полагает, что ты
отделаешься всего лишь переломом руки. Грабитель с большой дороги, у
которого больше опыта в таких делах, думает, что если ты решишься
спускаться медленно и, главное, не будешь горячиться, ты купишь свободу
ценою нескольких царапин. Сейчас самая большая трудность - доставить тебе
веревки. Я только об этом и думаю вот уже две недели - с тех пор как
каждое мгновение отдаю великому нашему замыслу.
Я не стану отвечать на безумную глупость, которую ты сказал, на
единственную неостроумную шутку за всю твою жизнь: "Не хочу бежать".
Человек, советовавший тебе пристрелить лакея, воскликнул, что от скуки ты
помешался. Не скрою от тебя, что мы опасаемся близкой беды; возможно, она
заставит ускорить твой побег. Чтобы известить тебя о беде, лампочка
несколько раз подряд скажет:
"-В замке пожар-!"
Ты ответишь:
"-А мои книги сгорели-?"
В письме было ещепять-шестьстраниц,наполненныхразличными
подробностями; написано оно было микроскопическими буквами и на тончайшей
бумаге.
"Все это прекрасно, замечательно придумано, - сказал про себя Фабрицио.
- Я вечно должен быть признателен графу и герцогине. Они, пожалуй,
подумают, что я струсил, но все-таки я не убегу. Слыханное ли дело -
бежать из такого места, где чувствуешь себя на верху блаженства, и
добровольно отправиться в изгнание, где нечем будет жить, нечем дышать.
Что я стану делать. прожив хотя бы месяц во Флоренции? Все равно вернусь
и, переодетый, буду бродить около ворот крепости в надежде поймать хоть
единый взгляд Клелии!"
На следующее утро Фабрицио перепугался: около одиннадцати часов он
стоял у окна и, любуясь великолепным пейзажем, ждал того счастливого
мгновения, когда увидит Клелию, как вдруг в камеру, запыхавшись, вбежал
Грилло.
- Скорей, скорей, монсиньор... Ложитесь в постель и прикиньтесь
больным... Идут трое судей. Наверно, будут снимать с васдопрос.
Обдумывайте каждое слово, а то вас запутают.
Говоря это, Грилло мигом закрыл отверстие в ставне, толкнул Фабрицио к
кровати, набросил на него два-три плаща.
- Скажите, что вам очень плохо; говорите поменьше и,главное,
заставляйте повторять вопросы, а тем временем обдумывайте ответ.
Вошли трое судейских. "Три беглых каторжника, а не судьи", - сказал про
себя Фабрицио, увидев их мерзкие физиономии. Все трое были в длинных
черных мантиях. Поклонившись с важностью, они молча расселись ка трех
стульях, имевшихся в камере.
- Синьор Фабрицио дель Донго, - заговорил старший, - к величайшему
нашему прискорбию, на нас возложена печальная обязанность. Мы пришли
сообщить вам, что скончался ваш батюшка, его сиятельство маркиз дель
Донго,второйпомощникглавногомажордомаЛомбардо-Венецианского
королевства, кавалер орденов... и так далее и так далее.
Фабрицио залился слезами; судья продолжал:
- Маркиза дель Донго, ваша матушка, сообщает вам об этом в личном
письме, но, так как к своему сообщению она присовокупила неподобающие
размышления, суд вчера постановил ознакомить вас с содержанием письма
только в извлечениях, каковые вам прочтет сейчас синьор Бона, секретарь
суда.
Когда чтение закончилось, судья подошел к Фабрицио,по-прежнему
лежавшему в постели, и предложил ему сверить с подлинником прочитанные
секретаремвыдержки.Фабрициоувиделвписьмематери слова:
"несправедливое заточение", "жестокое наказание за преступление, которого
ты не совершил" и понял, почему явились к нему судьи. Но, глубоко презирая
бесчестных судейских чиновников, он сказал только:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000