даже безрассудный вызов, брошенный тщеславию этого человека, лишит меня
счастья, по крайней мере я сохраню свою честь... На министерский портфель
я махнул рукой, а значит, могу позволить себе сколько угодно таких
поступков, которые нынче утром счел бы недопустимыми. Например,я
попытаюсь сделать все, что доступно человеческим силам, чтобы устроить
побег Фабрицио... Боже мой! - воскликнул про себя граф, прерывая свои
размышления, и глаза его широко раскрылись, словно перед ним нежданно
возникло видение счастья. - Герцогиня ни словом не намекнула о побеге.
Неужели она впервые в жизни отступила от обычной своей искренности? Может
быть, в этом разрыве таится желание, чтоб я изменил принцу. Господи! Да в
любую минуту!"
И взгляд графа вновь принял присущее ему тонкое,сардоническое
выражение. "Милейший фискал Расси получает от государя плату за приговоры,
которые бесчестят нас во мнении Европы, но такой человек не откажется
получить плату и от меня, а за это выдаст мне секреты своего господина. У
этого скота есть любовница и духовник, но любовница его особа самого
низкого пошиба, я не могу вступать с ней в переговоры, - на другой же день
она расскажет о нашей встрече всем соседним зеленщицам".
Возродившись от проблеска надежды, граф направился к собору, сам
удивляясь легкости своей поступи; он улыбнулся, несмотря на свою печаль:
"Вот что значит не быть больше министром". Собор, как и многие итальянские
церкви, служил проходом между двумя улицами. Граф издали увидел одного из
старших викариев архиепископа, направлявшегося к клиросу.
- Раз мне посчастливилось вас встретить, - сказал ему граф, - надеюсь,
вы будете добры избавить подагрика от утомительного труда взбираться по
лестнице к его преосвященству. Я буду бесконечно обязан ему, если он
соблаговолит спуститься в ризницу.
Архиепископ пришел в восторг от этой просьбы: ему многое надо было
сказать министру относительно Фабрицио. Но министр, догадываясь, что это
"многое" - лишь пустые фразы, не стал его слушать.
- Скажите, что за человек аббат Дуньяни, викарий церкви Сан-Паоло?
- Ограниченный ум и большое честолюбие, - ответил архиепископ, - очень
мало щепетильности и крайняя бедность, так как все съедают страстишки.
- Черт побери, монсиньор! - воскликнул министр. - Вы живописуете, как
Тацит! - и, засмеявшись, простился с архиепископом.
Возвратясь в министерство, он приказал немедленно послать за аббатом
Дуньяни.
- Вы духовник моего дражайшего друга, главного фискала Расси. Не желает
ли он что-нибудь сообщить мне? - И граф без лишних слов и церемоний
отослал Дуньяни.
17
Граф уже не считал себя министром. "Посмотрим, - сказал он мысленно, -
сколько можем мы держать лошадей, когда попадем в опалу, - ведь так будут
называть мою отставку". И он произвел точный подсчет своего состояния.
Вступая в министерство, он имел 80.000 франков; теперь, подведя итог, он,
к великому своему удивлению, обнаружил, что его состояние не достигает и
500.000 франков. "Значит, у меня будет не больше двадцати тысяч франков
годового дохода, - подумал он. - Надо сознаться,чтоявесьма
нерасчетливый человек! А ведь любой буржуа в Парме уверен, что у меня сто
пятьдесят тысяч ливров доходу! Принц же в этом смысле не отстает от любого
буржуа. Когда меня увидят в убожестве, все будут говорить, что я ловко
умею скрывать свое богатство. Ну, не беда! - воскликнул он. - Я еще месяца
три пробуду министром и удвою свое состояние".
В этих соображениях граф увидел предлог написать герцогине и с
жадностью ухватился за него, но в оправдание своей смелости при новых их
отношениях заполнил письмо цифрами и подсчетами. "У нас будет только
двадцать тысяч годового дохода, - писал он, - но на такие средства мы
вполне можем прожить в Неаполе все трое: Фабрицио, вы и я. У нас с
Фабрицио будет одна верховая лошадь на двоих..." Лишь только министр
отослал письмо, доложили о генеральном фискале Расси. Граф оказал ему
прием весьма пренебрежительный, граничивший с дерзостью.
- Что это, сударь? - сказал он. - Вы приказали схватить в Болонье
заговорщика, которому я покровительствую; мало того, вы собираетесь
отрубить ему голову и ничего мне об этом не сообщаете! Знаете ли вы по
крайней мере имя моего преемника? Кто он? Генерал Конти или вы сами?
Расси растерялся. Он не имел привычки к большому свету и не мог понять,
шутит граф или говорит серьезно; он сильно покраснел и пробормотал что-то
невразумительное. Граф смотрел на него, наслаждаясь его замешательством.
Вдруг Расси встрепенулся и с полной непринужденностью, улыбаясь будто
Фигаро, пойманный с поличным графом Альмавива, воскликнул:
- Ей-богу, граф, я не буду ходить вокруг да около. Что вы пожалуете
мне, ваше сиятельство, если я на все ваши вопросы отвечу, как на духу?
- Крест святого Павла (это пармский орден) или деньги, если вы
изобретете предлог для денежной награды.
- Лучше крест святого Павла, - этот орден дает дворянство.
- Как, милейший фискал, вы еще придаете какое-то значение нашему
жалкому дворянскому званию?
- Будь я дворянином, - ответил Расси с циническим бесстыдством,
достойным его ремесла, - будь я дворянином, родственники тех людей,
которых я отправляю на виселицу, меня ненавидели бы, но не презирали.
- Ну хорошо, - сказал граф. - Я вас спасу от презрения, а вы избавьте
меня от неведения. Что вы намерены сделать с Фабрицио?
- Честное слово, принц в большом замешательстве. Он боится, что,
поддавшись чарам прекрасных очей Армиды (*84)(проститеменяза
нескромность, но это подлинные слова государя), - да, поддавшись чарам
прекрасных очей, пленивших и его самого, вы, не задумываясь, бросите его,
а ведь только вы и способны справиться с ломбардскими делами. Скажу больше
- тут для вас представится случай получить нечто такое, за что, право,
стоит мне дать крест святого Павла, - добавил Расси, понизив голос. -
Принц готов пожаловать вам в качестве государственной награды прекрасное
поместье стоимостью в шестьсот тысяч франков - из земель удельного
ведомства, или денежный подарок в триста тысяч экю, если вы согласитесь не
вмешиваться в судьбу Фабрицио дель Донго или хотя бы не говорить с принцем
об этом деле приватно.
- Я ожидал чего-нибудь получше, - заметил граф. - Не вмешиваться в дело
Фабрицио - это означает поссориться с герцогиней.
- Ну да, принц так и сказал. Он, между нами говоря, ужасно разгневан на
герцогиню. Только он боится, что в виде возмещения за разрыв с этой
прелестной дамой вы, пожалуй, попросите, поскольку вы теперь овдовели,
руки его двоюродной сестры, старой принцессы Изотты, которой всего лишь
пятьдесят лет.
- Он угадал! - воскликнул граф. - Наш повелитель самый умный человек во
всех его владениях.
Никогда графу даже в голову не приходила нелепая мысль жениться на
старой принцессе, тем более что придворный этикет нагонял на него тоску
смертную. Он принялся постукивать золотой табакеркой помраморному
столику, стоявшему возле его кресла. Расси усмотрел в этом признак
смущения, возможность выгодной сделки; глаза его заблестели.
- Уж будьте так добры, граф, - воскликнул он, - если вы пожелаете
принять поместье в шестьсот тысяч франков или денежную награду, прошу вас,
ваше сиятельство, возьмите в посредники только меня. А я берусь, - добавил
он, понизив голос, - добиться увеличения денежной награды или прирезки к
пожалованной земле довольно значительных лесных угодий. Если вы, ваше
сиятельство, согласитесь помягче, поосторожнее говорить с принцем о том
сопляке, которого засадили за решетку, пожалуй, вдобавок к поместью
благодарное отечество наградит вас герцогским титулом. Повторяю, ваше
сиятельство, принц сейчас ненавидит герцогиню, но сам до того растерян,
что мне иной раз кажется, нет ли здесь какой-нибудь тайны, о которой он не
решается сказать мне. В сущности это для нас золотое дно, при условии, что
я буду продавать вам самые сокровенные секреты государя, а я смело могу
это делать, так как он считает меня вашим заклятым врагом. В конце концов
если он и злится на герцогиню, то, как и все мы, понимает, что только вы
один в состоянии осуществить его заветные замыслы, касающиеся Миланских
владений. Разрешите, ваше сиятельство,вточностиповторитьвам
собственные слова государя? - спросил Рассиразгорячась.-Сама
расстановка слов иной раз бывает столь выразительна, что в пересказе все
потеряется, и вы, может быть, увидите здесь то, чего я не доглядел.
- Разрешаю все, что вам угодно, - сказал граф, по-прежнему с рассеянным
видом постукивая по столу золотой табакеркой, - разрешаю и даже буду
признателен.
- Дайте мне, помимо креста, грамоту на потомственное дворянство, и
больше мне ничего не надо. Когда я заговариваю об этом с принцем, он
отвечает: "Такого мерзавца, как ты, сделать дворянином? Ну, нет! На другой
же день придется закрыть лавочку: больше никто в Парме не захочет
проситься в дворяне". Но вернемся к миланским делам, - принц мне сказал
только три дня назад: "Кроме этого плута, никто не может плести нити наших
интриг. Если я его прогоню или он сам последует за герцогиней, мне
придется отказаться от надежды когда-нибудь увидеть себя либеральным и
обожаемым государем всей Италии".
При этих словах граф вздохнул с облегчением. "Фабрицио не умрет!" -
подумал он.
Ни разу в жизни Расси не удавалось вступить в интимную беседу с
премьер-министром; он себя не помнил от счастья: может быть, уже близок
день, когда он расстанется с именем Расси, которое стало во всей стране
синонимом низости и подлости. Простонародье именем Расси называло бешеных
собак; недавно какие-то солдаты дрались на дуэли из-за того, что товарищ
обругал их "Расси". Не проходило недели, чтобы это злосчастное имя не
вставляли в жестокие строфы сатирических сонетов. Сына Расси, юного и
безобидного шестнадцатилетнего школьника, изгоняли из кофеен за то, что он
носит такое имя.
Жгучие воспоминания о столь приятных сторонах своего положения толкнули
Расси на неосторожное признание.
- У меня есть поместье, - сказал он, придвинув свой стул к креслу
министра, - оно называется Рива. Я хотел бы стать бароном Рива.
- Что ж, это возможно, - проронил министр.
У Расси голова закружилась.
- Ну, ваше сиятельство, если так, я позволю себе нескромность и дерзну
угадать цель ваших стремлений: вы желаете получить руку принцессы Изотты,
- это благородное честолюбие. А как только вы породнитесь с государем, вам
уже не страшна немилость, вы его скрутите. Не скрою от вас, что принц
очень боится вашего брака с принцессой Изоттой, но, если вы поручите
повести это дело ловкому человеку и -хорошо ему заплатите-, можно
надеяться на успех.
- Дорогой барон, я совсем не надеюсь на успех и заранее опровергаю все,
что вы передадите от моего имени; но в тот день, когда этот достославный
союз увенчает, наконец, мои заветные желания и так возвысит меня в
государстве, я подарю вам триста тысяч франков из собственных своих
средств или же посоветую принцу выказать вам свое благоволение в той
форме, какую вы предпочтете денежной награде.
Читатель сочтет, конечно, эту беседу слишком длинной, однако мы
избавили его от доброй половины переговоров - они тянулись еще два часа.
Расси вышел из кабинета, не чуя под собою ног от радости, а у графа
окрепла надежда спасти Фабрицио, и он окончательно решил подать в
отставку. Он полагал, что ему необходимо поднять себе цену, допустив к
власти таких людей, как Расси и генерал Конти, и с наслаждением думал, что
это будет возмездием принцу.
"Черт его подери, он может выжить отсюда герцогиню, но пусть простится
тогда с мечтой стать когда-нибудь конституционным королем Ломбардии".
Замысел этот был нелепой химерой, но принц, хотя и человек неглупый,
столько носился с ним, что страстно уверовал в него.
Опьянев от радости, граф побежал к герцогине рассказать ей о своей
беседе с фискалом. Его не приняли; швейцар едва осмелился передать это
распоряжение, полученное им от самой герцогини. Граф печально возвратился
в свою министерскую резиденцию; удар, нанесенный ему, сразу угасил всю
радость, которую ему принес разговор с наперсником принца. Сердце его не
лежало уже ни к каким занятиям, и он уныло бродил по картинной галерее;
неожиданно через четверть часа ему принесли следующее письмо:
"Дорогой и добрый друг мой, ведь мы теперь только друзья, и вам следует
бывать у меня не чаще трех раз в неделю. А через две недели мы сократим
эти посещения, все так же милые моему сердцу, до двух раз в месяц. Если
хотите угодить мне, предайте огласке наш разрыв, а если хотите, чтоб я
почти по-прежнему любила вас, изберите себе другую подругу. У меня же
самые широкие планы рассеянной жизни: я намерена много выезжать в свет и
надеюсь найти какого-нибудь умного человека, который поможет мне забыть
мои горести. Конечно, на первом месте в моем сердце всегда будете вы, как
друг мой, но я больше не хочу, чтобы люди говорили,будтоваш
проницательный ум руководит моими поступками, а главное, - пусть все
видят, что и я уже не оказываю ни малейшего влияния на ваши решения.
Словом, дорогой граф, помните, что вы всегда будете самым дорогим мне
другом, но никем больше. Прошу вас, оставьте всякую надежду на возврат к
прошлому, - все кончено.
Всегда рассчитывайте на мою дружбу".
Этот последний удар доконал графа и совсем лишил его мужества; он
написал превосходно составленное прошение об отставке, где отказывался от
всех своих должностей, и отправил герцогине это заявление с просьбой
переслать его принцу. С тем же курьером герцогиня возвратила прошение
обратно, разорвав его на четыре части, и на уголке листа удостоила
написать:
"Нет, тысячу раз -нет-!"
Трудно было бы описать отчаяние министра. "Она права, - твердил он себе
ежеминутно. - Зачем я опустил слова -несправедливый приговор-? Какое это
ужасное несчастье! Может быть, оно повлечет за собой смерть Фабрицио, а
тогда и мне остается только умереть". Не желая показываться во дворце,
пока принц сам его не позовет, он, подавив свою скорбь, собственноручно
подготовил для подписи высочайший рескрипт о пожаловании Расси ордена
святого Павла и потомственного дворянства; к рескрипту он присоединил
докладную записку в пол-листа, где подробно изложил основания для такой
награды. С каким-то скорбным удовольствием он тщательно снял копию с этих
двух документов и послал их герцогине.
Он ломал себе голову, стараясь угадать план будущих действий любимой
женщины. "Да она и сама еще этого не знает, - думал он. - Одно бесспорно:
она объявила мне свое решение и ни за что на свете не отступится от него".
И он чувствовал себя еще несчастнее от того, что ни в чем не мог обвинить
герцогиню. "Она оказала мне милость, полюбив меня, а теперь разлюбила за
мою ошибку, хотя и невольную, но такую, которая может привести к ужасным
последствиям. Какое же право я имею роптать?"
На следующее утро граф узнал, что герцогиня возобновила светскую жизнь:
накануне она посетила все дома, где был приемный день. Что с ним будет,
если они встретятся в каком-нибудь салоне? Как говорить с ней? Какого тона
держаться? А разве можно не заговорить?
Следующий день был мрачным: повсюду распространились слухи,что
Фабрицио казнят; весь город пришел в волнение. Прибавляли, что принц, в
уважение к знатному имени осужденного, соблаговолил назначить казнь через
отсечение головы.
"Это я его убийца, - думал граф. - Теперь для меня уже нет надежды
когда-нибудь увидеться с герцогиней".
Вопреки этому логичному рассуждению, он не выдержал и три раза прошел
мимо ее дверей. Правда, чтобы не привлекать к себе внимания, он отправился
к ее дворцу пешком. В отчаянии он даже решился написать ей. Дважды он
посылал за Расси; фискал не явился. "Мерзавец изменил мне", - подумал
граф.
На следующее утро три важные новости взволновали все высшее общество
Пармы и даже простых горожан. О предстоящей казни Фабрицио говорили уже с
полной уверенностью; весьма странным добавлением к первой была вторая
новость, что герцогиня отнюдь не выказывает отчаяния. Судя поее
поведению, она даже не очень жалеет своего юного возлюбленного; зато она с
искуснейшим кокетством пользуетсяинтереснойбледностью,вызванной
каким-то серьезным недомоганием, совпавшим с арестом Фабрицио. По этим
признакам буржуа лишний разубедилисьвчерствойбессердечности
великосветских дам. Несомненно только из приличия, как бы принося жертву
праху Фабрицио, герцогиня порвала с графом Моска. Какая безнравственность!
- возмущались пармские янсенисты. Мало того, - событие просто невероятное!
- герцогиня благосклонно выслушивала комплиментымолодыхкрасавцев
придворных. Среди прочих странностей ее поведения заметили, что она
превесело беседовала с графом Бальди, любовником маркизы Раверси, и
подшучивала над его частыми поездками в поместье Веллейя. Мелких буржуа и
простой народ приводила в негодование казнь Фабрицио, которую эти славные
люди приписывали ревности графа Моска.
При дворе тоже много уделяли внимания графу, но там высмеивали его. В
самом деле, третьей из важных новостей, о коих мы возвестили, оказалась
отставка графа: все смеялись над одураченным любовником, который в
почтенном возрасте пятидесятишестилетпожертвовалвеликолепным
положением, скорбя о разлуке с бессердечной кокеткой, хотя она уже давно
предпочла ему молодого возлюбленного. Только у архиепископа хватило ума
или, вернее, чуткости понять, что чувство чести не позволяло графу
остаться премьер-министром в стране, где собрались, даже не спросив его
совета, отрубить голову юноше, которому он покровительствовал. Новость об
отставке графа сразу исцелила генерала Фабио Конти от подагры, о чем мы
расскажем позднее, когда будем описывать, как несчастный Фабрицио проводил
время в крепости, пока весь город старался узнать день и час его казни.
На следующий день к графу явился Бруно, верный его слуга, которого он
послал в Болонью; увидев его, граф на мгновенье растрогался: он вспомнил,
что чувствовал себя счастливым, когда отправлял этого человека в Болонью,
почти в согласии с герцогиней. Бруно вернулся, ничего не узнав в Болонье:
он не мог разыскать Лодовико, ибо подеста селения Кастельнуово держал его
в тюрьме.
- Я снова пошлю вас в Болонью, - сказал граф, - надо доставить
герцогине печальное удовольствие узнать подробности о несчастье, постигшем
Фабрицио. Обратитесь к бригадиру, начальнику жандармскогопостав
Кастельнуово...
- Нет, нет! - воскликнул граф, прерывая свои указания, - лучше
поезжайте немедленно в Ломбардию, раздайте побольше денег всем нашим
агентам. Цель моя - получить от них самые ободряющие сведения.
Бруно прекрасно понял смысл этого поручения и принялся писать себе
подорожную. Когда граф давал ему последние наставления, принесли письмо,
несомненно лживое, но написанное в таких выражениях, как будто любящий
друг просил о дружеской помощи. Другом этим был не кто иной, как сам
принц. Услыхав о намерениях графа Моска подать в отставку, он умолял
своего друга не покидать министерского поста; он просил об этом во имя
дружбы и опасностей, грозящих отечеству, и приказывал, как повелитель. Он
добавлял, что *** король предоставил в его распоряжение два королевских
ордена - один из них принц берет себе, а второй посылает своему дорогому
другу графу Моска.
- Из-за этого скота все мои несчастья! - в бешенстве воскликнул граф,
повергнув Бруно в изумление. - И он еще пытается обольстить меня такими же
лицемерными фразами, какие мы вместе с ним сочиняли, чтобы поймать на
удочку какого-нибудь дурака!
Он написал ответ, в котором отказывался от пожалованного ордена,
ссылаясь на состояние своего здоровья, не дающее ему надежды еще долго
выполнять тяжкие обязанности министра. Он был взбешен. Через минуту
доложили о фискале Расси. Министр обошелся с ним пренебрежительно.
- Ну-с! Я сделал вас дворянином, и поэтому вы сразу же обнаглели!
Почему вы не явились вчера исполнить свой прямой долг - поблагодарить
меня, господин невежа?
Расси был неуязвим для оскорблений: принц ежедневно говорил с ним таким
тоном. Но ему хотелось стать бароном, и он очень умно сумел оправдаться.
Ему легко было это сделать.
- Вчера принц весь день продержал меня за письменным столом, я не мог
выйти из дворца. Невзирая на мой скверный прокурорский почерк, я, по
приказу его высочества, снимал копии с целой уймыдипломатических
документов, до того глупых, до того пространных, что, думается мне,
единственной целью этого поручения было держать меня в плену. Только около
пяти часов вечера, когда я до смерти захотел есть, принц, наконец,
отпустил меня, но приказал ехать прямо домой и никуда не выходить вечером.
В самом деле, я заметил, что по улице прогуливались до самой полуночи два
хорошо известных мне шпиона, из числа личных агентов его высочества. Нынче
утром я послал за каретой и приказал везти меня в собор. Я вошел не спеша,
стремглав пробежал через церковь, и вот я здесь. Ваше сиятельство, я жажду
угодить вам больше, чем кому бы то ни было.
- А я, господин мошенник, не верю басням, хотя бы и ловко сочиненным.
Третьего дня вы отказались говорить со мной о Фабрицио; я отнесся с
уважением к вашей совестливости, к вашей клятве соблюсти секрет, хотя для
такого существа, как вы, клятвы всего лишь ловкая увертка. Сегодня я хочу
знать правду. Откуда взялись нелепые слухи, что этого несчастного юношу
приговорили к смертной казни как убийцу комедианта Джилетти?
- Никто лучше меня не может объяснить эти слухи, ваше сиятельство,
потому что я сам распространил их по приказу государя, и, вероятно, он
вчера для того и держал меня целый день пленником, чтобы я не уведомил вас
об этом обстоятельстве. Принц знает, что я еще не сошел с ума, и нисколько
не сомневался, что я принесу вам свой орден и буду умолятьвас
собственноручно прикрепить мне его к петлице.
- Переходите к делу! - крикнул граф. - Довольно фраз.
- Разумеется, принцу очень хотелось, чтобы монсиньора дель Донго
приговорили к смертной казни, но ему, как вы знаете, дали только двадцать
лет заключения под стражей, в кандалах, а на следующий же день после
вынесения приговора сам принц заменил эту кару двенадцатью годами крепости
с неукоснительным соблюдением всех измышлений церкви - по пятницам сидеть
на хлебе и воде и тому подобное.
- Да, я прекрасно знаю, что его приговорили только к заключению в
крепости, но именно поэтому меня и встревожили слухи о близкой его казни.
Мне вспомнилось, как вы ловко подстроили казнь графа Паланца.
- Вот когда мне уже следовало получить крест! - нискольконе
смутившись, воскликнул Расси. - Стоило только нажать рычаг, благо он
очутился у меня в руках, когда высочайшая особа хотела этой смерти; но в
ту пору я был еще дураком, а теперь, будучи умудрен опытом, осмелюсь
посоветовать вам не следовать моему примеру.
Такое сопоставление показалось собеседнику Расси верхом наглости, и он
еле удержался, чтобы не надавать фискалу пинков.
- Прежде всего, - заговорил опять Расси с логичностью юриста и
самоуверенностью человека, недоступного оскорблениям, - прежде всего, о
казни вышеупомянутого дель Донго не может быть и речи: принц не решится на
это, - времена переменились! Кроме того, я теперь дворянин, надеюсь стать,
при вашем содействии, бароном и не желаю этим марать руки. Как вам
известно, ваше сиятельство, палач только отменяможетполучать
приказания, а я клянусь вам, что кавалер Расси никогда не даст приказания
о казни синьора дель Донго.
- И умно сделает кавалер Расси! - сказал граф, смерив его суровым
взглядом.
- Но надо сделать оговорку, - промолвил Расси с усмешкой. - Я отвечаю
только за смерть, происходящую в законном порядке, а если синьор дель
Донго внезапно умрет от колик в желудке, не приписывайте это мне. Принц
почему-то возненавидел Сансеверину (тремя днями раньше Расси сказал бы
"герцогиню", но теперь он, как и весь город, знал о ее разрыве с
премьер-министром). Граф остолбенел, услышав из таких уст имя герцогини
без титула, и легко себе представить, что это недоставилоему
удовольствия. Он бросил на Расси взгляд, исполненный жгучей ненависти.
"Ангел мой, дорогая, - подумал он, - я могу доказать тебе свою любовь лишь
слепым повиновением твоей воле".
- Признаюсь вам, - сказал он фискалу, - что меня очень мало занимают
прихоти герцогини; но, поскольку именно она представила мне этого сорванца
Фабрицио, которому следовало сидеть в Неаполе, а не являться сюда и
запутывать наши дела, я не желаю, чтобы он был умерщвлен, пока я состою
министром. Даю вам слово, что вы станете бароном через неделю после того,
как он выйдет из тюрьмы.
- В таком случае, граф, я буду бароном только через двенадцать лет, ибо
принц разъярен и ненависть его к герцогине так сильна, что он даже
старается скрыть свое чувство.
- Это слишком милостиво. Зачем его высочеству скрывать свою ненависть,
раз его премьер-министр больше не защищает герцогиню? Но я все же не хочу,
чтобы меня обвиняли в низости, а главное - в ревности. Ведь я сам убедил
герцогиню переселиться сюда. Помните, если Фабрицио умрет в тюрьме, вам не
быть бароном и вас, вернее всего, заколют кинжалом. Но оставим эти
пустяки. Важно другое: я подсчитал свое состояние и обнаружил, что у меня
едва ли наберется двадцать тысяч дохода, а посему я решил смиреннейше
просить его высочество об отставке. У меня есть некоторая надежда
поступить на службу к королю Неаполитанскому. Неаполь - большой город, там
найдутся развлечения, необходимые мне в настоящее время, а в такой дыре,
как Парма, их негде искать. Я останусь здесь лишь в том случае, если с
вашей помощью женюсь на принцессе Изотте, и т.д.
В таком духе разговор тянулся бесконечно. Когда же, наконец, Расси
поднялся с места, граф сказал ему с равнодушнейшим видом:
- Знаете, говорят, что Фабрицио обманывал меня и был одним из
любовников герцогини. Я нисколько не верю подобным сплетням и, чтобы их
опровергнуть, прошу вас через кого-нибудь передать Фабрицио вот этот
кошелек.
- Но, граф, - испуганно воскликнул Расси, заглянув в кошелек. - Здесь
огромная сумма, а По уставу...
- Вам, дорогой мой, эта сумма может, конечно, показаться "огромной", -
заметил граф презрительным тоном. - Такой мещанин, как вы, считает, что он
разорился, послав своему другу в тюрьму десять цехинов, а я желаю, чтобы
Фабрицио получил все эти шесть тысяч франков и, главное, чтобы в крепости
никто об этом не знал.
Перепуганный Расси хотел было возразить, но граф нетерпеливо закрыл за
ним дверь. "Для таких людей, - сказал он про себя, - дерзость -
неотъемлемый атрибут власти". Сказав это, вельможный министр повел себя
так нелепо, что нам даже неловко рассказывать о его поступке. Он подбежал
к письменному столу, достал из ящика миниатюрный портрет герцогини и
покрыл его поцелуями.
- Прости, дорогой мой ангел, - воскликнул он, - что я собственными
своими руками не выбросил в окно этого хама, когда он осмелился говорить о
тебе неуважительно; я проявляю такое долготерпение, лишь повинуясь тебе.
Но погоди, он за это поплатится!
После долгой беседы с портретом графу, при всей его сердечной тоске,
пришла в голову забавная затея, и он с детским увлечением немедленно
осуществил ее. Приказав подать себе мундир со всеми регалиями, он
облачился в него и отправился с визитом к престарелой принцессе Изотте. До
той поры он бывал у нее только с новогодним визитом. Принцесса приняла его
в окружении множества собачек, парадно разодетая и даже в бриллиантах, как
будто собралась ехать ко двору. Граф выразил опасение, что явился не
во-время, - вероятно, ее высочество намеревается выехать из дому; ее
высочество изволили ответить, что принцесса Пармская всегда должна быть
так одета из уважения к себе. Впервые за эти горестные дни граф пришел в
веселое расположение духа. "Хорошо, что я заглянул сюда, - подумал он, -
надо нынче же объясниться ей в любви". Принцесса была в восторге, что
видит у себя прославленного умника и к тому же премьер-министра: бедная
старая дева не привыкла к таким посещениям. Граф начал с весьма искусного
предисловия относительно огромного расстояния, которое всегдабудет
отделять простого дворянина от членов царствующей фамилии.
- Надо делать различие, - сказала принцесса. - Например,дочь
французского короля не может питать даже слабой надежды унаследовать
корону, но в Пармской династии дело обстоит иначе. Поэтому дамы из рода
Фарнезе всегда и всюду должны соблюдать достоинство, даже во внешнем своем
облике; и хотя я, как видите, всего лишь бедная принцесса, - кто знает,
может быть, вы когда-нибудь будете моим премьер-министром.
Эта неожиданная мысль своей нелепостью доставила графу еще одну минуту
искреннего веселья.
Выйдя от принцессы Изотты, которая густо покраснела, выслушав от
премьер-министра признание в пылкой страсти, он встретил дворцового
курьера: принц требовал его к себе немедленно.
- Я болен, - ответил министр, радуясь возможности дерзко обойтись с
принцем.
"О-о! вы довели меня до отчаяния и хотите, чтобы я служил вам! Нет,
знайте, принц: в наш век еще недостаточно получить власть по милости
провидения, нужен большой ум и сильный характер, чтобы преуспеть в роли
деспота".
Отослав курьера, крайне озадаченного совершенно здоровым видом этого
больного, граф, в пику принцу, навестил двух придворных, имевших особое
влияние на генерала Фабио Конти. Больше всего страшило министра и лишало
его всякого мужества одно обстоятельство: коменданта крепости обвиняли в
том, что он в свое время отделался от некоего капитана, личного своего
врага, при помощи "перуджийской водицы".
Граф знал, что уже целую неделю герцогиня тратила бешеные деньги,
пытаясь установить связи в крепости. Но, по его мнению, надежды на это
было мало: там пока еще смотрели во все глаза. Мы не станем рассказывать
читателю о всех попытках подкупа, которые делала эта несчастная женщина;
она уже совсем отчаялась. У нее были всевозможные, искренне преданные ей
помощники, но при дворах мелких деспотов, пожалуй, только с одним делом
справляются великолепно: с охраной политических заключенных.Золото
герцогини привело лишь к тому, что из крепости уволили восемь - десять
тюремщиков разных чинов.
18
Итак, при всей своей преданности узнику, герцогиня и первый министр
почти ничего не могли сделать для него. Принц был разгневан, двор и
светское общество были вооружены против Фабрицио и радовалисьего
несчастью: до сих пор ему слишком везло. Хотя герцогиня бросала золото
полными пригоршнями, она ни на йоту не преуспела в осаде крепости. Не
проходило дня, чтобы маркиза Раверси и кавалер Рискара не подавали
генералу Фабио Конти какого-нибудь нового совета: его слабость нуждалась в
поддержке.
Как мы уже говорили, в первый день заключения Фабрицио сначала отвели
во -дворец- коменданта - небольшое красивое здание, построенное в прошлом
веке по рисункам Ванвителли (*85) на площадке гигантской круглой башни
высотою в сто восемьдесят футов. Из окон этого маленького дворца,
торчавшего на огромной башне, словно горб на спине верблюда, Фабрицио
увидел поля и далекие Альпы; он следил взглядом, как бурлит у подножия
крепости быстрая река Парма, которая в четырех лье от города поворачивает
вправо и впадает в По. Она светлыми полосами мелькала меж зеленеющих
полей, а вдали, за левым ее берегом, он ясно различал каждую вершину
альпийской гряды, замыкающей Италию с севера. Среди опаленной солнцем
равнины вечные снега этих высот даже в знойный месяц август, стоявший
тогда, будили приятное воспоминание о прохладе, и глаз мог проследить
малейшие их извилины, хотя горы отстоят от Пармской крепости более чем на
тридцать лье. Широкуюкартину,открывавшуюсяизоконкрасивого
комендантского дворца, в южном углу заслоняла башня Фарнезе, где спешно
приготовляли камеру для Фабрицио. Эта вторая башня, какчитатель,
вероятно, помнит, тоже находившаяся на площадке главной башни, была
построена в честь наследного принца, который в отличие от Ипполита, сына
Тезея (*86), не отверг чувства своей юной мачехи. Принцесса скоропостижно
скончалась, проболев несколько часов, а принц получил свободу лишь через
семнадцать лет, когда взошел на престол после смерти отца. Башня Фарнезе,
куда через три четверти часа препроводили Фабрицио, поднимается весьма
уродливым наростом футов на пятьдесят над площадкой главной башни и
снабжена множеством громоотводов. Принц, недовольный своей супругой,
соорудив эту темницу, заметную отовсюду, возымел странное желание убедить
своих подданных, что она существовала с давних пор, и поэтому дал ей
название -башня Фарнезе-. О постройке башни запрещалось говорить, хотя из
всех концов города Пармы и окрестных равнин было видно, как каменщики
кладут глыбу за глыбой, воздвигая это пятиугольноесооружение.В
доказательство его древности над входной дверью, шириною всего в два фута
и высотою в четыре фута, водрузили великолепный барельеф, где было
изображено, как знаменитый полководец Алессандро Фарнезе (*87) заставил
Генриха IV отступить от стен Парижа. Нижний ярус башни Фарнезе, так
выигрышно расположенной, представляет собою помещение длиною по меньшей
мере в сорок шагов и соответствующей ширины; все оно загромождено
колоннами, весьма, однако, приземистыми, ибо высота этой обширной залы не
более пятнадцати футов. Она отведена под кордегардию, а на середине ее,
вокруг одной из колонн, вьется легкая ажурная винтовая лесенка из кованого
железа шириною всего в два фута. По этой лестнице, дрожавшей под тяжелым
шагом конвоиров Фабрицио, он поднялся на второй этаж, состоявший из
великолепных покоев, высота которых превышала двадцать футов. Когда-то они
были убраны с большой пышностью для молодого принца: он провел там
семнадцать лет, самую цветущую пору своей жизни. В дальнем конце этого
этажа новому узнику показали роскошно отделанную часовню: ее стены и
сводчатый потолок были облицованы черным мрамором, вдоль стен, отступя от
них, шел стройный ряд черных колонн благороднейших пропорций, а сами стены
украшены были множеством исполинских черепов, мастерски изваянных из
белого мрамора и покоившихся каждый на двух скрещенных костях.
"Вот на какие затеи пускается трусливая ненависть; не решаясь убить! -
подумал Фабрицио. - Что за дьявольская мысль показывать мне все это!"
Железная ажурная лесенка, также извивавшаяся вокруг колонны, вела в
третий этаж тюрьмы, и как раз на перестройке комнат этого этажа, высотою
около пятнадцати футов, генерал Фабио Конти в течение года упражнял свои
таланты. Прежде всего под его руководством в этих комнатах, когда-то
отведенных для слуг принца, были забраны толстыми железными решетками
окна, поднимавшиеся на тридцать футов над плитами каменной площадки
главной башни. Каждая из комнат в два окна, попасть в нее можно только
через темный узкий коридор, проложенный в середине помещения; а в этом
коридоре Фабрицио насчитал три массивных железных решетчатых двери, одна
за другой поднимавшихся до самых сводов. Чертежи, разрезы и размеры всех
этих замечательных изобретений в течение двух лет доставляли генералу
честь еженедельных аудиенций у монарха. Заговорщик, заключенный в одну из
этих камер, почти не имел оснований взывать к общественному мнению и
жаловаться на жестокость тюремщиков, а вместе с тем не мог ни с кем
сообщаться, и малейшее его движение было слышно. По приказу генерала в
каждой комнате укрепили толстые дубовые балки, образовавшие нечто вроде
скамей высотой в три фута, - это была гениальная выдумка коменданта,
дававшая ему право на пост министра полиции. На этих подпорках он
распорядился построить очень гулкие дощатые камеры в десять футов высотою;
они соприкасались только с той стеной башни, где были окна, а с трех
сторон между тюремными стенами, сложенными из огромных тесаных камней, и
переборками камеры был оставлен проход шириною в четыре фута; переборки,
сделанные из дубовых, сосновых и ореховых двойных досок, были прочно
сколочены при помощи железных болтов и бесчисленных гвоздей.
Фабрицио ввели в одну из этих камер, представлявшую лучшее творение
генерала Фабио Конти, созданное им год назад и поэтически названное
"Слепое повиновение". Он бросился к окнам. За решетками открывалась
чудесная панорама, и только один ее уголок, к северо-западу, заслоняла
кровля галереи комендантского дворца, состоявшего из трех этажей, причем в
нижнем помещалась канцелярия крепостного гарнизона. Прежде всего взгляд
Фабрицио привлекло к себе одно из окон третьего этажа, где он увидел
красивые клетки, а в них - множество птиц самых различных пород. Пока
тюремщики хлопотали вокруг узника, он с удовольствием слушал пение птиц,
как будто приветствовавших последние лучи закатного света. Окно вольеры
находилось в двадцати пяти футах от его окон и ниже футов на шесть,
поэтому он мог даже заглянуть в комнату с птицами.
В тот вечер светила луна, и, когда Фабрицио вошел в свою камеру, она
величественно выплывала с правой стороны горизонта, над цепью Альп, около
Тревизо. Шел только девятый час вечера, на западе еще горела красным и
оранжевым огнем полоса заката, а на фоне ее четко вырисовывались очертания
Монте-Визо и других альпийских вершин, что тянутся от Ниццы до Мон-Сениса
и Турина. Фабрицио совсем не думал о своем несчастье: его взволновало и
восхитило это величавое зрелище. "Так вот в каком волшебном мире живет
Клелия Конти! Девушка с такой мечтательной и глубокой душой должна
наслаждаться этой картиной больше кого бы то ни было. Здесь чувствуешь
себя словно в пустынных горах, за сто лье от Пармы". Более двух часов
Фабрицио провел у окна, любуясь зрелищем, так много говорившим его душе,
не раз останавливал взгляд на красивом дворце коменданта ивдруг
воскликнул: "Да неужели это тюрьма? А я-то так ее страшился!" Совсем не
замечая неприятностей и поводов для огорчения, являющихся узникам на
каждом шагу, наш герой отдался очарованию своей тюрьмы.
Вдруг его насильственно вернул к действительности ужасный шум: гулкая
дощатая камера, весьма похожая на клетку, вся сотрясалась; к дикому шуму
вдруг прибавился еще собачий лай и пронзительный визг. "Что такое! Неужели
я мог бы уже сейчас убежать отсюда?" - подумал Фабрицио. Через минуту он
принялся хохотать и так весело, как, верно, никогда еще не хохотали в
тюрьме. По приказу генерала, вместе с тюремщиками на третий этаж башни
Фарнезе посылали стеречь особо опасных преступников злого английского пса,
который ночью должен был охранять проход, остроумно устроенный вокруг
клетки Фабрицио. Собаке и тюремному сторожу полагалось устраиваться в
низком пространстве, остававшемся между каменнымполомкомнатыи
деревянным настилом камеры, чтобы они могли слышать каждый шаг узника.
Однако в камере "Слепого повиновения" до Фабрицио проживала целая сотня
огромных крыс, разбежавшихся во все стороны при появлении людей. Собака,
помесь спаниеля с английским фокстерьером, совсем была неказиста на вид,
но зато очень проворна. Ее привязали под дощатой камерой, но, почуяв, что
вокруг снуют крысы, она стала рваться и ухитрилась вытащить голову из
ошейника. Тогда произошла уморительная битва, и шум ее пробудил Фабрицио
от умиленных мечтаний. Крысы, уцелевшие в первой схватке, улизнули в
дощатую камеру; пес в погоне за ними одним прыжком одолел шесть ступенек,
которые вели от каменных плит к конуре Фабрицио. Поднялась ужаснейшая
суматоха, камера тряслась до самых подпорок. Фабрицио хохотал, как
сумасшедший, хохотал до слез. Тюремщик Грилло, смеясь не меньше, чем он,
запер дверь; в камере не было никакой мебели, и пес на приволье гонялся за
крысами; прыжкам крысолова немного мешала только чугунная печка, стоявшая
в углу. Когда собака прикончила всех своих врагов, Фабрицио подозвал ее,
погладил и, видимо, понравился ей. "Если этот пес увидит когда-нибудь, что
я перелезаю через стену, - подумал Фабрицио, - он не станет лаять". Но
столь тонкая политика являлась только предлогом: ему просто было приятно
поиграть с собакой, ибо на душе у него стало легко. По непонятным
причинам, о которых он не задумывался, тайная радость царила в его душе.
Запыхавшись от беготни с собакой, Фабрицио спросил тюремщика:
- Как вас зовут?
- Грилло. Готов служить вашему сиятельству во всем, что дозволено
уставом.
- Так вот, милейший Грилло, один человек, по фамилии Джилетти, хотел
меня зарезать на большой дороге. Защищаясь, я его убил. Если бы мне
пришлось начать все сызнова, я все равно убил бы его. Но тем не менее,
пока я у вас в гостях, мне хочется жить весело. Попросите дозволения у
своего начальства сходить во дворец Сансеверина за бельем для меня да
купите мне асти, только побольше.
Асти - довольно приятное шипучее вино, которое выделывают в Пьемонте,
на родине Альфьери, и оно высоко ценится, особенно в том разряде знатоков,
к которым относятся тюремщики. Восемь - десять таких любителей как раз
были заняты переноской в камеру Фабрицио кой-какой старинной раззолоченной
мебели, взятой из бывших покоев принца; все они благоговейно удержали в
памяти слова, касавшиеся покупки асти. Несмотря на их старания, Фабрицио
устроили на первую ночь довольно скверно, но он, казалось, обижался только
на отсутствие бутылочки вина.
- Видать, он славный малый, - говорили, уходя, тюремщики. - Одного
только пожелать надо, - чтобы господа начальники позволили передавать ему
деньги.
Оставшись один и немного оправившись от шумной суматохи, Фабрицио вновь
задал себе вопрос: "Неужели это тюрьма?" - и окинул взглядом широкий
горизонт от Тревизо до Монте-Визо, длинную гряду Альп, остроконечные
снежные вершины, небо, звезды и прочее и прочее. "И это первая моя ночь в
тюрьме? Я понимаю, что Клелии Конти приятно это воздушное уединение; здесь
чувствуешь себя вознесенным на тысячу лье над мелочными злобными делами,
занимающими нас внизу. Если птицы, которых я видел вон там, под моим
окном, принадлежат ей, значит, я увижу и ее самое... Интересно, покраснеет
она, когда заметит меня?" Обсуждая столь важные вопросы, узник забылся
сном лишь в очень поздний час.
Наутро после этой ночи, первой ночи в тюрьме, где еще ничто и ни разу
не вызвало в нем раздражения, Фабрицио мог побеседовать толькос
английской собакой Фоксом: тюремщик Грилло по-прежнему посматривал на него
весьма приветливо, но не вымолвил ни слова, получив на этот счет новое
распоряжение, и не принес заключенному ни белья, ни асти...
"Увижу ли я Клелию? - подумал Фабрицио проснувшись. - Может быть, это
вовсе не ее птицы". Птицы уже начали щебетать и петь, и на такой высоте
лишь эти звуки разливались в воздухе. Ощущение глубокой тишины, царившей
тут, полно было для Фабрицио новизны и прелести. Он с восторгом слушал
прерывистое легкое и резвое щебетанье,которымегососедки-птицы
приветствовали день. "Если это ее птицы, она хоть на минутку придет
навестить их, и я увижу ее в окно". Он принялся рассматривать огромные
цепи Альп, и ему казалось, что Пармская крепость выдвинута против нижнего
их хребта, как передовой редут; но взгляд его то и дело обращался к
великолепным клеткам из лимонного и красного дерева с тонкой позолоченной
проволокой, расставленным посреди просторной светлой комнаты, которая
служила вольерой. Позднее Фабрицио узнал, что на третьем этаже дворца
только в этой комнате бывала тень между одиннадцатью часами утра и
четырьмя часами дня: башня Фарнезе защищала ее от солнца.
"А как мне будет грустно, - думал Фабрицио, - если вместо кроткого,
задумчивого лица, которое я надеюсь увидеть и которое, быть может,
покраснеет от моего взгляда, у меня перед глазами появится толстощекая,
грубая физиономия какой-нибудь горничной, - возможно, что ей поручено
ухаживать за птицами. Но если я увижу Клелию, заметит ли она меня? Право,
надо отбросить деликатность и постараться, чтобы заметила. Должно же мое
положение дать мне какие-то преимущества; да и мы здесь совсем одни, так
далеко от света. Я - заключенный, то есть принадлежу отныне к тому разряду
людей, которых генерал Конти и другие, подобные ему негодяи, называют
своими "подначальными"... Но она так умна, или, вернее, так высока душой,
что, пожалуй, как утверждает граф, действительно стыдится своего отца,
презирая его обязанности. Может быть, из-за того онаигрустит.
Благородная причина грусти! А ведь я в конце концов не совсем незнакомый
для нее человек. С какою скромной грацией она вчера ответила на мой
поклон. Очень хорошо помню, что при первой нашей встрече у озера Комо я
сказал ей: "Когда-нибудь я приеду в Парму посмотреть ваши прекрасные
картины. Удостойте запомнить мое имя: Фабрицио дель Донго". Пожалуй, она
забыла мое имя. Она была тогда такая юная!..
Но что же это? - удивленно спросил себя Фабрицио, оторвавшись от этих
мыслей. - Я совсем не чувствую гнева! Неужели я преисполнен стоицизма,
пример которого показали миру мудрецы древности. Может быть, я неведомо
для себя герой? В самом деле, - я так боялся тюрьмы, а вот попал в нее и
даже не вспомнил, что надо горевать об этом. Верно говорится: страшна
беда, пока не пришла. Подумать только! Мне надо убеждать себя, что это
заточение - великое несчастье, ибо, как говорил Бланес, оно может
продлиться не то десять месяцев, не то десять лет. Возможно, что вся эта
новая, непривычная обстановка отвлекает меня от огорчения, которое тут
полагается испытывать. И, может быть, это хорошее расположение духа, не
зависящее от моей воли и разума, через минуту исчезнет, и на меня, вполне
естественно, нападет мрачная тоска?
Во всяком случае, весьма удивительно, что, оказавшись в тюрьме, я
должен уговаривать себя огорчаться этим. Ей-богу, я возвращаюсь к первому
своему предположению: у меня, должно быть, сильный характер".
Размышления Фабрицио были прерваны появлением крепостного столяра,
пришедшего снять мерку для изготовления щитов на окна; тюрьмой Фарнезе
пользовались впервые и позабыли дополнить ее устройство этим важным
приспособлением.
"Итак, - подумал Фабрицио, - я скоро буду лишен чудесного вида". И он
пытался вызвать в себе горькое чувство при мысли о таком лишении.
- Послушайте, - вдруг сказал он столяру, - я, значит, больше не увижу
вон тех красивых птичек?
- Каких? барышниных? Она очень их любит, - заметил столяр приветливым
тоном. - Проститесь с ними: спрячут, скроют, заслонят их от вас вместе со
всем прочим.
Столяру, как и тюремщикам, строжайше запрещено было разговаривать с
заключенным, но ему стало жаль молодости Фабрицио; он объяснил арестанту,
что огромные щиты, укрепленные на наружных подоконниках обоих окон и
поднимающиеся вверх косым раструбом, дают заключенному возможность видеть
только полоску неба.
- О душе вашей стараются, - сказал он, - хотят, чтобы мысли у вас
попечальнее были: покаянные мысли. Генерал придумал еще, - добавил столяр,
- заменить оконные стекла промасленной бумагой.
Фабрицио оченьпонравилсянасмешливый,сардоническийтонего
собеседника, - большая редкость в Италии.
- Хотелось бы мне завести тут птицу, чтоб не так скучно было, - я очень
люблю птиц. Купите мне одну у горничной синьорины Клелии Конти.
- Как? Вы знаете синьорину? - воскликнул столяр. - Вы даже знаете, как
ее зовут?
- Кто же не слышал о такой прославленной красавице? Но я имел честь
лично встречаться с нею при дворе.
- Бедняжка синьорина скучает здесь, - заметил столяр, - вот и проводит
свою жизнь возле птиц. А нынче утром она велела купить два красивых
апельсиновых деревца в кадках и приказала поставить их у дверей башни,
прямо под вашим окном, - не будь тут карниза, вы могли бы их увидеть.
В этом сообщении были слова, драгоценные для Фабрицио; он нашел
деликатный предлог дать столяру немного денег.
- Я, значит, дважды провинился, - сказал столяр. - Разговаривал с вами,
ваше сиятельство, и принял от вас деньги. Послезавтра, когда приду ставить
щиты, принесу в кармане птицу. Если не один приду, то будто нечаянно
выпущу ее у вас. Постараюсь также передать вам требник. Вам, верно, очень
неприятно, что вы не можете читать тут молитвы по уставу.
"Итак, - сказал про себя Фабрицио, лишь только остался один, - это ее
птицы, но через два дня мне их больше не видать". И при этой мысли лицо
его подернулось печалью. Но вот, наконец, к несказанной радости Фабрицио,
после долгого ожидания и бесконечных взглядов на окно вольеры, около
полудня он увидел Клелию - она пришла поухаживать за своими птицами.
Фабрицио замер, затаил дыхание и приник к толстым брусьям оконной решетки.
Клелия не поднимала на него глаз, но он заметил какую-то стесненность в ее
движениях, словно она чувствовала, что на нее смотрят. Бедняжка, вопреки
всем своим стараниям, не могла забыть тонкой улыбки, блуждавшей накануне
на губах узника в ту минуту, когда жандармы повели его в кордегардию.
По всей видимости, Клелия тщательно следила за каждым своим жестом, но,
подойдя к окну вольеры, вдруг густо покраснела. Фабрицио смотрел на нее,
прижавшись к решетке, и ему пришла ребячливая мысль постучать рукой по
железным брусьям, чтобы этим легким шумом привлечь ее внимание; но он тут
же ужаснулся собственной бесцеремонности. "Я бы тогда вполне заслужил,
чтобы она целую неделю не приходила в вольеру ухаживать за птицами, а
посылала вместо себя горничную". Такая деликатность чувств не была ему
свойственна в Неаполе или в Новаре.
Он жадно следил глазами за девушкой. "Конечно, - говорил он про себя, -
сейчас она уйдет, даже не удостоив бросить взгляд на это несчастное окно,
хотя оно как раз против нее". Но, возвращаясь из дальнего угла комнаты,
которую узнику хорошо было видно сверху, Клелия не выдержала и на ходу
искоса взглянула на него. Этого было достаточно, чтобы Фабрицио счел себя
вправе поклониться ей. "Ведь мы же здесь одни в целом мире!" - убеждал он
себя, чтобы набраться храбрости. Заметив его поклон, девушка остановилась
и потупила взгляд; затем Фабрицио увидел, как она подняла глаза и очень
медленно, явно сделав над собою усилие, склонила голову в поклоне самом
строгом и -отчужденном-. Но она не могла принудить к молчанию свои глаза:
вероятно без ее ведома, они выразили в тот миг живейшее сострадание; она
покраснела, краска разлилась даже по ее плечам, и Фабрицио заметил это,
так как, войдя в жаркую комнату, она сбросила черный кружевной шарф.
Горящий взгляд, которым Фабрицио невольно ответил на поклон Клелии, усилил
ее смущение. "Как была бы счастлива бедняжка герцогиня, если б могла его
увидеть, как я его вижу сейчас", - подумала она.
Фабрицио питал слабую надежду еще раз поклониться ей на прощанье, но,
чтобы избегнуть этой вторичной любезности, Клелия очень искусно отступала
к двери, переходя от клетки к клетке, как будто этого требовали заботы о
птицах. Наконец, она вышла; Фабрицио застыл у окна и, не отрываясь,
смотрел на дверь, за которой она скрылась: он стал другим человеком.
С этой минуты он думал только о том, как ему ухитриться и дальше видеть
ее, даже после того как ужасные щиты на окнах закроютотнего
комендантский дворец.
Накануне вечером, прежде чем лечь в постель, он принудил себя заняться
долгим и скучным делом - припрятал в многочисленные крысиные норы,
украшавшие камеру, большую часть денег, которые были у него при себе. "А
нынче нужно спрятать и часы. Говорят, что, вооружившись терпением и
зазубренной часовой пружиной, можно перепилить дерево и даже железо.
Значит, я могу перепилить щит". Он провозился несколько часов, чтобы
укрыть часы, но эта работа не показалась ему долгой; он обдумывал
различные способы достигнуть цели, припоминал свои познания в столярном
ремесле. "Если умело взяться, - говорил он себе мысленно, - прекрасно
можно выпилить планку в дубовой доске щита, - как раз в той, которая
упирается в подоконник; я буду вынимать и снова вставлять эту планку,
когда понадобится; я отдам Грилло все, что у меня есть, только бы он
соблаговолил не замечать моей уловки". Отныне все счастье Фабрицио
зависело от возможности выполнить этот замысел, ни о чем ином он не думал.
"Если мне удастся ее видеть, я буду счастлив... Нет, - спохватился он, -
надо еще, чтобы и она видела, что я вижу ее". Всю ночь голова его была
занята изобретениями в столярном мастерстве, и, пожалуй, он ни разу не
вспомнил о пармском дворе, о гневе принца и прочем и прочем. Признаемся,
что он не думал и о герцогине, о несомненной ее скорби. Он с нетерпением
ждал утра; но столяр больше не появился: вероятно, он слыл в тюрьме
либералом. Вместо него прислали другого столяра, угрюмого человека,
отвечавшего только зловещим ворчаньем на все любезные, искательные слова,
какими Фабрицио пытался его приручить.
Кое-какие из многочисленных попыток герцогини установить связь с
Фабрицио были раскрыты многочисленными шпионами маркизы Раверси, и через
нее генерала Фабио Конти ежедневно предупреждали, запугивали, разжигали
его самолюбие. В большой колонной зале нижнего яруса башни учредили караул
из шести солдат, сменявшихся каждые восемь часов; кроме того, комендант
поставил охрану у каждой из трех железных дверей в коридоре; а бедняге
Грилло, единственному тюремщику, который имелдоступкФабрицио,
разрешалось выходить из башни Фарнезе лишь раз в неделю, на что он весьма
досадовал. Он дал Фабрицио почувствовать свое недовольство, но тот
благоразумно ответил ему только следующими словами: "Побольше пейте асти,
друг мой" - и сунул ему денег.
- Знаете, даже это утешение во всех наших горестях нам запрещено
принимать! - возмущенно воскликнул Грилло, но при этом едва возвысил
голос, чтобы слышал его только узник. - И по уставу мне бы надо
отказаться... Но я все-таки приму... Только зря вы тратитесь: ровно ничего
я не могу вам сказать. А, верно, вы порядком провинились, - из-за вас в
крепости идет такая кутерьма... Герцогиня каверзы строит, а наш брат
отвечай, - троих уже уволили.
"Успеют до полудня поставить щит?" - вот из-за какого важного вопроса
сердце Фабрицио колотилось все это долгое утро; он считал каждые четверть
часа, которые отбивали на крепостной башне. Наконец, пробило три четверти
двенадцатого, а щита еще не принесли. Клелия пришла в вольеру навестить
птиц. Жестокая необходимость внушила Фабрицио великую отвагу, опасность
больше не видеть Клелии казалась ему настолько выше всех условностей, что
он дерзнул, глядя на нее, показать жестами, будто перепиливает щит.
Правда, лишь только она увидела эти знаки, столькрамольныедля
заключенного, "как тотчас ушла, коротко поклонившись ему.
"Что это? - удивленно думал Фабрицио. - Неужели она так неразумна, что
увидела пошлую развязность в жесте, вызванном властной необходимостью? Я
только хотел этим попросить, чтобы она, ухаживая за птицами, удостаивала
иногда бросить взгляд на мое окно, даже когда оно будет закрыто огромным
ставнем; я хотел показать, что сделаю все доступное силам человеческим
ради счастья видеть ее. Боже мой, неужели она сочла меня дерзким и не
придет завтра?" Опасение, лишившее сна Фабрицио, полностью оправдалось. На
следующий день Клелия появилась только в три часа, когда на обоих окнах
узника уже закончили укреплять два огромных щита; различные их части
поднимали с площадки главной башни при помощи блоковиверевок,
привязанных к железным прутьям на окнах. Правда, спрятавшись за решетчатым
ставнем в своих покоях, Клелия с тоской следила за каждым движением
рабочих; она прекрасно видела смертельную тревогу Фабрицио, но у нее
хватило мужества сдержать данное себе слово.
Клелия была ярая либералка; в ранней юности она принимала всерьез
либеральные тирады, которые слышала в обществе отца; но он думал лишь о
своей карьере, и отсюда возникло ее презрение, почти ненавистьк
угодливости придворных, отсюда отвращение к браку. Но с тех пор как
Фабрицио привезли в крепость, она испытывала угрызения совести. "Вот, -
думала она, - какая я недостойная дочь: в душе я на стороне тех людей,
которые хотят погубить моего отца. Фабрицио осмелился жестами показать,
что он перепилит дверь!.. Но ведь весь город говорит о его близкой смерти,
- возражала она себе, и сердце ее сжималось. - Может быть, уже завтра
настанет этот страшный день! При таких извергах, как наши правители, все
возможно! Сколько доброты, сколько героического спокойствия в его глазах,
а скоро они, может быть, закроются навеки! Боже, как, верно, мучается
герцогиня! Говорят, она в полном отчаянии. На ее месте я заколола бы
принца кинжалом, как героическая Шарлотта Корде" (*88).
Весь третий день своего заключения Фабрицио кипел гневом, но только
потому что не мог видеть Клелию. "Рассердилась, так уж было бы за что...
Надо было мне сказать, что я люблю ее, - думал он, ибо уже успел сделать
это открытие. - Нет, вовсе не величие души причиной тому, что я совсем не
думаю о тюрьме и опровергаю предсказания Бланеса. Приходится отказать себе
в такой чести. Я все вспоминаю, с каким нежным состраданием взглянула на
меня Клелия, когда жандармы повели меня в кордегардию. Этот взгляд как
будто стер всю мою прошлую жизнь. Кто бы мог сказать, что я увижу столь
прекрасные глаза в таком месте, да еще в ту минуту, когда мой взгляд
оскверняли физиономии Барбоне и господина коменданта! Небо открылось мне
посреди этих гнусных тварей. Как не любить красоту и не стремиться видеть
ее? Нет, вовсе не величие души делает меня нечувствительным ко всем мелким
неприятностям, которыми досаждают мне в тюрьме". Воображение Фабрицио
быстро пробежало все возможности и остановилось, наконец, на мысли выйти
на свободу. "Несомненно, привязанность герцогини совершит ради меня
чудеса. Ну что ж, я только скрепя сердце поблагодарю ее. В такие места не
возвращаются! А лишь только я выйду из тюрьмы, мне почти никогда не
придется видеть Клелию, - ведь мы вращаемся в разных кругах общества. И в
сущности чем мне плохо в тюрьме? Если Клелия смилостивится и не будет
удручать меня своим гневом, чего мне больше просить у неба?"
В тот день, когда он не мог видеть своей прекрасной соседки, ему к
вечеру пришла гениальная мысль: он усердно принялся сверлить ставень
железным крестом, "висевшим на четках, которые выдавали всем заключенным,
как только они попадали в тюрьму. "Пожалуй, это неосторожно, - думал он,
приступая к работе, - столяры говорили при мне, что завтра на смену им
придут маляры. Что они скажут, заметив дыру в ставне? Но если не пойти на
такую неосторожность, завтра я не увижу Клелии! Как! По своей вине не
видеть ее хотя бы один день да еще теперь, когда она ушла рассерженная!"
Через пятнадцать часов упорного труда Фабрицио был вознагражден: он увидел
Клелию, и, в довершение счастья, она долго стояла у окна, устремив глаза
на его ставень, думая, что узник не видит ее. Но он вполне успел за это
время прочесть в ее глазах нежную жалость. А под конец посещения вольеры
она уже явно забыла о птицах и несколько минут стояла неподвижно, глядя на
его окно. В душе ее было смятение: она думала о герцогине, жестокие
страдания которой внушали ей искреннюю жалость, а вместе с тем она
начинала ненавидеть эту женщину. Она не могла понять причину глубокой
своей грусти и сама сердилась на себя. Два-три раза в то утро Фабрицио
страстно хотелось качнуть ставень; ему казалось, что для счастья его не
хватает только одного: показать Клелии, что он видит ее. "Нет, -
уговаривал он себя, - она такая застенчивая, сдержанная и, если узнает,
что мне очень легко наблюдать за ней, наверно, скроется от моих взглядов".
На следующий день ему больше посчастливилось (в каких только пустяках
любовь находит счастье!). В то время как Клелия печально глядела на
огромный ставень, Фабрицио просунул в отверстие, которое просверлил
железным крестом, проволочку и стал делать ею знаки; Клелия поняла их в
том смысле, какой он хотел придать им: "Я здесь и вижу вас".
А в следующие дни его постигла неудача. Он хотел выпилить в гигантском
ставне планку с ладонь величиной, надеясь, что будет вынимать ее по своему
желанию, видеть Клелию, и она будет видеть его, и он, хотя бы только
знаками, поведает ей о том, что происходит в его душе. Но скрип маленькой
пилки, которую он кое-как смастерил из часовой пружины, зазубрив ее
железным крестом, встревожил Грилло, и тюремщик стал долгие часы проводить
в камере. Зато Фабрицио заметил, что, по мере того как возрастали внешние
преграды, мешавшие его общению с Клелией, суровость ее какбудто
смягчалась. Он прекрасно видел, что она уже не опускает взоров, не
старается смотреть на птиц, когда он напоминает ей о себе при помощи
жалкого кусочка проволоки. Он с удовольствием отметил, что она появляется
в вольере ровно в три четверти двенадцатого, с последним ударом башенных
часов, и у него зародилась дерзкая мысль, что именно он является причиной
такой пунктуальности. Почему? Мысль, казалось бы, неразумная, но любовь
различает оттенки, неуловимые для равнодушных глаз, и делает из них
бесчисленные выводы. Например, с тех пор как Клелия уже не видела узника,
она, войдя в вольеру, тотчас же поднимала голову и смотрела на его окно.
Все это происходило в зловещие дни, когда никто в Парме не сомневался, что
Фабрицио скоро казнят, - только он один ничего не подозревал; но Клелию не
оставляла эта ужасная мысль, и разве могла она теперь упрекать себя за
избыток сочувствия узнику? Ведь скоро он погибнет! И погибнет, конечно, за
дело свободы! Ведь нелепо казнить отпрыска рода дель Донго лишь за то, то
он проткнул шпагой какого-то скомороха. Правда, этот привлекательный узник
любил другую женщину! Клелия была глубоко несчастна и, не отдавая себе
отчета, что именно внушает ей такую жалость к его судьбе, думала: "Если
его казнят, я убегу в монастырь и никогда в жизни не появлюсь в придворном
обществе, - эти люди внушают мне ужас. Вежливые убийцы!"
На восьмой день заключения Фабрицио ей пришлось испытать глубокий стыд.
Погрузившись в печальные думы, она пристально смотрела на ставень,
закрывавший окно узника, - в тот день он еще не подал никакого признака
жизни; вдруг в ставне открылось отверстие, чуть побольше ладони, и она
увидела глаза Фабрицио: он весело смотрел на нее и приветствовал ее
взглядом. Она не могла вынести это нежданное испытание, быстро повернулась
к птицам и принялась ухаживать за ними; но она так дрожала, что пролила
воду, которую принесла им, и Фабрицио вполне мог заметить ее волнение.
Такое положение было для нее невыносимо; она стремглав убежала из вольеры.
Это было прекраснейшее, ни с чем не сравнимое мгновение в жизни
Фабрицио. Если б ему предложили в эту минуту свободу, он с восторгом
отверг бы ее.
А следующий день принес герцогине безнадежную скорбь. Весь город считал
уже несомненным, что жизни Фабрицио пришел конец. У Клелии не хватило
печального мужества выказывать суровость, которой не было в ее сердце; она
провела в вольере полтора часа, следила за всеми знаками Фабрицио и
нередко отвечала ему, - по крайней мере взглядом, выражавшим теплое и
самое искреннее участие. Не раз она отворачивалась, чтобы скрыть от него
слезы. Однако женское ее кокетство прекрасно чувствовало несовершенство
языка жестов: если б можно было беседовать словами, она всяческими
ухищрениями попыталась бы выведать, каковы чувства Фабрицио к герцогине!
Клелия почти уже не обманывала себя: она ненавидела г-жу Сансеверина.
Однажды ночью Фабрицио довольно долго думал о своей тетушке и был
удивлен, как неузнаваемо изменился в его памяти образ герцогини: теперь
она стала для него пятидесятилетней женщиной.
- Господи! - воскликнул он радостно, - как хорошо, что я никогда не
говорил ей о любви! - Теперь ему было даже непонятно, как мог он прежде
считать ее красавицей. В этом отношении воспоминания о миловидной Мариетте
изменились значительно меньше: он ведь никогда не воображал, что любовь к
Мариетте затрагивает его душу, меж тем как нередко ему думалось, что вся
его душа принадлежит герцогине. Герцогиня д'А*** и Мариетта казались ему
теперь двумя юными голубками, милыми своей слабостью и невинностью, но
прекрасный образ Клелии Конти заполонил его душу и внушал ему чуть ли не
трепет. Он слишком хорошо чувствовал, что отныне все счастье его жизни
зависит от дочери коменданта, и в ее власти сделать его несчастнейшим
человеком. Каждый день он томился смертельным страхом: а вдруг по ее воле,
по бесповоротному ее капризу кончится та необычайная чудесная жизнь,
которую он узнал близ нее, - ведь она уже наполнила блаженством два первые
месяца его заключения. И как раз в эти месяцы генерал Фабио Конти дважды в
неделю докладывал принцу:
- Ваше высочество, могу заверить вас своей честью, что заключенный дель
Донго не видит ни одной живой души, находится в подавленном состоянии,
предается глубокому отчаянию или спит.
Клелия два-три раза в день наведывалась к своим птицам - иногда лишь на
несколько минут. Если бы Фабрицио не любил ее так сильно, он прекрасно
понял бы, что она отвечает ему взаимностью, но он терзался сомнениями.
Клелия приказала поставить в вольеру фортепиано. И пока ее пальцы бегали
по клавишам, для того чтобы мелодичные звуки оповестили о ней Фабрицио и
отвлекли внимание часовых, мерно шагавших под ее окнами, она глазами
отвечала на вопросы узника. Лишь на один вопрос она никогда не давала
ответа и даже, случалось, убегала из вольеры и весь день уже не
появлялась: это бывало в тех случаях, когда Фабрицио знаками изъяснял свои
чувства, и слишком трудно было не понять его признания, - тут она была
непреклонна.
Итак, хотя Фабрицио был крепко заперт в тесной клетке, он вел крайне
деятельную жизнь, весь отдавшись разрешению важнейшего вопроса: "Любит она
меня?" Из множества наблюдений, постоянно возобновлявшихся и тотчас же
подвергаемых сомнению, он сделал следующий вывод: "Все ее сознательные
движения говорят "нет", но взглядом она как будто безотчетно признается,
что чувствует ко мне приязнь".
Клелия твердо надеялась, что никогда не откроется ему в своей любви и
во избежание такой опасности с великим гневом отвергала мольбу, с которой
не раз обращался к ней Фабрицио. Меж тем скудные средства беседы, какими
приходилось ограничиваться несчастному узнику, казалось, должны были бы
внушить Клелии жалость к нему. Он пытался объясняться с нею при помощи
букв, которые писал на ладони куском угля - драгоценная находка, сделанная
им в печке. Чертя и стирая букву за буквой, он составлял бы слова. Такое
изобретение удвоило бы возможность беседовать и яснее выражать свои мысли.
Окно его отстояло от окна Клелии футов на двадцать пять; переговариваться
вслух над головами бдительных часовых, расхаживавших переддворцом
коменданта, было бы слишком опасно. Фабрицио сомневался, что он любим;
будь у него хоть сколько-нибудь опыта в любви, сомнения его рассеялись бы;
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000