пролетел, как мгновение; как только детям сообщили, что у них теперь будет
гувернер, они засыпали мать вопросами. Наконец появился Жюльен. Это уже был
другой человек: мало сказать, что он держался солидно, - нет, это была сама
воплощенная солидность. Его представили детям, и он обратился к ним таким
тоном, что даже сам г-н де Реналь, и тот удивился.
- Я здесь для того, господа, - сказал он им, заканчивая свою речь, -
чтобы обучать вас латыни. Вы знаете, что значит отвечать урок. Вот перед
вами священное писание. - И он показал им маленький томик, в 32-ю долю
листа, в черном переплете. - Здесь рассказывается жизнь господа нашего
Иисуса Христа, эта святая книга называется Новым заветом. Я буду постоянно
спрашивать вас по этой книге ваши уроки, а теперь спросите меня вы, чтобы я
вам ответил свой урок.
Старший из детей, Адольф, взял книгу.
- Откройте ее наугад, - продолжал Жюльен, - и скажите мне первое слово
любого стиха. Я буду вам отвечать наизусть эту святую книгу, которая всем
нам должна служить примером в жизни, и не остановлюсь, пока вы сами не
остановите меня.
Адольф открыл книгу и прочел одно слово, и Жюльен стал без запинки
читать на память всю страницу и с такой легкостью, как если бы он говорил на
родном языке. Г-н де Реналь с торжеством поглядывал на жену. Дети, видя
удивление родителей, смотрели на Жюльена широко раскрытыми глазами. К дверям
гостиной подошел лакей; Жюльен продолжал говорить полатыни. Лакей сначала
остановился как вкопанный, постоял минутку и исчез. Затем в дверях появились
горничная и кухарка; Адольф уже успел открыть книгу в восьми местах, и
Жюльен читал наизусть все с такой же легкостью.
- Ах, боже ты мой! Что за красавчик-попик! Да какой молоденький! -
невольно воскликнула кухарка, добрая и чрезвычайно набожная девушка.
Самолюбие г-на де Реналя было нескольковстревожено:собираясь
проэкзаменовать своего нового гувернера, он силился отыскать в памяти хотя
бы несколько латинских слов; наконец ему удалось припомнить один стих из
Горация. Но Жюльен ничего не знал по-латыни, кроме своей Библии. И он
ответил, нахмурив брови:
- Священное звание, к которому я себя готовлю, воспрещает мне читать
такого нечестивого поэта.
Господин де Реналь процитировал еще немало стихов, якобы принадлежащих
Горацию, и начал объяснять детям, кто такой был этот Гораций, но мальчики,
разинув рты от восхищения, не обращали ни малейшего внимания на то, что им
говорил отец. Они смотрели на Жюльена.
Видя, что слуги продолжают стоять в дверях, Жюльен решил, что следует
еще продолжить испытание.
- Ну, а теперь, - обратился он к самому младшему, - надо, чтобы
Станислав-Ксавье тоже предложил мне какой-нибудь стих из священного писания.
Маленький Станислав, просияв от гордости, прочел с грехом пополам
первое слово какого-то стиха, и Жюльен прочитал на память всю страницу.
Словно нарочно для того, чтобы дать г-ну де Реналю насладиться своим
торжеством, в то время как Жюльен читал эту страницу, вошли г-н Вально,
владелец превосходных нормандских лошадей, и за ним г-н Шарко де Можирон,
помощник префекта округа. Эта сцена утвердила за Жюльеном титул "сударь", -
отныне даже слуги не дерзали оспаривать его право на это.
Вечером весь Верьер сбежался к мэру, чтобы посмотреть на это чудо.
Жюльен отвечал всем с мрачным видом, который удерживал собеседников на
известном расстоянии. Слава о нем так быстро распространилась по всему
городу, что не прошло и нескольких дней, как г-н де Реналь, опасаясь, как бы
его кто-нибудь не переманил, предложил ему подписать с ним обязательство на
два года.
- Нет, сударь, - холодно отвечал Жюльен. - Если вам вздумается прогнать
меня, я вынужден буду уйти. Обязательство, которое связывает только меня, а
вас ни к чему не обязывает, - это неравная сделка. Я отказываюсь.
Жюльен сумел так хорошо себя поставить, что не прошло и месяца с тех
пор, как он появился в доме, как уже сам г-н де Реналь стал относиться к
нему с уважением. Кюре не поддерживал никаких отношений с господами де
Реналем и Вально, и никто уж не мог выдать им давнюю страсть Жюльена к
Наполеону; сам же он говорил о нем не иначе, как с омерзением.
VII
ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ СРОДСТВО
Они не способны тронуть сердце, не причинив ему боль.
Современный автор.
Дети обожали его; он не питал к ним никакой любви; мысли его были
далеко от них. Что бы ни проделывали малыши, он никогда не терял терпения.
Холодный, справедливый, бесстрастный, но тем не менее любимый, - ибо его
появление все же как-то рассеяло скуку в доме, - онбылхорошим
воспитателем. Сам же он испытывал лишь ненависть и отвращение к этому
высшему свету, куда он был допущен, - правда, допущен только к самому
краешку стола, чем, быть может, и объяснялись его ненависть и отвращение.
Иногда, сидя за столом во время какого-нибудь званого обеда, он едва сдержи-
вал свою ненависть ко всему, что его окружало. Как-то раз в праздник св.
Людовика, слушая за столом разглагольствования г-на Вально, Жюльен чуть было
не выдал себя: он убежал в сад под предлогом, что ему надо взглянуть на
детей!
"Какое восхваление честности! - мысленно восклицал он. -Можно
подумать, что это единственная добродетель в мире, а в то же время какое
низкопоклонство, какое пресмыкательство передчеловеком,которыйуж
наверняка удвоил и утроил свое состояние с тех пор, как распоряжается
имуществом бедняков. Готов биться об заклад, что он наживается даже на тех
средствах, которые отпускает казна на этих несчастных подкидышей, чья
бедность поистине должна быть священной и неприкосновенной. Ах, чудовища!
Чудовища! Ведь и сам-то я, да, я тоже вроде подкидыша: все меня ненавидят -
отец, братья, вся семья".
Незадолго до этого праздника св. Людовика Жюльен, повторяя на память
молитвы, прогуливался в небольшой роще, расположенной над Аллеей Верности и
называвшейся Бельведер, как вдруг на одной глухой тропинке увидел издали
своих братьев; ему не удалось избежать встречи с ними. Его прекрасный черный
костюм, весь его чрезвычайно благопристойный вид и то совершенно искреннее
презрение, с каким он относился к ним, вызвали такую злобную ненависть у
этих грубых мастеровых, что они набросились на него с кулаками и избили так,
что он остался лежать без памяти, весь в крови. Г-жа де Реналь, прогуливаясь
в обществе г-на Вально и помощника префекта, случайно зашла в эту рощу и,
увидев Жюльена распростертым на земле, решила, что он убит. Она пришла в
такое смятение, что у г-на Вально шевельнулось чувство ревности.
Но это была преждевременная тревога с его стороны. Жюльен считал г-жу
де Реналь красавицей, но ненавидел ее за ее красоту: ведь это было первое
препятствие на его пути к преуспеянию, и он чуть было не споткнулся о него.
Он всячески избегал разговаривать с нею, чтобы у нее скорее изгладился из
памяти тот восторженный порыв, который толкнул его поцеловать у нее руку в
первый день.
Элиза, горничная г-жи де Реналь, не замедлила влюбиться в юного
гувернера: она постоянно говорила о нем со своей госпожой. Любовь Элизы
навлекла на Жюльена ненависть одного из лакеев. Как-то однажды он услышал,
как этот человек упрекал Элизу: "Вы и говорить-то со мной больше не желаете
с тех пор, как этот поганый гувернер появился у нас в доме". Жюльен отнюдь
не заслуживал подобного эпитета; но, будучи красивым юношей, он инстинктивно
удвоил заботы о своей наружности. Ненависть г-на Вально тоже удвоилась. Он
громогласно заявил, что юному аббату не подобает такое кокетство. Жюльен в
своем черном долгополом сюртуке был похож на монаха, разве что сутаны не
хватало.
Госпожа де Реналь заметила, что Жюльен частенько разговаривает с
Элизой, и дозналась, что причиной тому является крайняя скудость его
гардероба. У него было так мало белья, что ему приходилось то и дело
отдавать его в стирку, - за этими-то маленькими одолжениями он и обращался к
Элизе. Эта крайняя бедность, о которой она и не подозревала, растрогала г-жу
де Реналь; ей захотелось сделать ему подарок, но она не решалась, и этот
внутренний разлад был первым тяжелым чувством, которое причинил ей Жюльен.
До сих пор имя Жюльена и ощущение чистой духовной радости сливались для нее
воедино. Мучаясь мыслью о бедности Жюльена, г-жа де Реналь однажды сказала
мужу, что следовало бы сделать Жюльену подарок, купить ему белье.
- Что за глупости! - отвечал он. - С какой стати делать подарки
человеку, которым мы довольны и который нам отлично служит? Вот если бы мы
заметили, что он отлынивает от своих обязанностей, тогда бы следовало
поощрить его к усердию.
Госпоже де Реналь показался унизительным такой взгляд на вещи; однако
до появления Жюльена она бы даже не заметила этого. Теперь, всякий раз, едва
только взгляд ее падал на безукоризненно опрятный,хотьивесьма
непритязательный костюм юного аббата, у нее невольно мелькала мысль: "Бедный
мальчик, да как же это он ухитряется?"
И постепенно все то, чего недоставало Жюльену, стало вызывать в ней
одну только жалость и отнюдь не коробило ее.
Госпожа де Реналь принадлежала к числу тех провинциалок, которые на
первых порах знакомства легко могут показаться глупенькими. У нее не было
никакого житейского опыта, и она совсем не старалась блеснуть в разговоре.
Одаренная тонкой и гордой душой, она в своем безотчетном стремлении к
счастью, свойственном всякому живому существу, в большинстве случаев просто
не замечала того, что делали эти грубые люди, которыми ее окружила судьба.
Будь у нее хоть какое-нибудь образование, она, несомненно, выделялась
бы и своими природными способностями и живостью ума, но в качестве богатой
наследницы она воспитывалась у монахинь, пламенно приверженных "Святому
сердцу Иисусову" и воодушевленных кипучей ненавистью ко всем тем французам,
которые считались врагами иезуитов. У г-жи де Реналь оказалось достаточно
здравого смысла, чтобы очень скоро забыть весь тот вздор, которому ее учили
в монастыре, но она ничего не обрела взамен и так и жила в полном
невежестве. Лесть, которую ей с юных лет расточали как богатой наследнице, и
несомненная склонность к пламенному благочестию способствовали тому, что она
стала замыкаться в себе. На вид она была необыкновенно уступчива и,
казалось, совершенно отреклась от своей воли, и верьерские мужья не упускали
случая ставить это в пример своим женам, что составляло предмет гордости
г-на де Реналя; на самом же деле ее обычное душевное состояние было
следствием глубочайшего высокомерия.Какая-нибудьпринцесса,которую
вспоминают как пример гордыни, и та проявляла несравненно больше внимания к
тому, что делали окружающие ее придворные, чем проявляла эта, такая кроткая
и скромная с виду женщина, ко всему, что бы ни сделал или не сказал ее
супруг. До появления Жюльена единственное на что она, в сущности, обращала
внимание, были ее дети. Их маленькие недомогания, их огорчения, их крохотные
радости поглощали всю способность чувствовать у этой души. За всю свою жизнь
г-жа де Реналь пылала любовью только к господу богу, когда воспитывалась в
монастыре Сердца Иисусова в Безансоне.
Хоть она и не снисходила до того, чтобы кому-нибудь говорить об этом,
но достаточно было хотя бы легкого озноба или жара у одного из ее сыновей,
чтобы она сразу же пришла в такое состояние, как если бы ребенок уже погиб.
Грубый смех, пожимание плечами да какая-нибудь избитая фраза по поводу
женской блажи - вот все, что она получала в ответ, когда в первые годы
замужества в порыве откровенности пыталась поделиться своими чувствами с
мужем. От такого рода шуточек, в особенности когда речь шла о болезни детей,
у г-жи де Реналь сердце переворачивалось в груди. Вот что она обрела взамен
угодливой и медоточивой лести иезуитского монастыря, где протекала ее
юность. Горе воспитало ее. Гордость не позволяла ей признаться в этих
огорчениях даже своей лучшей подруге, г-же Дервиль, и она пребывала в
уверенности, что все мужчины таковы, как ее муж, как г-н Вально и помощник
префекта Шарко де Можирон. Грубость и самое тупое равнодушие ко всему, что
не имеет отношения к наживе, к чинам или крестам, слепая ненависть ко
всякому неугодному им суждению - все это казалось ей столь же естественным у
представителей сильного пола, как то, что они ходят в сапогах и фетровой
шляпе.
Но даже после стольких лет г-жа де Реналь все-таки не могла привыкнуть
к этим толстосумам, в среде которых ей приходилось жить.
Это-то и было причиной успеха юного крестьянина Жюльена В симпатии к
этой благородной и гордой душе она познала какую-то живую радость, сиявшую
прелестью новизны.
Госпожа де Реналь очень скоро простила ему и его незнание самых простых
вещей, которое скорей даже умиляло ее, и грубость манер, которую ей
удавалось понемногу сглаживать Она находила, что его стоило послушать, даже
когда он говорил о чем-нибудь обыкновенном, ну хотя бы когда он рассказывал
о несчастной собаке, которая, перебегая улицу, попала под быстро катившуюся
крестьянскую телегу. Зрелище такого несчастья вызвало бы грубый хохот у ее
супруга, а тут она видела, как страдальчески сдвигаются тонкие, черные и так
красиво изогнутые брови Жюльена. Малопомалу ей сталоказаться,что
великодушие, душевное благородство, человечность - все это присуще только
одному этому молоденькому аббату. И все то сочувствие и даже восхищение,
которые пробуждаются в благородной душе этими высокими добродетелями, она
теперь питала только к нему одному.
В Париже отношения Жюльена с г-жой де Реналь не замедлилибы
разрешиться очень просто, но ведь в Париже любовь - это дитя романов. Юный
гувернер и его робкая госпожа, прочитав три-четыре романа или послушав
песенки в театре Жимназ, не преминули бы выяснить свои взаимоотношения.
Романы научили бы их, каковы должны быть их роли, показали бы им примеры,
коим надлежит подражать, и рано или поздно, возможно, даже без всякой
радости, может быть, даже нехотя, но имея перед собой такой пример, Жюльен
из тщеславия невольно последовал бы ему.
В каком-нибудь маленьком городке в Авейроне или в Пиренеях любая
случайность могла бы ускорить развязку - таково действие знойного климата. А
под нашим более сумрачным небом юноша-бедняк становится честолюбцем только
потому, что его возвышенная натура заставляет его стремиться к таким
радостям, которые стоят денег; он видит изо дня в день тридцатилетнюю
женщину, искренне целомудренную, поглощенную заботами о детях и отнюдь не
склонную искать в романах образцы для своего поведения. Все идет потихоньку,
все в провинции совершается мало-помалу и более естественно.
Нередко, задумываясь о бедности юного гувернера, г-жа де Реналь
способна была растрогаться до слез. И вот как-то раз Жюльен застал ее, когда
она плакала.
- Ах, сударыня, уж не приключилось ли с вами какой беды?
- Нет, мой друг, - отвечала она ему. - Позовите детей и пойдемте
гулять.
Она взяла его под руку и оперлась на него, что показалось Жюльену очень
странным. Это было впервые, что она назвала его "мой друг".
К концу прогулки Жюльен заметил, что она то и дело краснеет. Она
замедлила шаг.
- Вам, наверно, рассказывали, - заговорила она, не глядя на него, - что
я единственная наследница моей тетки, которая очень богата и живет в
Безансоне. Она постоянно посылает мне всякие подарки... А сыновья мои делают
такие успехи... просто удивительные... Так вот я хотела попросить вас
принять от меня маленький подарок в знак моей благодарности. Это просто так,
сущие пустяки, всего несколько луидоров вам на белье. Только вот... -
добавила она, покраснев еще больше, и замолчала.
- Только что, сударыня? - спросил Жюльен.
- Не стоит, - прошептала она, опуская голову, - не стоит говорить об
этом моему мужу.
- Я человек маленький, сударыня, но я не лакей, - отвечал Жюльен,
гневно сверкая глазами, и, остановившись, выпрямился во весь рост. - Вы,
конечно, не соизволили об этом подумать. Я бы считал себя ниже всякого
лакея, если бы позволил себе скрыть от господина де Реналя что бы то ни было
относительно моих денег.
Госпожа де Реналь чувствовала себя уничтоженной.
- Господин мэр, - продолжал Жюльен, - вот уже пять раз, с тех пор как я
здесь живу, выдавал мне по тридцать шесть франков Я хоть сейчас могу
показать мою расходную книжку господину де Реналю, да хоть кому угодно, даже
господину Вально, который меня терпеть не может.
После этой отповеди г-жа де Реналь шла рядом снимбледная,
взволнованная, и до самого конца прогулки ни тому, ни другому не удалось
придумать какого-нибудь предлога, чтобы возобновить разговор.
Теперь уже полюбить г-жу де Реналь для гордого сердца Жюльена стало
чем-то совершенно немыслимым; а она, она прониклась к нему уважением; она
восхищалась им: как он ее отчитал! Как бы стараясь загладить обиду, которую
она ему невольно нанесла, она теперь разрешила себе окружать его самыми
нежными заботами. И новизна этих забот доставляла радость г-же де Реналь в
течение целой недели. В конце концов ей удалось несколько смягчить гнев
Жюльена, но ему и в голову не приходило заподозрить в этом что-либо похожее
на личную симпатию.
"Вот они каковы, - говорил он себе, - эти богачи: втопчут тебя в грязь,
а потом думают, что все это можно загладить какими-то ужимками".
Сердце г-жи де Реналь было так переполнено, и так оно еще было невинно,
что она, несмотря на все свои благие решения не пускаться в откровенности,
не могла не рассказать мужу о предложении, которое она сделала Жюльену, и о
том, как оно было отвергнуто.
- Как! - вскричал страшно возмущенный г-н де Реналь. - И вы допустили,
что вам отказал ваш слуга?
Госпожа де Реналь, возмущенная этим словом, попыталась было возражать.
- Я, сударыня, - отвечал он, - выражаюсь так, как соизволил выразиться
покойный принц Конде, представляя своих камергеров молодой супруге. "Все эти
люди, - сказал он, - наши слуги". Я вам читал это место из мемуаров де
Безанваля, весьма поучительное для поддержания престижа. Всякий, кто не
дворянин и живет у вас на жалованье, - это слуга ваш. Я с ним поговорю, с
этим господином Жюльеном, и дам ему сто франков.
- Ах, друг мой! - промолвила, дрожа всем телом, г-жа де Реналь. - Ну
хоть по крайней мере так, чтобы слуги не видели.
- Ну, еще бы! Они стали бы завидовать - и не без оснований, - сказал
супруг, выходя из комнаты и раздумывая, не слишком ли велика сумма, которую
он назвал.
Госпожа де Реналь до того была расстроена, что упала в кресло почти без
чувств. "Теперь он постарается унизить Жюльена, и это по моей вине". Она
почувствовала отвращение к мужу и закрыла лицо руками. Теперь уж она дала
себе слово: никогда не пускаться с ним в откровенности.
Когда она увидела Жюльена, она вся задрожала, у нее так стеснило в
груди, что она не могла выговорить ни слова. В замешательстве она взяла его
за обе руки и крепко пожала их.
- Ну как, друг мой, - вымолвила она наконец, - довольны ли вы моим
мужем?
- Как же мне не быть довольным! - отвечал Жюльен с горькой усмешкой. -
Еще бы! Он дал мне сто франков.
Госпожа де Реналь смотрела на него словно в нерешительности.
- Идемте, дайте мне вашу руку, - внезапно сказала она с такой
твердостью, какой до сих пор Жюльен никогда в ней не замечал.
Она решилась пойти с ним в книжную лавку, невзирая на то, что
верьерский книготорговец слыл ужаснейшим либералом. Там она выбрала на
десять луидоров несколько книг в подарок детям. Но все это были книги,
которые, как она знала, хотелось иметь Жюльену. Она настояла, чтобы тут же,
за прилавком, каждый из детей написал свое имя на тех книгах, которые ему
достались. А в то время как г-жа де Реналь радовалась, что нашла способ
вознаградить Жюльена, он оглядывался по сторонам, удивляясь множеству книг,
которые стояли на полках книжной лавки. Никогда еще он не решался войти в
такое нечестивое место; сердце его трепетало. Он не только не догадывался о
том, что творится в душе г-жи де Реналь, но вовсе и не думал об этом: он
весь был поглощен мыслью, как бы ему придумать какой-нибудь способ раздобыть
здесь несколько книг, не замарав своей репутации богослова. Наконец ему
пришло в голову, что, если за это взяться половчей, то, может быть, удастся
внушить г-ну де Реналю, что для письменных упражнений его сыновей самой
подходящей темой были бы жизнеописания знаменитых дворян здешнего края После
целого месяца стараний Жюльен, наконец, преуспел в своей затее, да так
ловко, что спустя некоторое время он решился сделать другую попытку и
однажды в разговоре с г-ном де Реналем намекнул ему на некую возможность,
которая для высокородного мэра представляла немалое затруднение, речь шла о
том, чтобы способствовать обогащению либерала - записаться абонентом в его
книжную лавку. Г-н де Реналь вполне соглашался, что было бы весьма полезно
дать его старшему сыну беглое представление de visu [5] о коекаких
произведениях, о которых может зайти разговор, когда он будет в военной
школе; но Жюльен видел, что дальше этого г-н мэр не пойдет. Жюльен решил,
что тут, вероятно, что-то кроется, но что именно, он не мог догадаться.
- Я полагаю, сударь, - сказал он ему как-то раз, - что это, конечно,
было бы до крайности непристойно, если бы такое доброе дворянское имя, как
Реналь, оказалось в мерзких списках книготорговца.
Чело г-на де Реналя прояснилось.
- Да и для бедного студента-богослова, - продолжал Жюльен значительно
более угодливым тоном, - тоже было бы темным пятном, если бы кто-нибудь
впоследствии откопал, что его имя значилось среди абонентов книгопродавца,
отпускающего книги на дом. Либералы смогут обвинить меня в том, что я брал
самые что ни на есть гнусные книги, и - кто знает - они не постесняются
приписать под моим именем названия этих поганых книг.
Но тут Жюльен заметил, что дал маху. Он видел, как на лице мэра снова
проступает выражение замешательства и досады. Он замолчал "Ага, попался,
теперь я его вижу насквозь", - заключил он про себя.
Прошло несколько дней, и вот как-то раз в присутствии г-на де Реналя
старший мальчик спросил Жюльена, что это за книга, о которой появилось
объявление в "Котидьен".
- Чтобы не давать этим якобинцам повода для зубоскальства, а вместе с
тем дать мне возможность ответить на вопрос господина Адольфа, можно было бы
записать абонентом в книжную лавку кого-либо из ваших слуг, скажем, лакея.
- Вот это недурно придумано, - подхватил, явно обрадовавшись, г-н де
Реналь.
- Но, во всяком случае, надо будет принять меры, - продолжал Жюльен с
серьезным, чуть ли не горестным видом, который весьма подходит некоторым
людям, когда они видят, что цель, к которой они так долго стремились,
достигнута, - надо будет принять меры, чтобы слуга ваш ни в коем случае не
брал никаких романов. Стоит только этим опасным книжкам завестись в доме, и
они совратят горничных да и того же слугу.
- А политические памфлеты? Вы о них забыли? - с важностью добавил г-н
де Реналь.
Ему не хотелось обнаруживать своего восхищения этим искусным маневром,
который придумал гувернер его детей.
Так жизнь Жюльена заполнялась этими маленькими уловками, и их успех
интересовал его много больше, чем та несомненная склонность, которую он без
труда мог бы прочитать в сердце г-жи де Реналь.
Душевное состояние, в котором он пребывал до сих пор, теперь снова
овладело им в доме г-на мэра И тут, как на лесопилке своего отца, он глубоко
презирал людей, среди которых жил, и чувствовал, что и они ненавидят его.
Слушая изо дня в день разговоры помощника префекта, г-на Вально и прочих
друзей дома о тех или иных событиях, случившихся у них на глазах, он видел,
до какой степени их представлениянепохожинадействительность.
Какой-нибудь поступок, которым он мысленно восхищался, неизменно вызывал
яростное негодование у всех окружающих Он беспрестанно восклицал про себя:
"Какие чудовища! Ну и болваны!" Забавно было то, что, проявляя такое
высокомерие, он частенько ровно ничего не понимал из того, о чем они
говорили.
За всю свою жизнь он ни с кем не разговаривал откровенно, если не
считать старика-лекаря, а весь небольшой запас знаний, которымитот
располагал, ограничивался итальянскими кампаниями Бонапарта и хирургией.
Подробные описания самых мучительных операций пленяли юношескую отвагу
Жюльена; он говорил себе:
- Я бы стерпел, не поморщившись.
В первый раз, когда г-жа де Реналь попробовала завязать с ним разговор,
не имеющий отношения к воспитанию детей, он стал рассказывать ей о
хирургических операциях; она побледнела и попросила его перестать.
А кроме этого, Жюльен ничего не знал. И хотя жизнь его протекала в
постоянном общении с г-жой де Реналь, - стоило им только остаться вдвоем,
между ними воцарялось глубокое молчание На людях, в гостиной, как бы
смиренно он ни держал себя, она угадывала мелькавшее в его глазах выражение
умственного превосходства над всеми, кто у них бывал в доме. Но как только
она оставалась с ним наедине, он приходил в явное замешательство. Ее
тяготило это, ибо она своим женским чутьем угадывала, что замешательство это
проистекает отнюдь не от каких-либо нежных чувств.
Руководствуясь невесть какими представлениями о высшемобществе,
почерпнутымиизрассказовстарикалекаря,Жюльениспытывалкрайне
унизительное чувство, если в присутствии женщины посреди общего разговора
вдруг наступала пауза, - точно он-то и был виноват в этом неловком молчании.
Но чувство это было во сто крат мучительнее, если молчание наступало, когда
он бывал наедине с женщиной.Еговоображение,напичканноесамыми
непостижимыми, поистине испанскими представлениями о том, что надлежит
говорить мужчине, когда он остается вдвоем с женщиной, подсказывало ему в
эти минуты замешательства совершенно немыслимые вещи. На что он только не
отваживался про себя! А вместе с тем он никак не мог прервать это
унизительное молчание. И в силу этого его суровый вид во время долгих
прогулок с г-жой де Реналь и детьми становился еще суровее от переживаемых
им жестоких мучений. Он страшно презирал себя. А если ему на свою беду
удавалось заставить себя заговорить, он изрекал что-нибудь совершенно
нелепое. И ужаснее всего было то, что он не только сам видел нелепость
своего поведения, но и преувеличивал ее. Но было при этом еще нечто, чего он
не мог видеть, - его собственные глаза; а они были так прекрасны, и в них
отражалась такая пламенная душа, что они, подобно хорошим актерам, придавали
иной раз чудесный смысл тому, в чем его и в помине не было. Г-жа де Реналь
заметила, что наедине с нею он способен был разговориться только в тех
случаях, когда под впечатлением какого-нибудь неожиданного происшествия
забывал о необходимости придумывать комплименты. Так как друзья дома отнюдь
не баловали ее никакими блестящими, интересными своей новизной мыслями, она
наслаждалась и восхищалась этими редкими вспышками, в которых обнаруживался
ум Жюльена.
После падения Наполеона в провинциальных нравах не допускается больше
никакой галантности. Всякий дрожит, как бы его не сместили. Мошенники ищут
опоры в конгрегации, и лицемерие процветает вовсю даже в кругах либералов.
Скука возрастает. Не остается никаких развлечений, кроме чтения да сельского
хозяйства.
Госпожа де Реналь, богатая наследница богобоязненной тетки, выданная
замуж в шестнадцать лет за немолодого дворянина, за всю свою жизнь никогда
не испытывала и не видела ничего хоть сколько-нибудь похожего на любовь.
Только ее духовник, добрый кюре Шелан, говорил с ней о любви по случаю
ухаживаний г-на Вально и нарисовал ей такую отвратительную картину, что это
слово в ее представлении было равнозначно самому гнусному разврату. А то
немногое, что она узнала из нескольких романов, случайно попавших ей в руки,
казалось ей чем-то совершенно исключительным и даже небывалым. Благодаря
этому неведению г-жа де Реналь, всецело поглощенная Жюльеном, пребывала в
полном блаженстве, и ей даже в голову не приходило в чем-либо себя упрекать.
VIII
МАЛЕНЬКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ
Then there were sighs, the deeper for suppression,
And stolen glances, sweeter for the theft,
And burning blushes, though for no transgression...
Don Juan, c. I, st. LXXIV [6].
Ангельская кротость г-жи де Реналь, которая проистекалаизее
характера, а также из того блаженного состояния, в котором она сейчас
находилась, немного изменяла ей, едва она вспоминала о своей горничной
Элизе. Девушка эта получила наследство, после чего, придя на исповедь к кюре
Шелану, призналась ему в своем желании выйти замуж за Жюльена. Кюре от всего
сердца порадовался счастью своего любимца, но каково же было его удивление,
когда Жюльен самым решительным образом заявил ему,чтопредложение
мадемуазель Элизы для него никак не подходит.
- Берегитесь, дитя мое, - сказал кюре, нахмурив брови, - остерегайтесь
того, что происходит в сердце вашем; я готов порадоваться за вас, если вы
повинуетесь своему призванию и только во имя его готовы презреть такое
изрядное состояние. Вот уж ровно пятьдесят шесть лет стукнуло, как я служу
священником в Верьере и тем не менее меня, по всей видимости, сместят. Я
сокрушаюсь об этом, но как-никак у меня есть восемьсот ливров ренты. Я вас
посвящаю в такие подробности, чтобы вы не обольщали себя надеждами на то,
что может вам принести сан священника. Если вы станете заискивать перед
людьми власть имущими, вы неминуемо обречете себя на вечную гибель.
Возможно, вы достигнете благоденствия, но для этого вам придется обижать
бедных, льстить помощнику префекта, мэру, каждому влиятельному лицу и
подчиняться их прихотям; такое поведение, то есть то, что в миру называется
"умением жить", не всегда бывает для мирянина совсем уж несовместимо со
спасением души, но в нашем звании надо выбирать: либо благоденствовать в
этом мире, либо в жизни будущей; середины нет. Ступайте, мой друг,
поразмыслите над этим, а через три дня приходите и дайте мне окончательный
ответ. Я иногда с сокрушением замечаю некий сумрачный пыл, сокрытый в
природе вашей, который, на мой взгляд, не говорит ни о воздержании, ни о
безропотном отречении от благ земных, а ведь эти качества необходимы
служителю церкви. Я знаю, что с вашим умом вы далеко пойдете, но позвольте
мне сказать вам откровенно, - добавил добрый кюре со слезами на глазах, -
если вы примете сан священника, я со страхом думаю, убережете ли вы свою
душу.
Жюльен со стыдом признался себе, что он глубоко растроган: первый раз в
жизни он почувствовал, что кто-то его любит; он расплакался от умиления и,
чтобы никто не видел его, убежал в лесную чащу, в горы над Верьером.
"Что со мной делается? - спрашивал он себя. - Я чувствую, что мог бы
сто раз жизнь свою отдать за этого добрейшего старика, а ведь как раз он-то
мне и доказал, что я дурак. Именно его-то мне важнее всего обойти, а он меня
видит насквозь. Этот тайный пыл, о котором он говорит, ведь это моя жажда
выйти в люди. Он считает, что я недостоин стать священником, а я-то
воображал, что этот мой добровольный отказ от пятисот луидоров ренты внушит
ему самое высокое представление о моей святости и о моем призвании".
"Отныне, - внушал самому себе Жюльен, - я буду полагаться только на те
черты моего характера, которые я уж испытал на деле. Кто бы мог сказать, что
я с таким наслаждением буду обливаться слезами? Что я способен любить
человека, который доказал мне, что я дурак?"
Через три дня Жюльен, наконец, нашел предлог, которым ему следовало бы
вооружиться с самого первого дня; этот предлог, в сущности, был клеветой, но
не все ли равно? Он неуверенным голосом признался кюре, что есть одна
причина - какая, он не может сказать, потому что это повредило бы третьему
лицу, - но она-то с самого начала и отвратила его от этого брака.
Разумеется, это бросало тень на Элизу. Отцу Шелану показалось, что все это
свидетельствует только о суетной горячности, отнюдь не похожей на тот
священный огонь, которому надлежит пылать в душе юного служителя церкви.
- Друг мой, - сказал он ему, - для вас было бы много лучше стать
добрым,зажиточнымдеревенскимжителем,семьянином,почтенным и
образованным, чем идти без призвания в священники.
Жюльен сумел очень хорошо ответить на эти увещевания: он говорил как
раз то, что нужно, то есть выбирал именно те выражения, какие больше всего
подходят ревностному семинаристу; но тон, каким все это произносилось, и
сверкавший в его очах огонь, который он не умел скрыть, пугали отца Шелана.
Однако не следует делать из этого какие-либо нелестные выводы о
Жюльене: он тщательно продумывал свои фразы, исполненные весьма тонкого и
осторожного лицемерия, и для своего возраста справился с этим не так уж
плохо. Что же касается тона и жестов, то ведь он жил среди простых крестьян
и не имел перед глазами никаких достойных примеров. В дальнейшем, едва
только он обрел возможность приблизиться к подобного рода мастерам, его
жестикуляция сделалась столь же совершенной, сколь и его красноречие.
Госпожа де Реналь удивлялась, отчего это ее горничная, с тех пор как
получила наследство, ходит такая невеселая: она видела, чтодевушка
беспрестанно бегает к кюре и возвращается от него заплаканная; в конце
концов Элиза сама заговорила с ней о своем замужестве.
Госпожа де Реналь занемогла; ее кидало то в жар, то в озноб, и она
совсем лишилась сна; она только тогда и была спокойна, когда видела возле
себя свою горничную или Жюльена. Ни о чем другом она думать не могла, как
только о них, о том, как они будут счастливы, когда поженятся. Этот бедный
маленький домик, где они будут жить на свою ренту в пятьсот луидоров,
рисовался ей в совершенно восхитительных красках. Жюльен, конечно, сможет
поступить в магистратуру в Брэ, в двух лье от Верьера, и в таком случае у
нее будет возможность видеть его время от времени.
Госпоже де Реналь стало всерьез казаться, что она сходит с ума; она
сказала об этом мужу и в конце концов действительно заболела и слегла.
Вечером, когда горничная принесла ей ужин, г-жа де Реналь заметила, что
девушка плачет. Элиза теперь ужасно раздражала ее, и она прикрикнула на нее,
но тут же попросила у нее прощения. Элиза разрыдалась и, всхлипывая,
сказала, что, ежели госпожа позволит, она ей расскажет свое горе.
- Расскажите, - отвечала г-жа де Реналь.
- Ну так вот, сударыня, он отказал мне; видно, злые люди наговорили ему
про меня, а он верит.
- Кто отказал вам? - произнесла г-жа де Реналь, едва переводя дух.
- Да кто же, как не господин Жюльен? - рыдая, промолвила служанка. -
Господин кюре как уж его уговаривал; господин кюре говорил, что ему не
следует отказывать порядочной девушке из-за того только, что она служит в
горничных. А ведь у самого-то господина Жюльена отец простой плотник, да и
сам он, пока не поступил к вам, на что жил-то?
Госпожа де Реналь уже не слушала: она была до того счастлива, что чуть
не лишилась рассудка. Она заставила Элизу несколько раз повторить, что
Жюльен в самом деле отказал ей, и что это уже окончательно, и нечего и
надеяться, что он еще может передумать и принять более разумное решение.
- Я сделаю еще одну, последнюю попытку, - сказала г-жа де Реналь
девушке, - я сама поговорю с господином Жюльеном.
На другой день после завтрака г-жа де Реналь доставила себе несказанное
наслаждение, отстаивая интересы своей соперницы только затем, чтобы в ответ
на это в течение целого часа слушать, как Жюльен снова и снова упорно
отказывается от руки и состояния Элизы.
Жюльен мало-помалу оставил свою осмотрительную уклончивость и в конце
концов очень неглупо отвечал на благоразумные увещевания г-жи де Реналь.
Бурный поток радости, хлынувший в ее душу после стольких дней отчаяния,
сломил ее силы. Она лишилась чувств. Когда она пришла в себя и ее уложили в
ее комнате, она попросила оставить ее одну. Она была охвачена чувством
глубочайшего изумления.
"Неужели я люблю Жюльена? - спросила она, наконец, самое себя.
Это открытие, которое в другое время вызвало бы у нее угрызение совести
и потрясло бы ее до глубины души, теперь показалось ей просто чем-то
странным, на что она взирала безучастно, как бы со стороны. Душа ее,
обессиленная всемтем,чтоейпришлосьпережить,сталатеперь
нечувствительной и неспособной к волнению.
Госпожа де Реналь хотела было заняться рукоделием, но тут же уснула
мертвым сном, а когда проснулась, все это показалось ей уж не таким
страшным, как должно было бы казаться. Она чувствоваласебятакой
счастливой, что не способна была видеть что-либо в дурном свете Эта милая
провинциалка, чистосердечная и наивная, никогда не растравляла себе душу,
чтобы заставить ее острее ощутить какой-нибудь неизведанный оттенок чувства
или огорчения. А до того как в доме появился Жюльен, г-жа де Реналь, целиком
поглощенная бесконечными хозяйственными делами, которые за пределами Парижа
достаются в удел всякой доброй матери семейства, относилась к любовным
страстям примерно так, как мы относимся к лотерее: явное надувательство, и
только сумасшедший может верить, что ему посчастливится.
Позвонили к обеду; г-жа де Реналь вспыхнула, услыхав голос Жюльена,
возвращавшегося с детьми. Она уже научилась немножко хитрить, с тех пор как
полюбила, и, чтобы объяснить свой внезапный румянец, начала жаловаться, что
у нее страшно болит голова.
- Вот все они на один лад, эти женщины, - громко захохотав, сказал г-н
де Реналь. - Вечно у них там что-то такое в неисправности.
Как ни привыкла г-жа де Реналь к подобного рода шуточкам, на этот раз
ее покоробило. Чтобы отделаться от неприятного чувства, она поглядела на
Жюльена, будь он самым что ни на есть страшным уродом, он сейчас все равно
понравился бы ей.
Господин де Реналь тщательно подражал обычаям придворной знати и, едва
только наступили первые теплые весенние дни, перебрался в Вержи; это была
деревенька, прославившаяся трагической "Историей Габриэли". В нескольких
шагах от живописных развалин старинной готической церкви стоит древний замок
с четырьмя башнями, принадлежащий г-ну де Реналю, а кругом парк, разбитый
наподобие Тюильрийского, с множеством бордюров из букса и с каштановыми
аллеями, которые подстригают дважды в год. К нему примыкает участок,
усаженный яблонями, - излюбленное место для прогулок. В конце этой фруктовой
рощи возвышаются восемь или десять великолепных ореховых деревьев - их
огромная листва уходит чуть ли не на восемьдесят футов в вышину.
- Каждый из этих проклятых орехов, - ворчал г-н де Реналь, когда его
жена любовалась ими, - отнимает у меня пол-арпана урожая: пшеница не
вызревает в их тени.
Госпожа де Реналь словно впервые почувствовала прелесть природы; она
восхищалась всем, не помня себя от восторга. Чувство, воодушевлявшее ее,
делало ее предприимчивой и решительной. Через два дня после их переезда в
Вержи, как только г-н де Реналь, призываемый своими обязанностями мэра,
уехал обратно в город, г-жа де Реналь наняла за свой счет рабочих. Жюльен
подал ей мысль проложить узенькую дорожку, которая вилась бы вокруг
фруктового сада вплоть до громадных орехов и была бы посыпана песком. Тогда
дети будут с раннего утра гулять здесь, не рискуя промочить ноги в росистой
траве. Не прошло и суток, как эта идея была приведена в исполнение. Г-жа де
Реналь очень весело провела весь этот день с Жюльеном, руководя рабочими.
Когда верьерский мэр вернулся из города, он чрезвычайно удивился,
увидев уже готовую дорожку. Г-жа де Реналь также, со своей стороны,
удивилась его приезду: она совсем забыла о его существовании. Целых два
месяца он с возмущением говорил о ее самочинстве: как это можно было, не
посоветовавшись с ним, решиться на такое крупное новшество? И только то, что
г-жа де Реналь взяла этот расход на себя, несколько утешал его.
Она целые дни проводила с детьми в саду, гонялась вместе с ними за
бабочками. Они смастерили себе большие колпаки из светлого газа, при помощи
которых и ловили бедных чешуекрылых. Этому тарабарскому названию научил г-жу
де Реналь Жюльен, ибо она выписала из Безансона превосходную книгу Годара, и
Жюльен рассказывал ей о необыкновенных нравах этих насекомых.
Их безжалостно накалывали булавками на большую картонную рамку, тоже
приспособленную Жюльеном.
Наконец у г-жи де Реналь и Жюльена нашлась тема для бесед, и ему уже не
приходилось больше терпеть невыразимые муки, которые он испытывал в минуты
молчания.
Они говорили без конца и с величайшим увлечением, хотя всегда о
предметах самых невинных. Эта кипучая жизнь, постоянно чем-то заполненная и
веселая, была по вкусу всем, за исключением горничной Элизы, которой
приходилось трудиться не покладая рук. "Никогда, даже во время карнавала,
когда у нас бывает бал в Верьере, - говорила она, - моя госпожа так не
занималась своими туалетами; она по два, по три раза в день меняет платья".
Так как в наши намерения не входит льстить кому бы то ни было, мы не
станем отрицать, что г-жа де Реналь, у которой была удивительная кожа, стала
теперь шить себе платья с короткими рукавами и с довольно глубоким вырезом.
Она была очень хорошо сложена, и такие наряды шли ей как нельзя лучше.
- Никогда вы еще такой молоденькой не выглядели, - говорили ей друзья,
приезжавшие иногда из Верьера обедать в Вержи. (Так любезно выражаются в
наших краях.)
Странное дело - мало кто этому у нас поверит, - но г-жа де Реналь
поистине без всякого умысла предавалась заботам о своем туалете. Ей это
доставляло удовольствие; и без всякой задней мысли, едва только у нее
выдавался свободный часок, когда она не охотилась за бабочками с Жюльеном и
детьми, она садилась за иглу и вдвоем с Элизой мастерила себе платья. Когда
она один-единственный раз собралась съездить в Верьер, это тоже было вызвано
желанием купить на летние платья новую материю, только что полученную из
Мюлуза.
Она привезла с собой в Вержи свою молодую родственницу.После
замужества г-жа де Реналь незаметно для себя сблизилась с г-жой Дервиль, с
которой она когда-то вместе училась в монастыре Сердца Иисусова.
Госпожа Дервиль всегда очень потешалась над всяческими, как она
говорила, "сумасбродными выдумками" своей кузины. "Вот уж мне самой никогда
бы не пришло в голову", - говорила она. Свои внезапные выдумки, которые в
Париже назвали бы остроумием, г-жа де Реналь считала вздором и стеснялась
высказывать их при муже, но присутствие г-жи Дервиль воодушевляло ее. Она
сначала очень робко произносила вслух то, что ей приходило на ум, но когда
подруги подолгу оставались наедине, г-жа де Реналь оживлялась: долгие
утренние часы, которые они проводили вдвоем, пролетали как миг, и обеим было
очень весело. В этот приезд рассудительной г-же Дервиль кузина показалась не
такой веселой, но гораздо более счастливой.
Жюльен, в свою очередь, с тех пор как приехал в деревню, чувствовал
себя совсем как ребенок и гонялся за бабочками с таким же удовольствием, как
и его питомцы. После того как ему то и дело приходилось сдерживаться и вести
самую замысловатую политику, он теперь, очутившись в этом уединении, не
чувствуя на себе ничьих взглядов и инстинктивно не испытывая никакого страха
перед г-жой де Реналь, отдавался радости жизни, которая так живо ощущается в
этом возрасте, да еще среди самых чудесных гор в мире.
Госпожа Дервиль с первого же дня показалась Жюльену другом, и он сразу
же бросился показывать ей, какой прекрасный вид открывается с последнего
поворота новой дорожки под ореховыми деревьями. Сказать правду, эта панорама
ничуть не хуже, а может быть, даже и лучше, чем самые живописные ландшафты,
которыми могут похвастаться Швейцария и итальянские озера. Если подняться по
крутому склону, который начинается в двух шагах от этого места, перед вами
вскоре откроются глубокие пропасти, по склонам которых чуть ли не до самой
реки тянутся дубовые леса. И вот сюда-то, на вершины отвесных скал, веселый,
свободный - и даже, пожалуй, в некотором смысле повелитель дома - Жюльен
приводил обеих подруг и наслаждался их восторгом перед этим величественным
зрелищем.
- Для меня это как музыка Моцарта, - говорила г-жа Дервиль.
Вся красота горных окрестностей Верьера была совершенно отравлена для
Жюльена завистью братьев иприсутствиемвечночем-тонедовольного
деспота-отца. В Вержи ничто не воскрешало этих горьких воспоминаний; первый
раз в жизни он не видел вокруг себя врагов. Когда г-н де Реналь уезжал в
город - а это случалось часто, - Жюльен разрешал себе читать, и вскоре,
вместо того чтобы читать по ночам, да еще пряча лампу под опрокинутым
цветочным горшком, он мог преспокойно спать ночью, а днем, в промежутках
между занятиями с детьми, забирался на эти утесы с книгой, которая была для
него единственным учителем жизни и неизменным предметом восторгов. И здесь в
минуты уныния он обретал сразу и радость, и вдохновение, и утешение.
Некоторые изречения Наполеона о женщинах, коекакие рассуждения о
достоинствах того или иного романа, бывшего в модевовремяего
царствования, теперь впервые навели Жюльена на мысли, которые у всякого
другого молодого человека явились бы много раньше.
Наступили жаркие дни. У них завелся обычай сидеть вечерами под огромной
липой в нескольких шагах от дома. Там всегда было очень темно. Как-то раз
Жюльен что-то с воодушевлением рассказывал, от души наслаждаясь тем, что он
так хорошо говорит, а его слушают молодые женщины. Оживленно размахивая
руками, он нечаянно задел руку г-жи де Реналь, которой она оперлась на
спинку крашеного деревянного стула, какие обычно ставят в саду.
Она мгновенно отдернула руку; и тут Жюльену пришло в голову, что он
должен добиться, чтобы впредь эта ручка не отдергивалась, когда он ее
коснется. Это сознание долга, который ему предстояло свершить, и боязнь
показаться смешным или, вернее, почувствовать себя униженным мгновенно
отравили всю его радость.
IX
ВЕЧЕР В УСАДЬБЕ
"Дидона" Герена - прелестный набросок!
Штромбек.
Когда на другое утро Жюльен увидал г-жу де Реналь, он несколько раз
окинул ее очень странным взглядом: он наблюдал за ней, словно за врагом, с
которым ему предстояла схватка. Столь разительная перемена в выражении этих
взглядов, происшедшая со вчерашнего дня, привела г-жу де Реналь в сильное
смятение: ведь она так ласкова с ним, а он как будто сердится. Она не в
состоянии, была оторвать от него глаз.
Присутствие г-жи Дервиль позволяло Жюльену говорить меньше и почти
всецело сосредоточиться на том, что было у него на уме. Весь этот день он
только тем и занимался, что старался укрепить себя чтением вдохновлявшей его
книги, которая закаляла его дух.
Он намного раньше обычного закончил свои занятия с детьми, и, когда
после этого присутствие г-жи де Реналь заставило его сновацеликом
погрузиться в размышления о долге и о чести, он решил, что ему надо во что
бы то ни стало сегодня же вечером добиться, чтобы ее рука осталась в его
руке.
Солнце садилось, приближалась решительная минута, и сердце Жюльена
неистово колотилось в груди. Наступил вечер. Он заметил, - и у него точно
бремя свалилось с плеч, - что ночь обещает сегодня быть совсем темной. Небо,
затянутое низко бегущими облаками,которыепогонялзнойныйветер,
по-видимому, предвещало грозу. Приятельницы загулялись допоздна. Во всем,
что бы они ни делали в этот вечер, Жюльену чудилось что-то особенное. Они
наслаждались этой душной погодой, которая для некоторых чувствительных натур
словно усиливает сладость любви.
Наконец все уселись - г-жа де Реналь подле Жюльена, г-жа Дервиль рядом
со своей подругой. Поглощенный тем, что ему предстояло совершить, Жюльен ни
о чем не мог говорить. Разговор не клеился.
"Неужели, когда я в первый раз выйду на поединок, я буду вот так же
дрожать и чувствовать себя таким же жалким?" - говорил себе Жюльен, ибо, по
своей чрезмерной подозрительности к самому себе и к другим, он не мог не
сознавать, в каком он сейчас состоянии.
Он предпочел бы любую опасность этому мучительному томлению. Он уж не
раз молил судьбу, чтобы г-жу де Реналь позвали по какому-нибудь делу в дом и
ей пришлось бы уйти из сада. Усилие, к которому вынуждал себя Жюльен, было
столь велико, что даже голос у него заметно изменился, а вслед за этим
сейчас же задрожал голос и у г-жи де Реналь; но Жюльен этого даже не
заметил. Жестокая борьба между долгом и нерешительностью держала его в таком
напряжении, что он не в состоянии был видеть ничего, что происходило вне его
самого. Башенные часы пробили три четверти десятого, а он все еще ни на что
не решился. Возмущенный собственной трусостью, Жюльен сказал себе: "Как
только часы пробьют десять, я сделаю то, что обещал себе нынче весь день
сделать вечером, - иначе иду к себе, и пулю в лоб".
И вот миновал последний миг ожидания и томительного страха, когда
Жюльен от волнения уже не помнил самого себя, и башенные часы высоко над его
головой пробили десять. Каждый удар этого рокового колокола отдавался у него
в груди и словно заставлял ее содрогаться.
Наконец, когда последний, десятый удар пробил и еще гудел в воздухе, он
протянул руку и взял г-жу де Реналь за руку - она тотчас же отдернула ее.
Жюльен, плохо сознавая, что делает, снова схватил ее руку. Как ни взволнован
он был, он все же невольно поразился - так холодна была эта застывшая рука;
он судорожно сжал ее в своей; еще одно, последнее усилие вырваться - и,
наконец, ее рука затихла в его руке.
Душа его утопала в блаженстве - не оттого, что он был влюблен в г-жу де
Реналь, а оттого, что, наконец, кончилась эта чудовищная пытка. Для того
чтобы г-жа Дервиль ничего не заметила, он счел нужным заговорить - голос его
звучал громко и уверенно. Голос г-жи де Реналь, напротив, так прерывался от
волнения, что ее подруга решила, что ей нездоровится, и предложила вернуться
домой. Жюльен почувствовал опасность: "Если г-жа де Реналь уйдет сейчас в
гостиную, я опять окажусь в том же невыносимом положении, в каком пробыл
сегодня целый день. Я так мало еще держал ее руку в своей, что это не может
считаться завоеванным мною правом, которое будет признано за мной раз и
навсегда".
Госпожа Дервиль еще раз предложила пойти домой, и в эту самую минуту
Жюльен крепко стиснул в своей руке покорно отдавшуюся ему руку.
Госпожа де Реналь, которая уже совсем было поднялась, снова села и
сказала еле слышным голосом:
- Мне, правда, немножко нездоровится, но только, пожалуй, на свежем
воздухе мне лучше.
Эти слова так обрадовали Жюльена, что он почувствовал себя на седьмом
небе от счастья; он стал болтать, забыл о всяком притворстве, и обеим
подругам, которые его слушали, казалось, что милее и приятнее человека нет
на свете. Однако во всем этом красноречии, которое нашло на него так
внезапно, была некоторая доля малодушия. Он ужасно боялся, как бы г-жа
Дервиль, которую раздражал сильный ветер, видимо, предвещавший грозу, не
вздумала одна вернуться домой. Тогда ему пришлось бы остаться с глазу на
глаз с г-жой де Реналь. У него как-то нечаянно хватило слепого мужества
совершить то, что он сделал, но сказать теперь г-же де Реналь хотя бы одно
слово было свыше его сил. Как бы мягко она ни упрекнула его, он почувствует
себя побежденным, и победа, которую он только что одержал, обратится в
ничто.
На его счастье в этот вечер его прочувствованные и приподнятые речи
заслужили признание даже г-жи Дервиль, которая частенько говорила, что он
держит себя нелепо, как ребенок, и не находила в нем ничего интересного. Что
же касается г-жи де Реналь, чья рука покоилась в руке Жюльена, она сейчас не
думала ни о чем, она жила словно в забытьи. Эти часы, которые они провели
здесь, под этой огромной липой, посаженной, как утверждала молва, Карлом
Смелым, остались для нее навсегда счастливейшей порой ее жизни. Она с
наслаждением слышала, как вздыхает ветер в густой липовой листве, как
стучат, падая на нижние листья, редкие капли начинающегося дождя. Жюльен
пропустил без внимания одно обстоятельство, которое могло бы чрезвычайно
порадовать его: г-жа де Реналь на минуту встала, чтобы помочь кузине поднять
цветочную вазу, которую ветер опрокинул им под ноги, и поневоле отняла у
него руку, но как только она опять села, она тотчас же чуть ли не
добровольно отдала ему руку, как если бы это уже с давних пор вошло у них в
обычай.
Давно уже пробило двенадцать, пора было уходить из сада; они разошлись.
Г-жа де Реналь, совершенно упоенная своей любовью, пребывала в таком
блаженном неведении, что даже не упрекала себя ни в чем. Всю ночь она не
сомкнула глаз: счастье не давало ей уснуть; Жюльен сразу заснул мертвым
сном, совершенно изнеможенный той борьбой, которую в течение целого дня вели
в его сердце застенчивость и гордость.
Утром его разбудили в пять; проснувшись, он даже не вспомнил о г-же де
Реналь, - если бы она знала это, каким бы это было для нее жестоким ударом!
Он выполнил свой долг, героический долг. Упоенный этим сознанием, он заперся
на ключ у себя в комнате и с каким-то новым удовольствием погрузился в
описания подвигов своего героя.
Когда позвонили к завтраку, он, начитавшись подробных донесений об
операциях Великой Армии, уже забыл о всех своих победах, одержанных
накануне. Сходя в столовую, он полушутливо подумал: "Надо будет сказать этой
женщине, что я влюблен в нее".
Но вместо томных взоров, которые он рассчитывал встретить, он увидел
сердитую физиономию г-на де Реналя, который уже два часа назад приехал из
Верьера и сейчас отнюдь не скрывал своего крайнего неудовольствия тем, что
Жюльен провел целое утро, не занимаясь с детьми. Нельзя было представить
себе ничего отвратительнее этого спесивого человека, когда он бывал чемлибо
недоволен и считал себя вправе выказывать свое неудовольствие.
Каждое едкое слово мужа разрывало сердце г-жи де Реналь. Но Жюльен все
еще пребывал в экстазе; весь он был до того поглощен великими делами,
которые в течение нескольких часов совершались перед его мысленным взором,
что ему трудно было сразу спуститься на землю; грубые замечания г-на де
Реналя почти не доходили до него. Наконец он ему ответил довольно резко:
- Я себя плохо чувствовал.
Тон, каким это было сказано, задел бы, пожалуй, и гораздо менее
обидчивого человека, чем верьерский мэр: он чуть было не поддался желанию
тотчас же выгнать Жюльена. Его удержало только вошедшее у него в привычку
правило никогда не торопиться в делах.
"Этот негодный мальчишка, - подумал он, - создал себе некоторую
репутацию у меня в доме; Вально, пожалуй, возьмет его к себе, а не то он же-
нится на Элизе - ив том и в другом случае он втайне будет смеяться надо
мной".
Однако, несмотря на эти весьма резонные рассуждения, недовольство г-на
де Реналя разразилось грубой бранью, которая мало-помалу разозлила Жюльена.
Г-жа де Реналь едва удерживалась от слез. Как только поднялись из-за стола,
она подошла к Жюльену и, взяв его под руку, предложила пойти погулять; она
дружески оперлась на него. Но на все, что бы ни говорила ему г-жа де Реналь,
Жюльен только отвечал вполголоса:
- Вот каковы они, богатые люди!
Господин де Реналь шел рядом с ними, и его присутствие еще усиливало
ярость Жюльена. Он вдруг заметил, что г-жа де Реналь как-то слишком явно
опирается на него; ему стало противно, он грубо оттолкнул ее и отдернул свою
руку.
К счастью, г-н де Реналь не заметил этой новой дерзости, ее заметила
только г-жа Дервиль; приятельница ее расплакалась. Как раз в эту минуту г-н
де Реналь принялся швырять камнями в какую-то крестьянскую девочку, которая
осмелилась пойти запретной дорожкой, пересекавшей дальний конец фруктового
сада.
- Господин Жюльен, умоляю вас, возьмите себя в руки; подумайте, у
всякого ведь бывает дурное настроение, - поспешила заметить ему г-жа
Дервиль.
Жюльен холодно смерил ее взглядом, исполненным самого безграничного
презрения.
Этот взгляд удивил г-жу Дервиль, но он удивил бы ее еще больше, если бы
она догадалась, что, собственно, он хотел им выразить: она прочла бы в нем
что-то вроде смутной надежды на самую яростную месть. Несомненно, такие
минуты унижения я создают робеспьеров.
- Ваш Жюльен прямо какой-то неистовый, я его боюсь, - сказала тихо г-жа
Дервиль своей подруге.
- Как же ему не возмущаться? - отвечала та. - После того как он
добился, что дети делают такие поразительные успехи, что тут такого, если он
одно утро не позанимался с ними? Нет, правду надо сказать, мужчины ужасно
грубый народ.
Первый раз в жизни г-жа де Реналь испытывала чтото похожее на желание
отомстить своему мужу. Лютая ненависть к богачам, которою сейчас пылал
Жюльен, готова была вот-вот прорваться наружу. К счастью, г-н де Реналь
позвал садовника и принялся вместе с ним загораживать колючими прутьями
запретную тропинку через фруктовый сад. Жюльен не отвечал ни слова на все те
любезности, которые расточались ему во время прогулки. Едва только г-н де
Реналь удалился, как обе приятельницы, ссылаясь на усталость, взяли Жюльена
с обеих сторон под руки.
Он шел между двумя женщинами, раскрасневшимисяотволненияи
замешательства. Какой удивительный контраст представляла рядом с ними его
высокомерная бледность, его мрачный, решительный вид! Он презирал этих
женщин и все нежные чувства на свете.
"Будь у меня хоть пятьсот франков в год, - говорил он себе, - чтобы
только хватило на учение! Эх, послал бы я его к черту!"
Погруженный в эти недобрые размышления, он едва удостаивал внимания
любезности обеих подруг, а то немногое, что достигало его слуха, раздражало
его, казалось лишенным смысла, вздорным, беспомощным - одним словом, бабьей
болтовней.
Чтобы только говорить о чем-нибудь и как-то поддержать разговор, г-жа
де Реналь между прочим упомянула о том, что муж ее приехал сегодня из
Верьера только потому, что купил у одного фермера кукурузную солому
(кукурузной соломой в этих краях набивают матрацы).
- Муж сейчас уже не вернется сюда, - добавила г-жа де Реналь. - Он
позвал лакея и садовника, и теперь они втроем будут перетряхивать все
матрацы в доме. Сегодня утром они набили все матрацы во втором этаже, а
сейчас отправились в третий.
Жюльен переменился в лице; он как-то странно поглядел на г-жу де Реналь
и, ускорив шаг, быстро увлек ее вперед. Г-жа Дервиль не стала их догонять.
- Спасите меня, - сказал Жюльен г-же де Реналь. - Вы одна только можете
это сделать. Вы ведь знаете, этот лакей до смерти ненавидит меня. Я должен
вам признаться: у меня хранится портрет, он спрятан в матраце.
Услышав это, г-жа де Реналь внезапно побледнела.
- Только вы одна можете сейчас войти в мою комнату. Пошарьте как-нибудь
незаметно в самом углу матраца, с той стороны, где окно, - вы нащупаете там
маленькую коробочку: гладкая черная картонная коробочка.
- Ив ней портрет? - вымолвила г-жа де Реналь, чувствуя, что у нее
подкашиваются ноги.
Жюльен, заметив ее убитый вид, тотчас воспользовался этим.
- У меня к вам еще одна просьба: сделайте милость, сударыня, умоляю
вас, не глядите на этот портрет - это моя тайна.
- Тайна? - шепотом повторила г-жа де Реналь.
Но хотя она выросла среди спесивых людей, чванившихся своим богатством
и не помышлявших ни о чем, кроме наживы, любовь, пробудившаяся в этой душе,
уже научила ее великодушию. Как ни жестоко она была уязвлена, она с
самоотверженной готовностью стала расспрашиватьЖюльенаокое-каких
подробностях, которые ей было необходимо знать, чтобы выполнитьего
поручение.
- Хорошо, - сказала она, уходя, - значит, маленькая круглая коробочка,
совсем гладкая, черная?
- Да, да, сударыня, - ответил Жюльен тем жестким тоном, который
появляется у людей в минуты опасности.
Бледная, точно приговоренная к смерти, она поднялась на третий этаж. В
довершение ко всем этим нестерпимым мукам она вдруг почувствовала, что ей
вот-вот сделается дурно; но сознание, что она должна помочь Жюльену, вернуло
ей силы.
"Я во что бы то ни стало должна достать эту коробку", - сказала она
себе.
Она услышала голос мужа, который разговаривал с лакеем как раз в
комнате Жюльена. Но, на ее счастье, они прошли в детскую. Она приподняла
матрац и так стремительно засунула руку в солому, что исцарапала себе все
пальцы. Но, хоть она и была очень чувствительна к боли, сейчас она ее даже
не заметила, так как в тот же момент нащупала гладкую поверхность коробочки.
Она схватила ее и выбежала из комнаты.
Едва только она избавилась от страха, что ее застанет муж, как мысль об
этой коробке привела ее в такое смятение, что она на самом деле чуть было не
лишилась чувств.
"Значит, Жюльен влюблен, и вот здесь, у меня в руках, портрет женщины,
которую он любит".
Терзаясь всеми муками ревности, г-жа де Реналь в изнеможении опустилась
на стул в передней, возле его двери. Ее исключительное неведение помогло ей
и на этот раз. Удивление, которое она сейчас испытывала, смягчало ее муки.
Вошел Жюльен; он выхватил у нее из рук коробку и, не сказав ни слова, не
поблагодарив, бросился к себе в комнату, быстро развел огонь в камине и
швырнул в него коробку. Он стоял бледный, уничтоженный;онсильно
преувеличивал грозившую ему опасность.
"Портрет Наполеона, - говорил он себе, качая головой. - И его хранит у
себя человек, выказывающий такую ненависть к узурпатору! И портрет этот
находит господин де Реналь, лютый роялист, который к тому же так обозлен на
меня! И надо же проявить такую неосторожность, сзади на портрете, прямо на
белом картоне, строки, написанные моей рукой. И уж тут никаких сомнений быть
не может: сразу ясно, что я перед ним преклоняюсь. Каждое мое излияние в
любви помечено числом И последнюю запись я сделал только позавчера.
Так бы сразу и кончилась, погибла бы в один миг вся моя репутация, -
говорил себе Жюльен, глядя, как пылает его коробочка - А ведь моя репутация
- это все, что я имею - только этим я и живу... А какая это жизнь, боже
мой!"
Час спустя, усталый и преисполненный жалости к самому себе, Жюльен
совсем расчувствовался. Встретившись с г-жой де Реналь, он взял ее руку,
поднес к своим губам и поцеловал с такой сердечностью, какой ему никогда не
удавалось изобразить. Она вся вспыхнула от счастья и вдруг, чуть ли не в тот
же миг, оттолкнула его в порыве ревности. Гордость Жюльена, еще не
оправившаяся от нанесенного ей недавно удара, лишила его теперь рассудка. Он
увидел в г-же де Реналь только богатую даму и ничего более; он с презрением
выпустил ее руку и удалился В глубоком раздумье пошел он бродить по саду, и
вскоре горькая усмешка искривила его губы.
"Разгуливаю спокойно, точно я сам себе хозяин. Не обращаю на детей
никакого внимания и дождусь того, что мне опять придется выслушивать
унизительные попреки господина де Реналя, - и он будет прав!"
И Жюльен побежал в детскую.
Младший мальчик, которого он очень любил, стал ласкаться к нему, и это
немножко смягчило его горькие чувства.
"Этот меня еще не презирает, - подумал он. Но тут же упрекнул себя за
мягкосердие, решив, что это опять не что иное, как проявление слабости. -
Эти дети ласкают меня так, как приласкали бы охотничью собаку, которую им
купили вчера".
X
МНОГО БЛАГОРОДСТВА И МАЛО ДЕНЕГ
But passion most dissembles, yet betrays,
Even by its darkness, as the blacket sky
Foretells the heaviest tempest..
Don Juan, c. I. st. LXXIII [7]
Господин де Реналь делал обход по всем комнатам замка и теперь опять
пришел в детскую в сопровождении слуг, которые тащили набитые заново
матрацы. Неожиданное появление этого человека было для Жюльена последней
каплей, переполнившей чашу.
Побледнев, он бросился к г-ну де Реналю с таким мрачно-решительным
видом, какого тот у него еще никогда не видел. Г-н де Реналь остановился и
оглянулся на своих слуг.
- Сударь, - сказал Жюльен, - неужели вы думаете, что со всяким другим
наставником ваши дети сделали бы такие успехи, как со мной? А если вы
скажете "нет", - продолжал он, не дожидаясь ответа, - так как же вы
осмеливаетесь упрекать меня, будто я их забросил?
Господин де Реналь, уже оправившись от своего испуга, решил, что этот
дрянной мальчишка неспроста позволяет себе такой тон, что у него, должно
быть, навернулось какое-нибудь выгодное предложение и он собирается от них
уйти. А Жюльен, теперь уже не в силах совладать со своей злобой, добавил:
- Я, сударь, проживу и без вас.
- Право, я очень огорчен, что вы так разволновались, - слегка
запинаясь, отвечал г-н де Реналь.
Слуги были тут же, шагах в десяти: они оправляли постели.
- Не этого я жду от вас, сударь, - вскричал уже совсем рассвирепевший
Жюльен. - Вы вспомните только, какими оскорбительными попреками вы меня
осыпали, да еще при женщинах!
Господин де Реналь отлично понимал, чего добивается Жюльен; в душе его
происходила мучительная борьба. И тут Жюльен, не помня себя от ярости,
крикнул ему:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000