счастливее наедине с собой, чем когда эта красавица разделяет со мной мое
одиночество".
Адвокат, законник и формалист, считал его сумасшедшим и присоединялся к
общему мнению, что он схватился за пистолет в припадке ревности. Однажды он
отважился намекнуть Жюльену, что такое показание, соответствует оно истине
или нет, было бы превосходной опорой для защиты. Но тут подсудимый мгновенно
выказал всю свою запальчивую и нетерпеливую натуру.
- Если вы дорожите жизнью, сударь, - вскричал Жюльен вне себя, - то
берегитесь и оставьте это раз навсегда, не повторяйте этой чудовищной лжи!
Осторожный адвокат на секунду струхнул: а ну-ка, он его сейчас задушит?
Адвокат готовил свою защитительную речь, ибо решительнаяминута
приближалась. В Безансоне, как и во всем департаменте, только и было
разговоров, что об этом громком процессе. Жюльен ничего этого не знал; он
раз навсегда просил избавить его от подобного рода рассказов.
В этот день Фуке с Матильдой сделали попытку сообщить ему кое-какие
слухи, по их мнению, весьма обнадеживающие. Жюльен остановил их с первых же
слов.
- Дайте мне жить моей идеальной жизнью. Все эти ваши мелкие дрязги,
ваши рассказы о житейской действительности, более или менее оскорбительные
для моего самолюбия, только и могут что заставить меня упасть с неба на
землю. Всякий умирает, как может, вот и я хочу думать о смерти на свой
собственный лад. Какое мне дело до других? Мои отношения с другими скоро
прервутся навсегда. Умоляю вас, не говорите мне больше об этих людях:
довольно с меня и того, что мне приходится терпеть следователя и адвоката.
"Видно, в самом деле, - говорил он себе, - так уж мне на роду написано
- умереть, мечтая. К чему такому безвестному человеку, как я, который может
быть твердо уверен, что через каких-нибудь две недели о нем все забудут, к
чему ему, сказать по правде, строить из себя дурака и разыгрывать какую-то
комедию?..
А странно все-таки, что я только теперь постигаю искусство радоваться
жизни, когда уж совсем близко вижу ее конец".
Он проводил последние дни, шагая по узенькой площадке на самом верху
своей башни, куря великолепные сигары, за которыми Матильда посылала
нарочного в Голландию, и нимало не подозревая о том, что его появления ждут
не дождутся и что все, у кого только есть подзорные трубы, изо дня в день
стерегут этот миг. Мысли его витали в Вержи. Он никогда не говорил с Фуке о
г-же де Реналь, но раза два-три приятель сообщал ему, что она быстро
поправляется, и слова эти заставляли трепетать сердце Жюльена.
Между тем, как душа Жюльена вся целиком почти неизменно пребывала в
стране грез, Матильда занималась разными житейскими делами, как это и
подобаетнатуреаристократической,исумеланастолькопродвинуть
дружественную переписку между г-жой де Фервак и г-ном де Фрилером, что уже
великое слово "епископство" было произнесено.
Почтеннейший прелат, в руках которого находился список бенефиций,
соизволил сделать собственноручную приписку к письму своей племянницы.
"Бедный Сорель просто легкомысленный юноша; я надеюсь, что нам его вернут".
Господин де Фрилер, увидев эти строки, чуть не сошел с ума от радости.
Он не сомневался, что ему удастся спасти Жюльена.
- Если бы только не этот якобинский закон, который предписывает
составлять бесконечный список присяжных, что, в сущности, преследует лишь
одну цель - лишить всякого влияния представителей знати, - говорил он
Матильде накануне жеребьевки тридцати шести присяжных на судебную сессию, -
я мог бы вам поручиться за приговор. Ведь добился же я оправдания кюре Н.
На другой день г-н де Фрилер с великим удовлетворением обнаружил среди
имен, оказавшихся в списке после жеребьевки, пять членов безансонской
конгрегации, а в числе лиц, избранных от других городов, имена господ
Вально, де Муаро, де Шолена.
- Я хоть сейчас могу поручиться за этих восьмерых, - заявил он
Матильде. - Первые пять - это просто пешки. Вально - мой агент, Муаро обязан
мне решительно всем, а де Шолен - болван, который боится всего на свете.
Департаментская газета сообщила имена присяжных, и г-жа де Реналь, к
неописуемому ужасу своего супруга, пожелала отправитьсявБезансон.
Единственное, чего удалось добиться от нее г-ну де Реналю, - это то, что она
пообещала ему не вставать с постели, чтобы избегнуть неприятности быть
вызванной в суд в качестве свидетельницы.
- Вы не представляете себе моего положения, - говорил бывший мэр
Верьера, - я ведь теперь считаюсь либералом из отпавших, как у нас
выражаются. Можно не сомневаться, что этот прохвост Вально и господин де
Фрилер постараются внушить прокурору и судьям обернуть дело так, чтобы
напакостить мне как только можно.
Госпожа де Реналь охотно подчинилась требованию своего супруга. "Если я
появлюсь на суде, - говорила она себе, - это произведет впечатление, что я
требую кары".
Несмотря на все обещания вести себя благоразумно, обещания, данные ею и
духовнику и мужу, она, едва только успев приехать в Безансон, тотчас же
написала собственноручно каждому из тридцати шести присяжных:
"Я не появлюсь в день суда, сударь, ибо мое присутствие может
отразиться неблагоприятно на интересах господина Сореля. Единственно, чего я
всем сердцем горячо желаю, - это то, чтобы он был оправдан. Поверьте,
ужасная мысль, что невинный человек будет из-за меня осужден на смерть,
отравит весь остаток моей жизни и, несомненно, сократит ее. Как Вы можете
приговорить его к смерти, если я жива! Нет, безусловно, общество не имеет
права отнимать жизнь, а тем паче у такого человека, как Жюльен Сорель. Все в
Верьере и раньше знали, что у него бывают минуты душевного расстройства. У
этого несчастного юноши есть могущественные враги, но даже и среди его
врагов (а сколько их у него!) найдется ли хоть один, который бы усомнился в
его исключительных дарованиях, в его глубочайших знаниях? Человек, которого
Вам предстоит судить, сударь, - это незаурядное существо. В течение почти
полутора лет мы все знали его как благочестивого, скромного, прилежного
юношу, но два-три раза в год у него бывали приступы меланхолии, доходившие
чуть ли не до помрачения рассудка. Весь Верьер, все наши соседи в Вержи, где
мы проводим лето, вся моя семья и сам господин помощник префекта могут
подтвердить его примерное благочестие; он знает наизусть все священное
писание. Разве нечестивец стал бы трудиться целыми годами, чтобы выучить эту
святую книгу? Мои сыновья будут иметь честь вручить Вам это письмо; они -
дети. Соблаговолите, сударь, спросить их; они Вам расскажут об этом
злосчастном юноше много всяких подробностей, которые, безусловно, убедят Вас
в том, что осудить его было бы жесточайшим варварством. Вы не только не
отомстите за меня. Вы и меня лишите жизни.
Что могут его враги противопоставить простому факту? Рана, нанесенная
им в состоянии умопомрачения, которое даже и дети мои замечали у своего
гувернера, оказалась такой пустячной, что не прошло и двух месяцев, как я
уже смогла приехать на почтовых из Верьера в Безансон. Если я узнаю, сударь,
что Вы хоть скольконибудь колеблетесь пощадить столь мало виновное существо
и не карать его бесчеловечным законом, я встану с постели, где меня
удерживает исключительно приказание моего мужа, приду к Вам и буду умолять
Вас на коленях.
Объявите, сударь, что злоумышление не доказано, И Вам не придется
винить себя в том, что Вы пролили невинную кровь..." и так далее и так
далее.
XLI
СУД
В стране долго будут вспоминать об этом нашумевшем процессе Интерес к
подсудимому возрастал переходя в настоящее смятение, ибо сколькони
удивительно казалось его преступление, оно не внушало ужаса. Да будь оно
даже ужасно, этот юноша был так хорош собой! Его блестящая карьера,
прервавшаяся так рано, вызывала к нему живейшее участие "Неужели он будет
осужден?" - допытывались женщины у знакомых мужчин и, бледнея, ждали ответа.
Сент Бев
Наконец настал этот день, которого так страшились г-жа де Реналь и
Матильда.
Необычный вид города внушал им невольный ужас, и даже мужественная душа
Фуке была повергнута в смятение Вся провинция стеклась в Безансон, чтобы
послушать это романическое дело.
Уже за несколько дней в гостиницах не оставалось ни одного свободного
угла Г-на председателя суда осаждали просьбами о входных билетах Все
городские дамы жаждали присутствовать на суде, на улицах продавали портрет
Жюльена, и т.п., и т.п.
Матильда приберегла для этой решительной минуты собственноручное письмо
монсиньора епископа... ского Этот прелат, который управлял французской
церковью и рукополагал епископов, соблаговолил просить об оправдании Жюльена
Накануне суда Матильда отнесла его послание всемогущему старшему викарию.
К концу беседы, когда она уже уходила вся в слезах, г-н де Фрилер,
оставив, наконец, свою дипломатическую сдержанность и чуть ли и сам не
растрогавшись, сказал ей.
- Я вам ручаюсь за приговор присяжных из двенадцати человек, которым
поручено решить, повинно ли в преступлении лицо, пользующеесявашим
покровительством, а главное, в преступлении с заранее обдуманным намерением,
я насчитываю шесть друзей, заинтересованных в моем служебном положении, и я
дал им понять, что от них зависит помочь мне достигнуть епископского сана.
Барон Вально, которого я сделал мэром Верьера, безусловно, располагает
голосами двух своих подчиненных: господ де Муаро и де Шолена. По правде
сказать, жребий подкинул нам для этого дела двух весьма неблагонадежных
присяжных, но хоть это и ярые либералы, они все же подчиняются мне в
серьезных случаях, а я просил их голосовать заодно с господином Вально. Мне
известно, что шестой присяжный, очень богатый фабрикант, болтун и либерал,
домогается втайне некоей поставки по военному ведомству, и, разумеется, он
не захочет вызвать мое неудовольствие. Я велел шепнуть ему, что господин
Вально действует по моему указанию.
- А кто такой этот Вально? - с беспокойством спросила Матильда.
- Если бы вы его знали, вы бы не сомневались в успехе. Это такой
краснобай, нахальный, бесстыжий, грубый, созданный для того, чтобы вести за
собой дураков. В тысяча восемьсот четырнадцатом году он был оборванцем. Я
сделал его префектом. Он способен поколотить своих коллег присяжных, если
они не захотят голосовать заодно с ним.
Матильда немного успокоилась.
Вечером ей предстоял еще один разговор. Жюльен решил совсем не
выступать на суде, чтобы не затягивать неприятной сцены, исход которой, по
его мнению, был совершенно очевиден.
- Довольно и того, что выступит мой адвокат, - заявил он Матильде. -
Мне и так слишком долго придется служить зрелищем для всех моих врагов. Все
эти провинциалы возмущены моей молниеносной карьерой, которой я обязан
только вам. Уверяю вас, среди них нет ни одного, который не желал бы, чтобы
меня осудили, что, однако, не помешает им реветь самым дурацким образом,
когда меня поведут на смерть.
- Они будут рады вашему унижению - это верно, - сказала Матильда, - но,
по-моему, это не от жестокосердия. Мое появление в Безансоне и зрелище моих
страданий возбудили сочувствие всех женщин, а ваша интересная внешность
довершит остальное. Достаточно вам произнести хотя бы одно слово перед
вашими судьями, и весь зал будет за вас... - и так далее, и так далее.
На другой день, в десять часов утра, когда Жюльен вышел из тюрьмы,
чтобы отправиться в большой зал здания суда, жандармам пришлось немало
потрудиться, чтобы разогнать громадную толпу, теснившуюся во дворе. Жюльен
прекрасно выспался, он чувствовал себя совершенно спокойным и не испытывал
ничего, кроме философского сострадания к этой толпе завистников, которые без
всякой жестокости встретят рукоплесканиями его смертный приговор. Он был
крайне изумлен, обнаружив за те четверть часа, когда его вели через толпу,
что он внушает этим людям сердечную жалость. Он не слыхал ни одного
недоброжелательного слова. "Эти провинциалы вовсе не так злы, как мне
казалось", - подумал он.
Входя в зал судебных заседаний, он поразился изяществу его архитектуры.
Это была чистейшая готика, целый лес очаровательных маленьких колонн, с
необыкновенной тщательностью выточенных из камня. Ему показалось, что он в
Англии.
Но вскоре все внимание его было поглощено красивыми лицами двенадцати -
пятнадцати женщин, которые расположились как раз напротив скамьи подсудимых,
в трех ложах, над местами для судей и присяжных. Повернувшись лицом к
публике, он увидал, что вся галерея, идущая кругом над амфитеатром, сплошь
заполнена женщинами, преимущественно молоденькими и, как ему показалось,
очень красивыми; глаза у них блестели, и взгляд их был полон участия. Внизу,
в зале, было битком набито, народ ломился в двери, и часовым никак не
удавалось водворить тишину.
Когда все эти глаза, жадно искавшие Жюльена, обнаружили его и увидели,
как он усаживается на место, отведенное для подсудимого на небольшом
возвышении, до него донесся удивленный, сочувственный ропот.
Ему сегодня нельзя было дать и двадцати лет; одет он был очень просто,
но с большим изяществом, волосы его и лоб были очаровательны. Матильда сама
позаботилась о его туалете. Лицо Жюльена поражало бледностью. Едва он уселся
на свою скамью, как со всех сторон послышалось перешептывание: "Боже! Какой
молоденький!.. Да ведь это совсем ребенок!.. Он гораздо красивее, чем на
портрете!"
- Взгляните, подсудимый, - сказал ему жандарм, сидевший справа от него,
- видите вы этих шестерых дам в ложе? - И жандарм показал ему на небольшую
нишу, немного выступавшую над той частью амфитеатра, где сидели присяжные. -
Вот это супруга господина префекта, а рядом с ней госпожа маркиза де Н.; она
очень вам благоволит: я сам слышал, как она говорила со следователем. А за
нею - госпожа Дервиль.
- Госпожа Дервиль! - воскликнул Жюльен и вспыхнул до корней волос.
"Как только она выйдет отсюда, - подумал он, - она сейчас же напишет
госпоже де Реналь". Он знал, что г-жа де Реналь приехала в Безансон.
Начался допрос свидетелей. Он длился несколько часов. При первых словах
обвинительной речи, с которой выступил генеральный прокурор, две из тех дам,
что сидели в маленькой ложе, как раз напротив Жюльена, залились слезами.
"Госпожа Дервиль не такая, она не расчувствуется", - подумал Жюльен; однако
он заметил, что лицо у нее пылает.
Генеральный прокурор с величайшим пафосом на скверном французском языке
распространялся о варварстве совершенного преступления. Жюльен заметил, что
соседки г-жи Дервиль слушают его с явным неодобрением. Некоторые из
присяжных, по-видимому, знакомые этих дам, обменивались с ними замечаниями
и, видимо, успокаивали их. "Вот это, пожалуй, недурной знак", - подумал
Жюльен.
До сих пор он испытывал только чувство безграничного презрения ко всем
этим людям, которые собрались здесь на суде. Пошлое красноречие прокурора
еще усугубило его чувство омерзения. Но мало-помалу душевная сухость Жюльена
исчезала, побежденная явным сочувствием, которое он видел со всех сторон.
Он с удовлетворением отметил решительное выражениелицасвоего
защитника. "Только, пожалуйста, без лишних фраз", - тихонько шепнул он ему,
когда тот приготовился взять слово.
- Вся эта выспренность, вытащенная из Боссюэ, которую здесь развернули
против вас, пошла вам только на пользу, - сказал адвокат.
И действительно, не прошло и пяти минут после того как он начал свою
речь, как почти у всех женщин появились в руках носовые платки. Адвокат,
окрыленный этим поощрением, обращался к присяжным чрезвычайно внушительно.
Жюльен был потрясен: он чувствовал, что сам вот-вот разразится слезами.
"Боже великий! Что скажут мои враги?"
Он уже совсем готов был расчувствоваться, как вдруг, на свое счастье,
встретился с нахальным взглядом барона де Вально.
"Глаза этого подхалима так и горят, - сказал он про себя. - Как
торжествует эта низкая душонка! Если бы это зрелище было единственным
следствием моего преступления, и то я должен был бы проклинать его. Бог
знает, чего он только не будет плести обо мне госпоже де Реналь, сидя у них
зимними вечерами".
Эта мысль мигом вытеснила все остальные. Но вскоре Жюльен был выведен
из своей задумчивости громкими одобрительными возгласами. Адвокат окончил
свою речь. Жюльен вспомнил, что полагается пожать ему руку. Время пролетело
удивительно быстро.
Адвокату и подсудимому принесли подкрепиться. И тут только Жюльен с
крайним изумлением обнаружил одно обстоятельство: ни одна из женщин не
покинула зала, чтобы пойти поесть.
- Я, признаться, помираю с голоду, - сказал защитник. - А вы?
- Я тоже, - отвечал Жюльен.
- Смотрите-ка, вот и супруге господина префекта принесли поесть, -
сказал адвокат, показывая ему на маленькую ложу. - Мужайтесь: все идет
отлично.
Заседание возобновилось.
Когда председатель выступил с заключительным словом, раздался бой часов
- било полночь. Председатель вынужден был остановиться; в тишине, среди
общего напряженного ожидания, бой часов гулко раздавался на весь зал.
"Вот он, мой последний день, наступает", - подумал Жюльен И вскоре он
почувствовал, как им неудержимо овладевает идея долга. До сих пор он
превозмогал себя, не позволял себе расчувствоваться итвердорешил
отказаться от последнего слова. Но когда председатель спросил его, не желает
ли он что-либо добавить, он встал. Прямо перед собой он видел глаза г-жи
Дервиль, которые при вечернем освещении казались ему необычайно блестящими.
"Уж не плачет ли она?" - подумал он.
- Господа присяжные!
Страх перед людским презрением, которым, мне казалось,ямогу
пренебречь в мой смертный час, заставляет меня взять слово. Я отнюдь не имею
чести принадлежать к вашему сословию, господа: вы видите перед собой
простолюдина, возмутившегося против своего низкого жребия.
Я не прошу у вас никакой милости, - продолжал Жюльен окрепшим голосом.
- Я не льщу себя никакими надеждами: меня ждет смерть; она мной заслужена. Я
осмелился покуситься на жизнь женщины, достойной всяческого уважения,
всяческих похвал. Госпожа де Реналь была для меня все равно что мать.
Преступление мое чудовищно, и оно было предумышленно. Итак, я заслужил
смерть, господа присяжные. Но будь я и менее виновен, я вижу здесь людей,
которые, не задумываясь над тем, что молодость моя заслуживает некоторого
сострадания, пожелают наказать и раз навсегда сломить в моем лице эту породу
молодыхлюдейнизкогопроисхождения,задавленных нищетой, коим
посчастливилось получить хорошее образование, в силу чего они осмелились
затесаться в среду, которую высокомерие богачей именует хорошим обществом.
Вот мое преступление, господа, и оно будет наказано с тем большей
суровостью, что меня, в сущности, судят отнюдь не равные мне. Я не вижу
здесь на скамьях присяжных ни одного разбогатевшего крестьянина, а только
одних возмущенных буржуа...
В продолжение двадцати минут Жюльен говорил в том же духе; он высказал
все, что у него было на душе. Прокурор, заискивавший перед аристократией, в
негодовании подскакивал на своем кресле; и все же, несмотря на несколько
отвлеченный характер этого выступления Жюльена, все женщины плакали навзрыд.
Даже г-жа Дервиль не отнимала платка от глаз. Перед тем как окончить свою
речь, Жюльен еще раз упомянул о своем злоумышлении, о своем раскаянии и о
том уважении и безграничной преданности, которые он когда-то, в более
счастливые времена, питал к г-же де Реналь. Г-жа Дервиль вдруг вскрикнула и
лишилась чувств.
Пробило час ночи, когда присяжные удалились в свою камеру. Ни одна из
женщин не покинула своего места, многие мужчины вытирали глаза. Сначала шли
оживленные разговоры, но мало-помалу в этом томительном ожидании решения
присяжных усталость давала себя чувствовать, и в зале водворялась тишина.
Это были торжественные минуты. Огни люстр уже начинали тускнеть. Жюльен,
страшно усталый, слышал, как рядом с ним шел разговор о том, хороший это или
дурной признак, что присяжные так долго совещаются. Ему было приятно, что
все решительно были за него; присяжные все не возвращались, но тем не менее
ни одна женщина не уходила из зала.
Но вот часы пробили два - и сразу вслед за этим послышалось шумное
движение. Маленькая дверца комнаты присяжных распахнулась. Г-н барон де
Вально торжественно и театрально шествовал впереди, за ним следовали все
остальные присяжные. Он откашлялся и затем провозгласил, что присяжные, по
правде и совести, приняли единогласное решение, что Жюльен Сорель виновен в
убийстве, и в убийстве с заранее обдуманным намерением. Это решение влекло
за собой смертную казнь; приговор был объявлен тотчас же. Жюльен взглянул на
свои часы, и ему вспомнился господин де Лавалет; часы показывали четверть
третьего. "Сегодня пятница", - подумал он.
"Да, но это счастливый день для Вально, который посылает меня на
казнь... Меня слишком хорошо стерегут, чтобы Матильда могла спасти меня, как
это сделала госпожа де Лавалет... Итак, через три дня, в этот самый час, я
узнаю, какого мнения следует держаться о великом "Может быть".
Тут он услышал громкий крик, и это вернуло его на землю. Женщины вокруг
него рыдали навзрыд; он увидел, что все повернулись лицом к маленькой нише,
которая завершала собой венчик готического пилястра. Позже он узнал, что там
скрывалась Матильда. Так как крик больше не повторился, все снова обернулись
к Жюльену, которого жандармы силились провести через толпу.
"Постараемся не дать повода для зубоскальства этому мошеннику Вально, -
подумал Жюльен. - С какой приторной постной рожей объявил он это решение,
которое влечет за собой смертную казнь, тогда как даже у этого бедняги,
председателя суда, - а уж он, конечно, не первый год судьей, - и то слезы
выступили на глазах, когда он произносил приговор. Какая радость для Вально
отомстить мне, наконец, за наше давнее соперничество из-за госпожи де
Реналь!.. Так, значит, я ее больше не увижу! Все кончено. Последнее "прости"
уж невозможно для нас, я чувствую это... Как я был бы счастлив сказать ей, в
каком ужасе я от своего злодейства!
Вот только эти слова: я осужден справедливо".
XLII
Жюльена снова отвели в тюрьму и поместили в каземат, предназначенный
для приговоренных к смертной казни. И он, который всегда все замечал вплоть
до мельчайших подробностей, на этот раз даже не заметил, что его не повели
наверх, в его башню. Он был поглощен мыслью о том, что он скажет г-же де
Реналь, если ему выпадет счастье увидеть ее в последнюю минуту. Он думал,
что она тут же прервет его. И ему хотелось сказать как-нибудь так, чтобы она
с первых же слов поняла его раскаяние. "После такого поступка как убедить
ее, что я только ее одну и люблю? Потому что ведь как-никак я все-таки
покушался убить ее, то ли из честолюбия, то ли из-за любви к Матильде".
Укладываясь спать, он почувствовал прикосновение грубыххолщовых
простынь. У него точно открылись глаза. "Ах, да! Ведь я в каземате, - сказал
он себе, - для приговоренных к смерти. Справедливо...
Граф Альтамира рассказывал мне, что Дантон накануне смерти говорил
своим громовым голосом: "Какая странность, ведь глагол "гильотинировать"
нельзя спрягать во всех временах! Можно сказать: я буду гильотинирован, ты
будешь гильотинирован, но не говорят: я был гильотинирован".
"А почему бы и нет, - продолжал Жюльен, - если существует загробная
жизнь?.. Сказать по правде, если я там встречусь с христианским богом, я
пропал, - это деспот, и, как всякий деспот, он весь поглощен мыслями о
мщении. Библия только и повествует, что о всяких чудовищных карах. Я никогда
не любил его и даже ни" когда не допускал мысли, что его можно искренне
любить. Он безжалостен (Жюльен припомнил некоторые цитаты из Библии). Он
расправится со мной самым ужасающим образом...
Но если меня встретит там бог Фенелона! Быть может, он скажет мне: тебе
многое простится, потому что ты много любил...
А любил ли я много? Ах, я любил госпожу де Реналь, но я поступал
чудовищно. И здесь, как и во всем прочем, я пренебрег качествами простыми и
скромными ради какого-то блеска...
Да, "о какая будущность открывалась передо мной!.. Гусарский полковник,
если бы началась война, а в мирное время - секретарь посольства, затем
посол... потому что я бы, конечно, быстро освоился в этих делах... Да будь я
даже сущим болваном, разве зять маркиза де Ла-Моля можетопасаться
какого-либо соперничества? Все мои дурачества простились бы мне или даже
были бы поставлены мне в заслугу. И вот я - заслуженная персона и
наслаждаюсь роскошной жизнью где-нибудь в Вене или Лондоне...
Изволите ошибаться, сударь, через три дня вам отрубят голову".
Жюльен от души расхохотался над этим неожиданным выпадом своего
здравомыслия. "Вот уж поистине в человеке уживаются два существа, - подумал
он, - Откуда оно, черт возьми, вылезло, это ехидное замечаньице?"
"Да, верно, дружище, через три дня тебе отрубят голову, - ответил он
своему несговорчивому собеседнику. - Господин де Шолен, чтобы поглазеть,
снимет окошко пополам с аббатом Малоном. А вот когда им придется платить за
это окошко, интересно, кто кого обворует из этих двух достойных особ?"
Внезапно ему пришли на ум строки из "Вячеслава" Ротру:
Владислав:
...Душа моя готова.
Король (отец Владислава):
И плаха также. Неси главу свою.
"Прекрасный ответ!" - подумал он и уснул. Он проснулсяутрем,
почувствовав, что кто-то обнял его за плечи.
- Как! Уже? - прошептал Жюльен, в испуге открывая глаза:ему
показалось, что он уже в руках палача.
Эта была Матильда. "На мое счастье, она не поняла, что я подумал".
Мысль эта вернула ему все его хладнокровие. Матильда показалась ему сильно
изменившейся, точно она полгода болела; ее нельзя было узнать.
- Этот негодяй Фрилер обманул меня! - говорила она, ломая руки.
От ярости она не могла плакать.
- А не правда ли, я был недурен вчера, когда держал речь? - прервал ее
Жюльен. - Это у меня так, само собой вышло, первый раз в жизни! Правда,
можно опасаться, что это будет и последний.
Жюльен в эту минуту играл на характере Матильды со всем хладнокровием
искусного пианиста, властвующего над клавишами.
- Мне, правда, недостает знатного происхождения, - добавил он, - но
высокая душа Матильды возвысила до себя своего возлюбленного. Вы думаете,
Бонифас де Ла-Моль лучше бы держался перед своими судьями?
Матильда в этот день была нежна безо всякой напыщенности, словно бедная
девушка, живущая где-нибудь на шестом этаже; но она не могла добиться от
него ни одного простого слова. Он воздавал ей, сам того не зная, теми же
самыми муками, которым она так часто подвергала его.
"Никому неведомы истоки Нила, - рассуждал сам с собой Жюльен, - никогда
оку человеческому не дано было узреть этого царя рек в состоянии простого
ручейка. И вот так же никогда глаз человеческий не увидит Жюльена слабым,
прежде всего потому, что он отнюдь не таков. Но сердце мое легко растрогать:
самое простое слово, если в нем слышится искренность, может заставить голос
мой дрогнуть и даже довести меня до слез. И как часто люди с черствою душой
презирали меня за этот недостаток! Им казалось, что я прошу пощады, а вот
этого-то и нельзя допускать.
Говорят, будто Дантон дрогнул у эшафота, вспомнив о жене. Но Дантон
вдохнул силу в этот народ, в этих вертопрахов и не дал неприятелю войти в
Париж... А ведь я только один и знаю, что бы я мог совершить... Для других я
всего-навсего некое может быть.
Что если бы здесь, в этой темнице, со мной была не Матильда, а госпожа
де Реналь? Мог бы я отвечать за себя? Мое беспредельное отчаяние, мое
раскаяние показались бы Вально, да и всем здешним патрициям подлым страхом
перед смертью: ведь они так чванливы, эти жалкие душонки, которых лишь
доходные местечки ограждают от всяких соблазнов. "Видите, что значит
родиться сыном плотника? - сказали бы господа Муаро и Шолены, приговорившие
меня к смерти. - Можно стать ученым, дельцом, но мужеству, мужеству никак не
научишься. Даже с этой бедняжкой Матильдой, которая сейчас плачет, или,
верней, уж больше не в силах плакать", - подумал он, глядя на ее
покрасневшие глаза. И он прижал ее к своейгруди.Зрелищеэтого
неподдельного горя отвлекло его от всяких умозаключений. "Она, быть может,
проплакала сегодня всю ночь, - подумал он, - но пройдет время, и с каким
чувством стыда она будет вспоминать об этом! Ей будет казаться, что ее сбили
с толку в юности, что она поддалась жалкому плебейскому образу мыслей.
Круазенуа - человек слабый: он, конечно, женится на ней, и, признаться,
отлично сделает. Она ему создаст положение.
Господством мощного, широкого ума.
Над жалкой скудостью обыденных суждений. Ах, вот действительно забавно:
с тех пор как я обречен умереть, все стихи, какие я когда-либо знал в жизни,
так и лезут на ум. Не иначе как признак упадка..?"
Матильда чуть слышным голосом повторяла ему:
- Он в соседней комнате.
Наконец ее слова дошли до него. "Голос у нее ослаб, - подумал он, - но
вся ее властная натура еще чувствуется в ее тоне. Она говорит тихо, чтобы не
вспылить".
- А кто там? - мягко спросил он.
- Адвокат, надо подписать апелляцию.
- Я не буду апеллировать.
- Как так! Вы не будете апеллировать? - сказала она, вскакивая и гневно
сверкая глазами. - А почему, разрешите узнать?
- Потому что сейчас я чувствую в себе достаточно мужества умереть, не
сделав себя посмешищем. А кто может сказать, каково будет мое состояние
через два месяца, после долгого сидения в этой дыре? Меня будут донимать
попы, явится отец. А хуже этого для меня ничего быть не может. Лучше
умереть.
Это непредвиденное сопротивление пробудило всю заносчивость,все
высокомерие Матильды. Ей не удалось повидаться с аббатом де Фрилером до
того, как стали пускать в каземат, и теперь вся ярость ее обрушилась на
Жюльена. Она боготворила его, и, однако, на протяжении пятнадцати минут,
пока она осыпала его проклятиями за скверный характер и ругала себя за то,
что полюбила его, он снова видел перед собой прежнюю гордячку, которая
когда-то так унижала и оскорбляла его в библиотеке особняка де Ла-Моля.
- Для славы вашего рода судьба должна была бы тебе позволить родиться
мужчиной, - сказал он.
"Ну, а что до меня, - подумал он, - дурак я буду, если соглашусь
прожить еще два месяца в этой отвратительной дыре и подвергаться всяким
подлостям и унижениям, какие только способна изобрести аристократическая
клика, а единственным утешением будут проклятия этой полоумной... Итак,
послезавтра утром я сойдусь на поединке с человеком, хорошо известным своим
хладнокровием и замечательной ловкостью... Весьма замечательной, - добавил
мефистофельский голос, - он никогда не дает промаха".
"Ну что ж, в добрый час (красноречие Матильды не истощалось). Нет, ни
за что, - решил он, - не буду апеллировать".
Приняв это решение, он погрузился в задумчивость... "Почтальон принесет
газету, как всегда, в шесть часов, а в восемь, после того как господин де
Реналь прочтет ее, Элиза на цыпочках войдет и положит газету ей на постель.
Потом она проснется и вдруг, пробегая глазами, вскрикнет, ее прелестная
ручка задрожит, она прочтет слова: "В десять часов пять минут его не стало".
Она заплачет горючими слезами, я знаю ее. Пусть я хотел убить ее, - все
будет забыто, и эта женщина, у которой я хотел отнять жизнь, будет
единственным существом, которое от всего сердца будет оплакивать мою
смерть".
"Удачное противопоставление! - подумал он, и все время, все эти
пятнадцать минут, пока Матильда продолжала бранить его, он предавался мыслям
о г-же де Реналь. И хотя он даже время от времени и отвечал на то, что ему
говорила Матильда, он не в силах был оторваться душой от воспоминаний о
спальне в Верьере. Он видел: вот лежит безансонская газета на стеганом
одеяле из оранжевой тафты; он видел, как ее судорожно сжимаетэта
белая-белая рука; видел, как плачет г-жа де Реналь... Он следил взором за
каждой слезинкой, катившейся по этому прелестному лицу.
Мадемуазель де Ла-Моль, так ничего и не добившись от Жюльена, позвала
адвоката. К счастью, это оказался бывший капитан Итальянской армии, участник
походов 1796 года, товарищ Манюэля.
Порядка ради он попытался переубедить осужденного.
Жюльен только из уважения к нему подробно изложил все свои доводы.
- Сказать по чести, можно рассуждать и по-вашему, - сказал, выслушав
его, г-н Феликс Вано (так звали адвоката). - Но у вас еще целых три дня для
подачи апелляции, и мой долг - приходить и уговаривать вас в течение всех
этих трех дней. Если бы за эти два месяца под тюрьмой вдруг открылся вулкан,
вы были бы спасены. Да вы можете умереть и от болезни, - добавил он, глядя
Жюльену в глаза.
И когда, наконец, Матильда и адвокат ушли, он чувствовал гораздо больше
приязни к адвокату, чем к ней.
XLIII
Час спустя, когда он спал крепким сном, его разбудили чьи-то слезы, они
капали ему на руку. "Ах, опять Матильда! - подумал он в полусне. - Вот она
пришла, верная своей тактике, надеясь уломать меня при помощи нежных
чувств". С тоской предвидя новую сцену в патетическом жанре, он не открывал
глаз. Ему припомнились стишки о Бельфегоре, убегающем от жены.
Тут он услыхал какой-то сдавленный вздох; он открыл глаза: это была
г-жа де Реналь.
- Ах, так я вижу тебя перед тем, как умереть! Или мне снится это? -
воскликнул он, бросаясь к ее ногам. - Но простите меня, сударыня, ведь в
ваших глазах я только убийца, - сказал он, тотчас же спохватившись.
- Сударь, я пришла сюда, чтобы умолить вас подать апелляцию: я знаю,
что вы отказываетесь сделать это...
Рыдания душили ее, она не могла говорить.
- Умоляю вас простить меня.
- Если ты хочешь, чтобы я простила тебя, - сказала она, вставая и
кидаясь ему на грудь, - то немедленно подай апелляцию об отмене смертного
приговора.
Жюльен осыпал ее поцелуями.
- А ты будешь приходить ко мне каждый день в течение этих двух месяцев?
- Клянусь тебе. Каждый день, если только мой муж не запретит мне это.
- Тогда подам! - вскричал Жюльен. - Как! Ты меня прощаешь! Неужели это
правда?
Он сжимал ее в своих объятиях, он совсем обезумел. Вдруг она тихонько
вскрикнула.
- Ничего, - сказала она, - просто ты мне больно сделал.
- Плечу твоему! - воскликнул Жюльен, заливаясь слезами. Чуть-чуть
откинувшись, он прильнул к ее руке, покрывая ее жаркими поцелуями. - И кто
бы мог сказать это тогда, в последний раз, когда я был у тебя в твоей
комнате в Верьере!
- А кто бы мог сказать тогда, что я напишу господину де Ла-Молю это
гнусное письмо!
- Знай: я всегда любил тебя, я никого не любил, кроме тебя.
- Может ли это быть? - воскликнула г-жа де Реналь, теперь уж и она не
помнила себя от радости.
Она прижалась к Жюльену, обнимавшему ее колени. И они оба долго плакали
молча.
Никогда за всю свою жизнь Жюльен не переживал такой минуты.
Прошло много времени, прежде чем они снова обрели способность говорить.
- А эта молодая женщина, госпожа Мишле, - сказала г-жа де Реналь, -
или, вернее, мадемуазель де ЛаМоль, потому что я, правда, уж начинаю верить
в этот необычайный роман?
- Это только по виду так, - отвечал Жюльен. - Она жена мне, но не моя
возлюбленная.
И оба они, по сто раз перебивая друг друга, стали рассказывать о себе
все, чего другой не знал, и, наконец, с большим трудом рассказали все.
Письмо, написанное г-ну де Ла-Молю, сочинил духовник г-жи де Реналь, а она
его только переписала.
- Вот на какой ужас толкнула меня религия, - говорила она, - а ведь я
еще смягчила самые ужасные места в этом письме.
Восторг и радость Жюльена ясно показали ей, что он ей все прощает.
Никогда еще он ее так не любил.
- А ведь я считаю себя верующей, - говорила ему г-жа де Реналь,
продолжая свой рассказ. - Я искренне верю в бога, и я верю и знаю, - потому
что мне это было доказано, - что грех, совершенный мною, - это чудовищный
грех. Но стоит мне только тебя увидеть, - и вот, даже после того, как ты
дважды выстрелил в меня из пистолета...
Но тут, как она ни отталкивала его, Жюльен бросился ее целовать.
- Пусти, пусти, - продолжала она, - я хочу разобраться в этом с тобой;
я боюсь, что позабуду... Стоит мне только увидеть тебя, как всякое чувство
долга, все у меня пропадает, я вся - одна сплошная любовь к тебе. Даже,
пожалуй, слово "любовь" - это еще слишком слабо. У меня к тебе такое
чувство, какое только разве к богу можно питать: тут все - и благоговение, и
любовь, и послушание... По правде сказать, я даже не знаю, что ты мне такое
внушаешь... Вот скажи мне, чтобы я ударила ножом тюремщика, - и я совершу
это преступление и даже подумать не успею. Объясни мне это, пожалуйста,
пояснее, пока я еще не ушла отсюда: мне хочется по-настоящему понять, что
происходит в моем сердце, потому что ведь через два месяца мы расстанемся. А
впрочем, как знать, расстанемся ли мы? - добавила она, улыбнувшись.
- Я отказываюсь от своего обещания, - вскричал Жюльен, вскакивая, - я
не буду подавать апелляции, если ты каким бы то ни было способом, ядом ли,
ножом, пистолетом или углями, будешь покушаться на свою жизнь или стараться
повредить себе!
Лицо г-жи де Реналь вдруг сразу изменилось: пылкая нежность уступила
место глубокой задумчивости.
- А что, если нам сейчас умереть? - промолвила она наконец.
- Кто знает, что будет там, на том свете? - отвечал Жюльен. - Может
быть, мучения, а может быть, и вовсе ничего. И разве мы не можем провести
эти два месяца вместе самым упоительным образом? Два месяца - ведь это
столько дней! Подумай, ведь я никогда не был так счастлив!
- Ты никогда не был так счастлив?
- Никогда! - восторженно повторил Жюльен. - И я говорю с тобой так, как
если бы я говорил с самим собой. Боже меня сохрани преувеличивать!
- Ну, раз ты так говоришь, твои слова для меня - закон, - сказала она с
робкой и грустной улыбкой.
- Так вот, поклянись своей любовью ко мне, что ты не будешь покушаться
на свою жизнь никаким способом, ни прямо, ни косвенно... Помни, - прибавил
он, - ты должна жить для моего сына, которого Матильда бросит на руки своих
лакеев, как только она станет маркизой де Круазенуа.
- Клянусь, - холодно отвечала она, - но я хочу унести с собой твою
апелляцию, - пусть она будет написана и подписана твоей рукой. Я сама пойду
к генеральному прокурору.
- Берегись, ты себя скомпрометируешь.
- После того, как я пришла к тебе на свидание в тюрьму, я уже теперь на
веки вечные сделалась притчей во языцех и в Безансоне и во всем Франш-Конте,
- сказала она с глубокой горестью. - Я уже переступила предел строгой
благопристойности... Я падшая женщина. Правда, это ради тебя.
Она говорила таким грустным тоном, что Жюльен в порыве какого-то до сих
пор не испытанного сладостного чувства сжал ее в своих объятиях. Это было
уже не безумие страсти, а безграничная признательность. Он только сейчас
впервые по-настоящему понял, какую огромную жертву она принесла ради него.
Какая-то благодетельная душа не преминула, разумеется, сообщить г-ну де
Реналю о продолжительных визитах его супруги в тюрьму, ибо не прошло и трех
дней, как он прислал за ней карету, настоятельно требуя, чтобы она
немедленно возвратилась в Верьер.
День, начавшийся с этой жестокой разлуки, оказался злосчастным для
Жюльена. Часа через два ему сообщили, что какой-то проныра-священник,
которому, однако, не удалось примазаться к безансонским иезуитам, пришел с
утра и стоит на улице перед самой тюрьмой. Дождь шел, не переставая, и этот
человек, по-видимому, задался целью изобразить из себя мученика. Жюльен был
настроен мрачно, и это шутовство ужасно возмутило его. Он еще утром
отказался принять этого священника, но тот, видимо, решил во что бы то ни
стало заставить Жюльена исповедаться ему, чтобы потом, с помощью всяческих
признаний, которые он якобы от него услышал, завоеватьрасположение
безансонских молодых дам.
Он громогласно повторял, что будет стоять день и ночь у тюремных ворот.
- Бог послал меня, чтобы смягчить сердце этого отступника.
А простой народ, который всегда рад публичному зрелищу, уже толпился
вокруг него.
- Братья! - вопил он. - Я буду стоять здесь денно и нощно и не сойду с
места, сколько бы ни пришлось мне выстоять дней и ночей. Святой дух глаголал
мне и возвестил повеление свыше: на меня возложен долг спасти душу юного
Сореля. Приобщитесь, братья, к молениям моим... - и прочее и прочее.
Жюльен чувствовал отвращение ко всяким сценам и ко всему, что могло
привлечь к нему внимание. Он подумал, не настал ли сейчас подходящий момент
для того, чтобы незаметно исчезнуть из мира; но у него оставалась какая-то
надежда увидеть еще раз г-жу де Реналь, и он был влюблен без памяти.
Ворота тюрьмы выходили на одну из самых людных улиц. Когда он
представлял себе этого грязного попа, который собирает вокруг себя толпу и
устраивает уличный скандал, у него вся душа переворачивалась. "И уж,
конечно, можно не сомневаться, что мое имя не сходит у него с языка". Это
было так невыносимо, что казалось ему хуже всякой смерти.
Два-три раза на протяжении часа он посылал одного преданного ему
тюремщика посмотреть, стоит ли еще у ворот этот человек.
- Сударь, - сообщал ему всякий раз тюремщик, - он стоит на коленях
прямо в грязи, молится во весь голос и читает литании о спасении вашей
души...
"Экий подлец!" - подумал Жюльен. Действительно, в ту же минуту он
услышал глухое монотонноезавывание:этотолпаподтягивалапопу,
распевавшему литании. Раздражение Жюльена дошло до крайних пределов, когда
он увидал, что сам надзиратель тоже зашевелил губами, повторяя знакомые
латинские слова.
- Там уже поговаривать начинают, - заявил тюремщик, - что у вас, верно,
совсем каменное сердце, ежели вы отказываетесь от помощи такого святого
человека.
- О родина моя, в каком темном невежестве ты еще пребываешь! - не помня
себя от ярости, воскликнул Жюльен. И он продолжал рассуждать вслух,
совершенно забыв о находившемся тут же тюремщике. - Этому попу хочется
попасть в газеты, и уж, конечно, он этого добьется. Ах, гнусные провинциалы!
В Париже мне не пришлось бы терпеть таких унижений. Там шарлатанят искуснее.
Приведите этого преподобного отца, - сказал он, наконец, тюремщику, весь
обливаясь потом.
Тюремщик перекрестился и вышел, весь сияя.
Преподобный отец оказался невообразимым уродом и еще более невообразимо
грязным. На дворе шел холодный дождь, и от этого в каземате было совсем
темно и еще сильнее чувствовалась промозглая сырость. Поп сделал попытку
облобызать Жюльена и, обратившись к нему с увещеванием, чуть было не пустил
слезу. Самое гнусное ханжество так и лезло в глаза; никогда еще за всю свою
жизнь Жюльен не испытывал такого бешенства.
Не прошло и четверти часа после прихода этого попа, а Жюльен уже
чувствовал себя жалким трусом. Впервые смерть показалась ему чудовищной. Он
представлял себе, во что обратится его тело, когда он начнет разлагаться
через два дня после казни... и прочее в таком же роде.
Он чувствовал, что вот-вот выдаст себя, обнаружив свою слабость, или
бросится на этого попа и задушит его своими кандалами, но вдруг у него
мелькнула мысль отправить этого святошу отслужить за него сегодня же самую
долгую мессу в сорок франков.
И так как время уже приближалось к полудню, поп удалился.
XLIV
Едва он вышел, Жюльен дал волю слезам. Он плакал долго, и плакал
оттого, что должен умереть. Потом мало-помалу он стал думать о том, что если
бы г-жа де Реналь была в Безансоне, он бы признался ей в своем малодушии...
И в ту самую минуту, когда он больше всего горевал о том, что возле
него нет его обожаемой возлюбленной, он услышал шаги Матильды.
"Худшее из мучений в тюрьме - это невозможность запереть свою дверь", -
подумал он. Все, что ни говорила ему Матильда, только раздражало его.
Она рассказала ему, что г-н Вально, который в день суда уже знал о
назначении его в префекты, осмелился посмеяться над г-ном де Фрилером,
прельстившись соблазном вынести Жюльену смертный приговор.
- "Что за фантазия пришла в голову вашему приятелю, - только что сказал
мне господин де Фрилер, - пробуждать и дразнить мелкое тщеславие этой
мещанской аристократии! Зачем ему понадобилось говорить о кастах? Он им
просто-таки сам подсказал, как им следовало поступить в их политических
интересах: эти простачки и не помышляли об этом и уже готовы были слезу
пустить. Но кастовая сторона дела заслонила для них ужассмертного
приговора. Наде признаться, что господин Сорель очень наивен в делах. Если
нам не удастся испросить ему помилование, смерть его будет своего рода
самоубийством".
Матильда не могла рассказать Жюльену того, о чем и сама она пока еще
даже не подозревала, а именно, что аббат де Фрилер, видя, что Жюльен - уже
человек конченый, счел за благо для своего честолюбия постараться стать его
преемником.
Жюльен едва владел собой от бессильной ярости и раздражения.
- Ступайте послушать мессу за спасение моей души, - сказал он Матильде,
- дайте мне хоть минуту покоя.
Матильда, и без того терзавшаяся ревностью из-за длительных визитов
г-жи де Реналь и только что узнавшая об ее отъезде, догадалась о причине
скверного настроения Жюльена и залилась слезами.
Горе ее было искренне. Жюльен видел это и толькоещебольше
раздражался. Он испытывал неодолимую потребность остаться одному; но как
этого добиться?
Наконец Матильда после тщетных уговоров и попыток смягчить его ушла, и
он остался один, но чуть ли не в ту же минуту появился Фуке.
- Мне надо побыть одному, - сказал он верному другу. И, видя, что тот
стоит в нерешительности, он добавил: - Я сочиняю прошение о помиловании. Да,
кстати, вот что: сделай мне одолжение, пожалуйста, не говори со мной никогда
о смерти. Если мне в тот день потребуются какие-то особенные услуги, я уж
сам тебе об этом скажу.
Когда Жюльен, наконец, остался в одиночестве, он почувствовал себя еще
более подавленным, более малодушным, чем прежде. Последний остаток сил,
который еще сохранился в этой ослабевшей душе, был исчерпан усилиями скрыть
свое состояние от м-ль де Ла-Моль и от Фуке.
Под вечер ему пришла в голову одна мысль, которая утешила его:
"Если бы сегодня утром, в ту минуту, когда смерть казалась мне такой
омерзительной, меня повели на казнь, - глаза толпы были бы стрекалом для
моей гордости; может быть, в походке моей почувствовалась бы некоторая
напряженность, как у какого-нибудь застенчивого фата, когда он входит в
гостиную. Кое-кто из людей проницательных, если найдутся такие среди этих
провинциалов, мог бы догадаться о моем малодушии. Но никто не увидел бы
его".
И у него несколько отлегло на душе. "Сейчас я умру - повторял он себе,
напевая, - но никто об этом не узнает".
Но едва ли еще не худшую неприятность приберегал для него завтрашний
день. Ему уже давно было известно, что его собирается посетить отец; и вот в
это утро, когда Жюльен еще спал, седовласый старый плотник появился в его
узилище.
Жюльен пал духом; он ждал, что на него сейчас посыплются самые
отвратительные попреки. В довершение к этому мучительному состоянию его сей-
час нестерпимо мучило сознание, что он не любит отца.
"Случай поместил нас рядом на земле, - раздумывал он, в то время как
тюремщик прибирал кое-как его камеру, - и мы причинили друг другу столько
зла, что, пожалуй, больше и не придумаешь. И вот он явился теперь в мой
смертный час, чтобы наградить меня последним пинком".
Суровые попреки старика обрушились на него, едва только они остались
одни.
Жюльен не удержался и заплакал. "Экое подлое малодушие! - повторял он
себе в бешенстве. - Вот он теперь пойдет звонить повсюду о том, как я трушу.
Как будет торжествовать Вально, да и все эти жалкие обманщики, которые царят
в Верьере! Ведь это могущественные люди во Франции: все общественные блага,
все преимущества в их руках. До сих пор я по крайней мере мог сказать себе:
"Они загребают деньги, это верно, они осыпаны почестями, но у меня, у меня
благородство духа".
А вот теперь у них есть свидетель, которому все поверят, и он пойдет
звонить по всему Верьеру, да еще с разными преувеличениями, о том, как я
струхнул перед смертью. И для всех будет само собой понятно, что я и должен
был оказаться трусом в подобном испытании".
Жюльен был чуть ли не в отчаянии. Он не знал, как ему отделаться от
отца. А притворяться, да так, чтобы провести этого зоркого старика, сейчас
было свыше его сил.
Он быстро перебирал в уме все мыслимые возможности.
- У меня есть сбережения! - внезапно воскликнул он.
Это восклицание, вырвавшееся у него как нельзя более кстати, мигом
изменило и выражение лица старика и все положение Жюльена.
- И надо подумать, как им распорядиться, - продолжал Жюльен уже более
спокойно.
Действие, которое возымели его слова, мигомрассеяловсеего
самоуничижение.
Старый плотник дрожал от жадности, как бы не упустить эти денежки:
Жюльен явно намеревался уделить какую-то долю братьям. Старик говорил долго
и с воодушевлением. Жюльен мог от души позабавиться.
- Так вот: господь бог вразумил меня насчет моего завещания. Я оставлю
по тысяче франков моим братьям, а остальное вам.
- Вот и хорошо, - отвечал старик, - этот остаток мне как раз и
причитается, но ежели господь бог смилостивился над тобой и смягчил твое
сердце и если ты хочешь помереть, как добрый христианин, надобно со всеми
долгами разделаться. Сколько пришлось мне потратить, чтобы кормить и учить
тебя, об этом ты не подумал...
"Вот она, отцовская любовь! - с горечью повторял Жюльен, когда,
наконец, остался один. Вскоре появился тюремщик.
- Сударь, после свидания с престарелыми родителями я всегда приношу
моим постояльцам бутылочку доброго шампанского. Оно, конечно, дороговато,
шесть франков бутылка, зато сердце веселит.
- Принесите три стакана, - обрадовавшись, как ребенок, сказал ему
Жюльен, - да позовите еще двух заключенных: я слышу, они там прогуливаются
по коридору.
Тюремщик привел к нему двух каторжников, которые, попавшись вторично,
должны были снова вернуться на каторгу. Это были отъявленные злодеи, очень
веселые и поистине замечательные своей хитростью, хладнокровием и отчаянной
смелостью.
- Дайте мне двадцать франков, - сказал один из них Жюльену, - и я вам
расскажу мою жизнь всю как есть; стоит послушать.
- Но это же будет вранье? - сказал Жюльен.
- Ни-ни, - отвечал тот, - вот же тут мой приятель; ему завидно на мои
двадцать франков, он сразу меня уличит, коли я что совру.
Рассказ его был поистине чудовищен. Он свидетельствовал о неустрашимом
сердце, но им владела только одна страсть - деньги.
Когда они ушли, Жюльен почувствовал себя другим человеком. Вся его
злоба на самого себя исчезла без следа. Тяжкая душевная мука, растравляемая
малодушием, которому он поддался после отъезда г-жи де Реналь, обратилась в
глубокую грусть.
"Если бы я не был до такой степени ослеплен блестящей видимостью, -
говорил он себе, - я бы увидел, что парижские гостиные полным-полны вот
такими честными людьми, как мой отец, или ловкими мошенниками, как эти
каторжники. И они правы; ведь никто из светских людей не просыпается утром
со сверлящей мыслью: как бы мне нынче пообедать? А туда же, хвастаются своей
честностью! А попадут в присяжные - не задумываясь, с гордостью осудят
человека за то, что он, подыхая от голода, украл серебряный прибор.
Но вот подвернись им случай выдвинуться при дворе или, скажем, получить
или потерять министерский портфель-тут мои честные господа из светских
гостиных пойдут на любые преступления, точь-в-точь такие же, как те, на
которые потребность насытиться толкнула этих двух каторжников.
Никакого естественного права не существует. Это словечко - просто
устаревшая чепуха, вполне достойная генерального прокурора, который на днях
так домогался моей головы, а между тем прадед его разбогател на конфискациях
при Людовике XIV. Право возникает только тогда, когда объявляется закон,
воспрещающий делать то или иное под страхом кары. А до того, как появится
закон, только и есть естественного, что львиная сила или потребность живого
существа, испытывающего голод или холод, - словом, потребность... Нет, люди,
пользующиеся всеобщим почетом, - это просто жулики, которым посчастливилось,
что их не поймали на месте преступления. Обвинитель, которого общество
науськивает на меня, нажилсвоебогатствоподлостью.Ясовершил
преступление, и я осужден справедливо, ноеслинесчитатьэтого
единственного моего преступления, Вально, осудивший меня, приносит вреда
обществу во сто раз больше моего".
"Так вот, - грустно, но безо всякой злобы заключил Жюльен, - отец мой,
несмотря на всю свою жадность, все-таки лучше всех этих людей. Он никогда
меня не любил. А тут уж у него переполнилась мера терпения, ибо моя
постыдная смерть - позор на его голову. Этот страх перед нехваткой денег,
это преувеличенное представление о людской злобе, именуемое жадностью,
позволяют ему чудесным образом утешиться и обрести уверенность при помощи
суммы в триста или четыреста луидоров, которую я в состоянии ему оставить.
Как-нибудь в воскресенье, после обеда, он покажет это свое золото всем
верьерским завистникам. За такую-то цену, красноречиво скажет им его взгляд,
найдется ли меж вас хоть один, который бы не согласился с радостью, чтобы
его сын сложил голову на плахе?"
Эта философия, возможно, была недалека от истины, но она была такого
рода, что от нее хотелось умереть. Так прошло пять дней. Он был вежлив и
мягок с Матильдой, видя, что ее терзает жестокая ревность. Однажды вечером
Жюльен серьезно подумал о том, не покончить ли ему с собой. Душа его была
истерзана глубоким унынием, в которое поверг его отъезд г-жи де Реналь.
Ничто уже больше не занимало его ни в действительной жизни, нив
воображении. Отсутствие всякого моциона начинало сказыватьсянаего
здоровье, И в характереегопоявилосьчто-тоэкзальтированноеи
неустойчивое, как у юного немецкого студента. Он незаметно утрачивал ту
мужественную гордость, которая при помощи какого-нибудь крепкого словца
отмахивается от иных недостойных мыслей, осаждающих человека.
"Я любил правду. А где она?.. Всюду одно лицемерие или по меньшей мере
шарлатанство, даже у самых добродетельных, даже у самых великих! - И губы
его искривились гримасой отвращения. - Нет, человек не Может довериться
человеку.
Госпожа де ***, делая благотворительный сбор в пользу бедных сирот,
уверяла меня, что князь такой-то пожертвовал десять луидоров. Вранье! Да что
я говорю! А Наполеон на острове святой Елены... Чистейшее шарлатанство,
прокламация в пользу короля Римского.
Боже мой! Если даже такой человек, да еще в такую пору, когда несчастье
должно было сурово призывать его к долгу, унижается до шарлатанства, так
чего же можно ждать от остальных, от жалкой человеческой породы?"
"Где истина? В религии разве... Да, - добавил он с горькой усмешкой
невыразимого презрения, - в устах Малонов, Фрилеров, Кастанедов... быть
может, в подлинном христианстве, служителям которого не следует платить за
это денег, как не платили апостолам... Но святой Павел получал свою мзду: он
наслаждался возможностью повелевать, проповедовать, заставлял говорить с
себе...
Ах, если бы на свете существовала истинная религия!.. Безумец я! Мне
грезится готический собор, величественные витражи, и слабый дух мой уже
видит священнослужителя, молящегося у этих окон... Душа моя узнала бы его,
душа моя нуждается в нем... Но вместо этого я вижу какого-то разряженного
фата с прилизанными волосами... чуть ли не шевалье де Бовуази, только безо
всех его приятностей.
Но вот если бы настоящий духовный пастырь, такой, как Массильон или
Фенелон... Массильон рукоположил Дюбуа.. И Фенелонпосле"Мемуаров"
Сен-Симона стал для меня уже не тем. Но вот если бы был настоящий священник.
Тогда бы души, наделенные способностью чувствовать, обрели в мире некую
возможность единения... Мы не были бы так одиноки... Этот добрый пастырь
говорил бы нам о боге. Но о каком боге? Не о библейском боге, мелочном,
жестоком тиране, исполненном жаждой отмщения... но о богеВольтера,
справедливом, добром, бесконечном..?"
Его волновали нахлынувшие воспоминания о Новом завете, который он знал
наизусть... "Но как можно, когда соберутся трое, верить в это великое имя
бога, после того, как им так чудовищно злоупотребляли наши попы?
Жить в одиночестве!.. Какое мучение!?"
- Я схожу с ума, я неправ, - сказал Жюльен, ударяя себя по лбу. - Я
одинок здесь, в этой тюрьме, но я не жил в одиночестве на земле;
могущественная идея долга одушевляла меня. И этот долг, который я сам
предписал себе, - заблуждался ли я или был прав, - был для меня словно ство-
лом мощного дерева, на который я опирался во время грозы. Конечно, я
колебался, меня бросало из стороны в сторону. Ведь я всего лишь человек...
но я не срывался.
"Эта промозглая сырость здесь, в тюрьме, - вот что наводит меня на
мысли об одиночестве...
Но зачем я все-таки лицемерю, проклиная лицемерие? Ведь это вовсе не
смерть, не тюрьма, не сырость, а то, что со мной нет госпожи де Реналь, -
вот что меня угнетает. Если бы в Верьере, для того, чтобы видеть ее, я
вынужден был неделями сидеть, спрятавшись в подвале ее дома, разве я стал бы
жаловаться?"
- Вот оно, влияние современников! - сказалонвслух,горько
посмеиваясь. - Говорю один, сам с собой, в двух шагах от смерти и все-таки
лицемерю... О девятнадцатый век!
"... Охотник в лесу стреляет из ружья, добыча его падает, он бросается
за ней, попадает сапогом в огромную муравьиную кучу, разрушает жилище
муравьев, и муравьи и их яйца летят во все стороны... И самые мудрейшие
философы из муравьиного рода, никогда не постигнут, что это было за
огромное, черное, страшное тело, этот сапог охотника, который так внезапно и
молниеносно ворвался в их обитель вслед за ужасающим грохотом и ярким снопом
рыжего пламени.
...Так вот, и смерть, и жизнь, и вечность - все это должно быть очень
просто для того, кто обладает достаточно мощными органами чувств, способными
это объять... Мушка-однодневка появляется на свет в девять часов утра в
теплый летний день, а на исходе дня, в пять часов, она уже умирает; откуда
ей знать, что означает слово "ночь"?
Дайте ей еще десять часов существования, и ома увидит и поймет, что
такое ночь.
Вот так и я - я умру в двадцать три года. Дайте мне еще пять лет жизни,
чтобы я мог пожить подле госпожи де Реналь..?"
И он захохотал, как Мефистофель. "Какое безумие - рассуждать об этих
великих вопросах!
1. Я не перестаю лицемерить - точно здесь кто-то есть, кто слушает
меня.
2. Я забываю жить и любить, когда мне осталось жить так мало дней...
Увы! Госпожи де Реналь нет со мной; пожалуй, муж не отпустит ее больше в
Безансон, чтобы она не позорила себя.
Вот откуда мое одиночество, а вовсе не оттого, что в мире нет бога
справедливого, доброго, всемогущего, чуждого злобы и мстительности!..
О, если бы он только существовал!.. Я бы упал к его ногам. "Я заслужил
смерть, - сказал бы я ему, - но, великий боже, добрый, милосердный боже,
отдай мне ту, кого я люблю!"
Было уже далеко за полночь. Он заснул и проспал мирно часа два. Затем
явился Фуке.
Жюльен чувствовал себя твердым и решительным, как человек, который ясно
видит, что происходит в его душе.
XLV
- Не хочется мне преподносить такую неприятность бедному аббату
Шас-Бернару, вызывать его сюда, - сказал он Фуке. - Он после этого три дня
есть не будет. Постарайся раздобыть какого-нибудь янсениста из друзей аббата
Пирара, чтобы это был не интриган.
Фуке только и ждал, когда его об этом попросят. Таким образом, Жюльен,
соблюдая приличия, сделал все, что от него могло потребовать общественное
мнение провинции. Благодаря аббату де Фрилеру идаженесмотряна
неподобающий выбор духовника, Жюльен в своем заточении все же находился под
покровительством конгрегации: веди он себя поумнее, ему бы помогли бежать.
Но скверный воздух каземата оказывал свое действие, рассудок его слабел.
Какое же это было для него счастье, когда к нему вернулась г-жа де Реналь!
- Мой долг прежде всего - быть с тобой, - сказала она ему, целуя его. -
Я убежала из Верьера.
Жюльен нисколько не щадил себя перед ней, у него не было никакого
мелкого самолюбия, он признался ей во всех своих слабостях. Она была с ним
добрая, ласковая.
Вечером, как только она вышла из его каземата, она распорядилась
немедленно позвать на дом к своей тетушке того самого священника, который
вцепился в Жюльена, словно это была его добыча; поскольку он ничего другого
и не домогался, как только расположить к себе молодых женщин из светского
общества в Безансоне, г-жа де Реналь безо всякого труда уговорила его
отправиться в аббатство Бре-ле-о служить мессы в течение девяти дней.
Нет слов, чтобы передать, в каком состоянии любовного безумства и
восторга пребывал в это время Жюльен.
Раздавая золото направо и налево, пользуясь, а инойраздаже
злоупотребляя влиянием своей тетушки, всем известной богачки и святоши, г-жа
де Реналь добилась разрешения видеться с Жюльеном два раза в день.
Матильда, узнав об этом, едва не сошла с ума от ревности. Г-н де Фрилер
вынужден был сознаться ей, что при всем своем авторитете он не решится
пренебречь до такой степени всеми приличиями, чтобы предоставитьей
возможность видеться со своим другом чаще, чем раз в день. Матильда устроила
слежку за г-жой де Реналь, желая быть точно осведомленной о каждом ее шаге.
Г-н де Фрилер изощрял все недюжинные способности своего острого ума, чтобы
доказать ей, что Жюльен ее недостоин.
Но чем больше она терзалась, тем сильнее любила его; и не проходило дня
без того, чтобы она не устроила ему ужасной сцены.
Жюльен всеми силами старался быть честным по отношению к несчастной
молодой девушке, которую он так нелепо опозорил; но его необузданная любовь
к г-же де Реналь постоянно брала верх. Когда все его малоискусные доводы не
приводили ни к чему и ему не удавалось убедить Матильду в том, что визиты ее
соперницы носят совершение невинный характер, он говорил себе: "Скоро эта
драма кончится, развязка близка, в этом мое оправдание, если уж я не умею
притвориться лучше".
Мадемуазель де Ла-Моль получила известие о смерти маркиза де Круазенуа.
Г-н де Талер, этот баснословный богач, позволил себе высказать некоторые не
совсем безобидные предположения по поводу исчезновения Матильды. Г-н де
Круазенуа потребовал, чтобы он взял свои слова обратно. Г-н де Талер показал
ему полученные им анонимные письма, полные стольточносовпадающих
подробностей, что бедный маркиз не мог не увидеть в этом хотя бы доли
правды.
Господин де Талер позволил себе при этом некоторые весьма неделикатные
шутки. Вне себя от ярости и горя маркиз потребовал столь решительных
извинений,чтомиллионерпредпочелдратьсянадуэли. Глупость
восторжествовала, и юноша, наиболее достойный любви из всех молодых парижан,
погиб на двадцать четвертом году жизни.
Смерть эта произвела неизъяснимое и крайне болезненное впечатление на
ослабевшую душу Жюльена.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000