мне вспомнит?"
Рассуждение весьма разумное, ничего не скажешь. Но на другой день он
случайно увидел локоток Матильды, мелькнувший между рукавом и длинной
перчаткой, и этого уж было достаточно: наш юный философ погружался в
мучительнейшие воспоминания, которые, однако, привязывали его к жизни. "Ну,
хорошо! - говорил он себе. - Доведу до конца эту русскую политику. Но чем
все это кончится?
Что касается маршальши - ясно: после того как я перепишу все эти
пятьдесят три письма, больше я ей писать не буду.
Что жекасаетсяМатильды,ктознает:илиэтаневыносимая
полуторамесячная комедия так ни к чему и не приведет, не заставит ее
смягчиться, или она принесет мне хоть краткий миг примирения. Боже великий!
Да я умру от счастья!" И тут уж он не мог думать ни о чем.
Но когда, очнувшись от этого сладкого забытья, он снова принимался
рассуждать, он говорил себе: "Ну и что же из этого выйдет: один день
счастья, а потом опять начнутся все эти колкости, потому что все это
происходит оттого, что я не умею ей понравиться! И тогда уж мне больше не на
что будет надеяться, все для меня будет кончено раз и навсегда. Как можно за
что-либо поручиться при ее характере? Ах, вся беда в том, что сам-то я не
могу похвастаться никакими достоинствами. Нет у меня этого изящества манер,
и разговариваю я тяжело, скучно! Боже великий! Ах, если бы я был не я!"
XXIX
СКУКА
Стать жертвой своих страстен!
Это еще куда ни шло. Но стать жертвой страстей, которых ты не
испытываешь! О, жалкий XIX век!
Жироде.
Сначала г-жа де Фервак читала длинные письма Жюльена безо всякого
удовольствия, но постепенно они стали все больше занимать ее внимание;
однако ее удручало одно обстоятельство: как жаль, что господин Сорель не
настоящий священник! Вот тогда, пожалуй, можно было бы себе позволить с ним
некоторую близость. Но с этим орденом, в этом почти штатском костюме, - как
оградить себя от всяких коварных вопросов и что на них отвечать? Она не
договаривала своей мысли: "Какой-нибудь завистливой приятельнице придет в
голову, - и она с радостью будет рассказывать всем, - что это какой-нибудь
родственник по отцовской линии, из мелких купцов, заслуживший орден в
национальной гвардии".
До того как г-жа де Фервак встретилась с Жюльеном, для нее не
существовало большего удовольствия, чем ставить слово "маршальша" рядом со
своим именем. Теперь болезненное тщеславие выскочки, уязвлявшееся решительно
всем, вступило в борьбу с зарождающимся чувством.
"Ведь это было бы так просто для меня - сделать его старшим викарием в
каком-нибудь приходе по соседству с Парижем! Но просто господин Сорель, и
все, да еще какой-то секретарь господина де Ла-Моля! Нет, это ужасно!"
Первый раз в жизни эта душа, которая опасалась всего, была затронута
каким-то интересом, не имевшим ничего общего с ее претензиями на знатность,
на высокое положение в свете. Старик швейцар заметил, что когда он подавал
ей письмо от этого молодого красавца, у которого был такой грустный вид, с
лица хозяйки мгновенно исчезало рассеянное и недовольное выражение, которое
маршальша считала своим долгом принимать в присутствии прислуги.
Это скучное существование, насквозь проникнутое честолюбием, желанием
произвести впечатление в обществе, между тем как сердце ее, в сущности, даже
не испытывало никакой радости от этих успехов, стало для нее до такой
степени невыносимым с тех пор, как у нее проснулся интерес к Жюльену, что ей
достаточно было провести вечером хотя бы час с этим необыкновенным юношей -
и тогда на другой день ее горничные могли чувствовать себя спокойно: она не
донимала их своими придирками. Доверие, завоеванное им, устояло даже против
анонимных писем, написанных с большим искусством. Напрасно г-н Тамбо
подсунул г-дам де Люзу, де Круазенуа, де Келюсу две-три весьма ловко
состряпанные клеветы, которые эти господа тут же бросились распространять с
величайшей готовностью, не потрудившись даже проверить, есть ли в них хоть
доля правды. Маршальша, которая по складу своего ума не способна была
противостоять столь грубым приемам, поверяла свои сомнения Матильде, и та ее
всякий раз успокаивала.
Однажды, справившись раза три, нет ли ей писем, г-жа де Фервак внезапно
решила, что надо ответить Жюльену. Победу эту следовало приписать скуке. Но
уже на втором письме маршальша заколебалась - ей показалось в высшей степени
непристойным написать собственной своей рукой такой гадкий адрес: Г-ну
Сорелю в особняке маркиза де Ла-Моля.
- Мне нужно иметь конверты с вашим адресом, - сказала она вечером
Жюльену как нельзя более сухим тоном.
"Ну, вот я и попал в любовники-лакеи", - подумал Жюльен и поклонился,
злорадно представляя себя с физиономией Арсена, старого лакея маркиза.
В тот же вечер он принес ей конверты, а на другой день, рано утром,
получил третье письмо; он пробежал пять-шесть строк с начала, да две-три в
конце. В нем было ровно четыре страницы, исписанные очень мелким почерком.
Мало-помалу у нее создалась сладостная привычка писать почти каждый
день. Жюльен отвечал, аккуратно переписывая русские письма; и - таково уж
преимущество этого ходульного стиля - г-жа де Фервак нимало не удивлялась
тому, что ответы так мало соответствуют ее собственным посланиям.
Как уязвлена была бы ее гордость, если бы этот тихоняТамбо,
добровольно взявший на себя роль шпиона и следивший за каждым шагом Жюльена,
пронюхал и рассказал ей, что все ее письма валяются нераспечатанными,
засунутые кое-как в ящик письменного стола.
Как-то раз утром швейцар принес ему письмо от маршальши в библиотеку;
Матильда встретила швейцара, когда он нес письмо, и узнала на адресе почерк
Жюльена. Она вошла в библиотеку в ту самую минуту, когда швейцар выходил
оттуда; письмо еще лежало на краю стола: Жюльен, занятый своей работой, не
успел спрятать его в ящик.
- Вот этого я уж не могу стерпеть! - воскликнула Матильда, хватая
письмо. - Вы совершенно пренебрегаете мною, а ведь я ваша жена, сударь. Ваше
поведение просто чудовищно.
Но едва только у нее вырвались эти слова, как гордость ее, пораженная
этой непристойной выходкой, возмутилась. Матильда разразилась слезами, и
Жюльену показалось, что она вот-вот лишится чувств.
Оторопев от неожиданности, Жюльен не совсем ясно понимал, какое
восхитительное блаженство сулила ему эта сцена. Он помог Матильде сесть; она
почти упала к нему в объятия.
В первое мгновение он чуть не обезумел от радости. Но в следующий же
миг он вспомнил Коразова: "Если я скажу хоть слово, я погублю все". От
страшного усилия, к которому принуждала его осторожная политика, мускулы у
него на руках напряглись до боли. "Я даже не смею позволить себе прижать к
сердцу этот прелестный, гибкий стан: опять она будет презирать меня, гнать
от себя. Ах, какой ужасный характер!"
И, проклиная характер Матильды, он любил ее еще во сто раз больше, и
ему казалось, что он держит в объятиях королеву.
Бесстрастная холодность Жюльена усилила муки гордости, раздиравшие душу
м-ль де Ла-Моль. Она сейчас не в состоянии была рассуждать хладнокровно; ей
не приходило в голову заглянуть Жюльену в глаза и попытаться прочесть в них,
что чувствует он к ней в эту минуту. Она не решалась посмотреть ему в лицо -
ей страшно было прочесть на нем презрение.
Она сидела на библиотечном диване неподвижно, отвернувшись от Жюльена,
и сердце ее разрывалось от нестерпимых мучений, которыми любовь и гордость
могут бичевать душу человеческую. Как это случилось, что она позволила себе
такую чудовищную выходку!
"Ах, я несчастная! Дойти до того, чтобы, потеряв всякий стыд, чуть ли
не предлагать себя - и увидеть, как тебя отталкивают! И кто же отталкивает?
- подсказывала истерзанная, разъяренная гордость. - Слуга моего отца!"
- Нет, этого я не потерплю, - громко сказала она.
И, вскочив, она в бешенстве дернула ящик письменного стола, стоявшего
против нее. Она застыла на месте, остолбенев от ужаса, перед ней лежала
груда из восьми или десяти нераспечатанных писем, совершенно таких же, как
то, которое только что принес швейцар. На каждом из них адрес был написан
рукой Жюльена, слегка измененным почерком.
- Ах, вот как! - вскричала она вне себя. - Вы не только поддерживаете с
ней близкие отношения, вы еще презираете ее, - вы, ничтожество, презираете
госпожу де Фервак!
- Ах! Прости меня, душа моя, - вдруг вырвалось у нее, и она упала к его
ногам. - Презирай меня, если хочешь, только люби меня! Я не могу жить без
твоей любви!
И она без чувств рухнула на пол.
"Вот она, эта гордячка, у моих ног!" - подумал Жюльен.
XXX
ЛОЖА В КОМИЧЕСКОЙ ОПЕРЕ
As the blackest sky
Foretells the heaviest tempest
Don Juan, с LXXIII [33].
Во время этой бурной сцены Жюльен испытывал скорее чувство удивления,
чем радости. Оскорбительные возгласы Матильды убедили его в мудрости русской
политики. "Как можно меньше говорить, как можно меньше действовать - только
в этом мое спасение".
Он поднял Матильду и, не говоря ни слова, снова усадил ее на диван.
Мало-помалу сознание возвращалось к ней, по щекам ее катились слезы.
Стараясь как-нибудь овладеть собой, она взяла в руки письма г-жи де
Фервак и стала медленно распечатывать их одно за другим.Онався
передернулась, узнав почерк маршальши. Она переворачивала, не читая, эти ис-
писанные листки почтовой бумаги - в каждом письме было примерно по шесть
страниц.
- Ответьте мне, по крайней мере, - промолвила, наконец, Матильда
умоляющим голосом, но все еще не решаясь взглянуть на Жюльена. - Вы хорошо
знаете мою гордость: я избалована - в этом мое несчастье, пусть даже это
несчастье моего характера, я готова в этом сознаться. Так, значит, ваше
сердце принадлежит теперь госпоже де Фервак, она похитила его у меня?.. Но
разве она ради вас пошла на все те жертвы, на которые меня увлекла эта
роковая любовь?
Жюльен отвечал угрюмым молчанием. "Какое у нее право, - думал он, -
требовать от меня такой нескромности, недостойной порядочного человека?"
Матильда попыталась прочесть исписанные листки, но слезы застилали ей
глаза, она ничего не могла разобрать.
Целый месяц она чувствовала себя невыразимо несчастной: но эта гордая
душа не позволяла себе сознаться в своих чувствах. Чистая случайность довела
ее до этого взрыва. Ревность и любовь нахлынули на нее и в одно мгновение
сокрушили ее гордость. Она сидела на диване совсем близко к нему. Он видел
ее волосы, ее шею, белую, как мрамор; и вдруг он забыл все, что он себе
внушал; он тихо обнял ее за талию и привлек к своей груди.
Она медленно повернула к нему голову, и он изумилсявыражению
безграничного горя в ее глазах, - как это было непохоже на их обычное
выражение!
Жюльен почувствовал, что он вот-вот не выдержит; чудовищное насилие,
которому он себя подвергал, было свыше его сил.
"Скоро в этих глазах не останется ничего, кроме ледяного презрения, -
сказал он себе. - Я не должен поддаваться этому счастью, не должен
показывать ей, л, что я ее люблю". А она между тем еле слышным, прерывающим-
ся голосом, тщетно пытаясь говорить связно, твердила ему, как горько она
раскаивается во всех своих выходках, на которые толкала ее несносная
гордость.
- У меня тоже есть гордость, - с усилием вымолвил Жюльен, и на лице его
изобразилась безграничная усталость.
Матильда порывисто обернулась к нему. Услышать его голос - это было
такое счастье, на которое она уже потеряла надежду. Как она теперь
проклинала свою гордость, как ей хотелось совершить что-нибудь необычайное,
неслыханное, чтобы доказать ему, до какой степени она его обожает и как она
ненавистна самой себе!
- И, надо полагать, только благодаря этой гордости вы и удостоили меня
на миг вашим вниманием, - продолжал Жюльен, - и нет сомнения, что только моя
стойкая твердость, подобающая мужчине, и заставляет вас сейчас испытывать ко
мне некоторое уважение. Я могу любить маршальшу...
Матильда вздрогнула; в глазах ее промелькнуло какое-тостранное
выражение. Сейчас она услышит свой приговор. От Жюльена не ускользнуло ее
движение, он почувствовал, что мужество изменяет ему.
"Ах, боже мой! - думал он, прислушиваясь к пустым словам, которые
произносили его губы, как к какому-то постороннему шуму. - Если бы я мог
покрыть поцелуями эти бледные щеки, но только так, чтобы ты этого не
почувствовала!"
- Я могу любить маршальшу, - продолжал он, - а голос его все слабел,
так что его было еле слышно, - но, разумеется, у меня нет никаких
существенных доказательств того, что она интересуется мной.
Матильда поглядела на него; он выдержал этот взгляд, по крайней мере он
надеялся, что она ничего не смогла прочесть на его лице. Он чувствовал себя
просто переполненным любовью, она словно нахлынула на него, заполнила до
краев все самые сокровенные уголки его сердца. Никогда еще он так не
боготворил ее: в эту минуту он сам был почти таким же безумным, как и
Матильда. Если бы у нее только нашлось немножко мужества и хладнокровия,
чтобы вести себя обдуманно, он бросился бы к ее ногам и отрекся от этой
пустой комедии. Но, собрав последний остаток сил, он продолжал говорить.
"Ах, Коразов, - мысленно восклицал он, - если бы вы были здесь! Как важно
мне было бы сейчас услышать от вас хоть одно слово, чтобы знать, что мне
делать дальше!" А губы его в это время произносили:
- Не будь у меня даже никаких чувств, одной признательности было бы
достаточно, чтобы я привязался к маршальше: она была так снисходительна ко
мне, она утешала меня, когда меня презирали. У меня есть основания не
слишком доверять некоторым проявлениям чувств, несомненно весьма лестным для
меня, но, по всей вероятности, столь же мимолетным.
- Ах, боже мой! - воскликнула Матильда.
- В самом деле, какое ручательство вы можете мне дать? - настойчиво и
решительно спросил ее Жюльен, вдруг словно откинув на миг всю свою
дипломатическую сдержанность. - Да и какое может быть ручательство, какой
бог может поручиться, что расположение ваше, которое вы готовы вернуть мне
сейчас, продлится более двух дней?
- Моя безграничная любовь и безграничное горе, если вы меня больше не
любите, - отвечала она, схватив его за руки и поворачиваясь к нему.
От этого порывистого движения ее пелерина чутьчуть откинулась, и Жюльен
увидел ее прелестные плечи. Ее слегка растрепавшиеся волосы воскресили в нем
сладостные воспоминания...
Он уже готов был сдаться. "Одно неосторожное слово, - подумал он, - и
опять наступит для меня бесконечная вереница дней беспросветного отчаяния.
Госпожа де Реналь находила для себя разумные оправдания, когда поступала
так, как ей диктовало сердце. А эта великосветская девица дает волю своему
сердцу только после того, как доводами рассудка докажет себе, что ему
следует дать волю".
Эта истина осенила его мгновенно, и в то же мгновение к нему вернулось
мужество.
Он высвободил свои руки, которые Матильда так крепко сжимала в своих, и
с нарочитой почтительностью чуть-чуть отодвинулся от нее. Ему потребовалась
на это вся сила, вся стойкость, на какую только способен человек. Затем он
собрал в одну пачку все письма г-жи де Фервак, разбросанные на диване, и с
преувеличенной учтивостью, столь жестокой в эту минуту, добавил:
- Надеюсь, мадемуазель де Ла-Моль разрешит мне подумать обо всем этом.
И он быстрыми шагами вышел из библиотеки; она долго слышала стук
дверей, которые по мере того, как он удалялся, захлопывались за ним одна за
другой.
"Он даже ничуть не растрогался! Вот изверг, - подумала она. - Ах, что я
говорю - изверг! Он умный, предусмотрительный, он хороший, а я кругом
виновата так, что хуже и придумать нельзя".
Это настроение не покидало ее весь день. Матильда чувствовала себя
почти счастливой, ибо все существо ее было поглощено любовью; можно было
подумать, что эта душа никогда и не знала страданий гордости, да еще какой
гордости!
Когда вечером в гостиной лакей доложил о г-же де Фервак, она в ужасе
содрогнулась: голос этого человека показался ей зловещим. Она была не в
состоянии встретиться с маршальшей и поспешно скрылась. У Жюльена было мало
оснований гордиться столь трудно доставшейся ему победой; он боялся выдать
себя взглядом и не обедал в особняке де Ла-Моль.
Его любовь, его радость возрастали с неудержимой силой по мере того,
как отдалялся момент его поединка с Матильдой; он уже готов был ругать себя.
"Как мог я устоять против нее? - говорил он себе. - А если она совсем меня
разлюбит? В этой надменной душе в один миг может произойти переворот, а я,
надо сознаться, обращался с ней просто чудовищно".
Вечером он вспомнил, что ему непременно надо появиться в ложе г-жи де
Фервак в Комической опере. Она даже прислала ему особое приглашение.
Матильда, конечно, будет осведомлена, был он там или позволил себе такую
невежливость и не явился. Но как ни очевидны были эти доводы, когда настал
вечер, он чувствовал себя не в состоянии показаться на людях. Придется
разговаривать, а это значит наполовину растерять свою радость.
Пробило десять; надо было во что бы то ни стало ехать.
На его счастье, когда он пришел, ложа г-жи де Фервак была полна дамами;
его оттеснили к самой двери, и там он совсем скрылся под целой тучей шляпок.
Это обстоятельство спасло его, иначе он оказался бы в неловком положении:
божественные звуки, в которых изливается отчаяние Каролины в "Тайном браке",
вызвали у него слезы. Г-жа де Фервак их заметила. Это было так непохоже на
обычное выражение мужественной твердости, присущее его лицу, что даже душа
этой великосветской дамы, давно пресыщенная всякими острыми ощущениями,
которые выпадают на долю болезненно самолюбивой выскочки, была тронута. То
немногое, что еще сохранилось в ней от женской сердечности, заставило ее
заговорить с ним. Ей хотелось насладиться звуком его голоса в эту минуту.
- Видели вы госпожу и мадемуазель де Ла-Моль? - спросила она его. - Они
в третьем ярусе.
Жюльен в ту же секунду заглянул в зал и,довольноневежливо
облокотившись на барьер ложи, увидел Матильду: в глазах у нее блестели
слезы.
"А ведь сегодня - не их оперный день, - подумал Жюльен. - Какое
усердие!"
Матильда уговорила свою мать поехать в Комическую оперу, несмотря на
то, что ложа в третьем ярусе, которую поспешила им предложить одна из
угодливых знакомых, постоянно бывавшая в их доме, совсем не подходила для
дам их положения. Ей хотелось узнать, будет ли Жюльен в этот вечер у
маршальши или нет.
XXXI
ДЕРЖАТЬ ЕЕ В СТРАХЕ
Вот оно, истинное чудо вашей цивилизации! Вы ухитрились превратить
любовь в обыкновенную сделку.
Барнав
Жюльен бросился в ложу г-жи де Ла-Моль. Его глаза сразу встретились с
заплаканными глазами Матильды; она плакала и даже не старалась сдержаться; в
ложе были какие-то посторонние малозначительные лица - приятельница ее
матери, предложившая им места, и несколько человек ее знакомых. Матильда
положила руку на руку Жюльена: она как будто совсем забыла, что тут же
находится ее мать. Почти задыхаясь от слез, она вымолвила только одно слово:
"Ручательство".
"Только бы не говорить с ней, - повторял себе Жюльен, а сам, страшно
взволнованный, старался коекак прикрыть глаза рукой, словно заслоняясь от
ослепительного света люстры, которая висит прямо против третьего яруса. Если
я заговорю, она сразу поймет, в каком я сейчас смятении, мой голос выдаст
меня, и тогда все может пойти насмарку".
Эта борьба с самим собой была сейчас много тягостнее, чем утром; душа
его за это время успела встревожиться. Он боялся, как бы Матильду опять не
обуяла гордость. Вне себя от любви и страсти, он все же заставил себя не
говорить с ней ни слова.
По-моему, это одна из самых удивительных черт его характера; человек,
способный на такое усилие над самим собой, может пойти далеко, si fata
sinant.
Мадемуазель де Ла-Моль настояла, чтобы Жюльен поехал домой с ними. К
счастью, шел проливной дождь. Но маркиза усадила его против себя, непрерывно
говорила с ним всю дорогу и не дала ему сказать ни слова с дочерью. Можно
было подумать, что маркиза взялась охранять счастье Жюльена; и он, уже не
боясь погубить все, как-нибудь нечаянно выдав свои чувства, предавался им со
всем безрассудством.
Решусь ли я рассказать о том, что, едва только Жюльен очутился у себя в
комнате, он бросился на колени и стал целовать любовные письма, которые ему
дал князь Коразов?
"О великий человек! - восклицал этот безумец. - Я всем, всем тебе
обязан!"
Мало-помалу к нему возвратилось некоторое хладнокровие. Он сравнил себя
с полководцем, который наполовину выиграл крупное сражение. "Успех явный,
огромный, - рассуждал он сам с собой, - но "что произойдет завтра? Один миг
- и можно потерять все".
Он лихорадочно раскрыл "Мемуары", продиктованные Наполеоном на острове
св. Елены, и в течение добрых двух часов заставлял себя читать их; правда,
читали только его глаза, но все равно он заставлял себя читать. А во время
этого крайне странного чтения голова его и сердце, воспламененные свыше
всякой меры, работали сами собою. "Ведь это сердце совсем не то, что у
госпожи де Реналь", - повторял он себе, но дальше этого он двинуться не мог.
"Держать ее в страхе! - вдруг воскликнул он, далеко отшвырнув книгу. -
Мой враг только тогда будет повиноваться мне, когда он будет страшиться
меня: тогда он не посмеет меня презирать".
Он расхаживал по своей маленькой комнате, совершенно обезумев от
счастья. Сказать правду, счастье это происходило скорее от гордости, нежели
от любви.
"Держать ее в страхе! - гордо повторял он себе, и у него были основания
гордиться. - Даже в самые счастливые минуты госпожа де Реналь всегда
мучилась страхом, люблю ли я ее так же сильно, как она меня. А ведь здесь -
это сущий демон, которого надо укротить, - ну, так и будем укрощать его!"
Он отлично знал, что завтра, в восемь часов утра, Матильда уже будет в
библиотеке; он явился только к девяти, сгорая от любви, но заставляя свое
сердце повиноваться рассудку. Он ни одной минуты не забывал повторять себе:
"Держать ее постоянно в этом великом сомнении: любит ли он меня? Ее
блестящее положение, лесть, которую ей расточают кругом, все это приводит к
тому, что она чересчур уверена в себе".
Она сидела на диване, бледная, спокойная, но, по-видимому, была не в
силах двинуться. Она протянула ему руку:
- Милый, я обидела тебя, это правда, и ты вправе сердиться на меня.
Жюльен никак не ожидал такого простого тона. Он чуть было тут же не
выдал себя.
- Вы хотите от меня ручательства, мой друг? - добавила она, помолчав, в
надежде, что он, может быть, прервет это молчание. - Вы правы. Увезите меня,
уедем в Лондон... Это меня погубит навеки, обесчестит... - Она решилась
отнять руку у Жюльена, чтобы прикрыть ею глаза. Чувства скромности и женской
стыдливости вдруг снова овладели этой душой. - Ну вот, обесчестите меня, вот
вам и ручательство.
"Вчера я был счастлив, потому что у меня хватило мужества обуздать
себя", - подумал Жюльен. Помолчав немного, он совладал со своим сердцем
настолько, что мог ответить ей ледяным тоном:
- Ну, допустим, что мы с вами уедем в Лондон; допустим, что вы, как вы
изволили выразиться, обесчещены, - кто мне поручится, что вы будете любить
меня, что мое присутствие в почтовой карете не станет вам вдруг ненавистным?
Я не изверг, погубить вас в общественном мнении будет для меня только еще
одним новым несчастьем. Ведь не вашеположениевсветеявляется
препятствием. Все горе в вашем собственном характере. Можете вы поручиться
самой себе, что будете любить меня хотя бы неделю?
"Ах, если бы она любила меня неделю, всего-навсего неделю, - шептал про
себя Жюльен, - я бы умер от счастья Что мне до будущего, что мне вся моя
жизнь? Это райское блаженство может начаться хоть сию минуту, стоит мне
только захотеть. Это зависит только от меня!"
Матильда видела, что он задумался.
- Значит, я совсем недостойна вас? - промолвила она, беря его за руку.
Жюльен обнял и поцеловал ее, но в тот же миг железная рука долга
стиснула его сердце "Если только она увидит, как я люблю ее, я ее потеряю".
И, прежде чем высвободиться из ее объятий, он постарался принять вид,
достойный мужчины.
Весь этот день и все следующие он искусно скрывал свою безмерную
радость; бывали минуты, когда он даже отказывал себе в блаженстве заключить
ее в свои объятия.
Но бывали минуты, когда, обезумев от счастья, он забывал всякие доводы
благоразумия.
Когда-то Жюльен облюбовал укромное местечко в саду, - он забирался в
густые заросли жимолости, где стояла лестница садовника, и, спрятавшись
среди душистой зелени, следил за решетчатой ставней Матильды и оплакивал
непостоянство своей возлюбленной. Рядом возвышался могучий дуб, и его
широкий ствол скрывал Жюльена от нескромных взглядов.
Как-то раз, прогуливаясь вдвоем, они забрели в это место, и оно так
живо напомнило ему об этих горестных минутах, что он вдруг с необычайной
силой ощутил разительный контраст между безысходным отчаянием, в котором
пребывал еще так недавно, и своим теперешним блаженством; слезы выступили у
него на глазах, он поднес к губам руку своей возлюбленной и сказал ей:
- Здесь я жил мыслью о вас, отсюда смотрел я на эту ставню, часами
подстерегал блаженную минуту, когда увижу, как эта ручка открывает ее...
И тут уж он потерял всякую власть над собой.
С подкупающей искренностью, которую невозможно подделать, он стал
рассказывать ей о пережитых им страшных минутах горького отчаяния. Невольно
вырывавшиеся у него короткие восклицания красноречиво свидетельствовали о
том, как счастлив он сейчас, когда миновала эта нестерпимая пытка.
"Боже великий, что же это я делаю? - вдруг опомнился Жюльен. - Я
погиб".
Его охватил ужас, ему казалось уже, что глаза м-ль де Ла-Моль глядят на
него совсем не так ласково. Это было просто самовнушение, но лицо Жюльена
внезапно изменилось, покрывшись смертельной бледностью. Глаза его сразу
погасли, и выражение пылкой искренней любви сменилось презрительным и чуть
ли не злобным выражением.
- Что с вами, друг мой? - спросила его Матильда ласково и тревожно.
- Я лгу, - ответил Жюльен с раздражением, - и лгу вам. Не могу простить
себе этого: видит бог, я слишком вас уважаю, чтобы лгать вам. Вы любите
меня, вы преданы мне, и мне незачем придумывать разные фразы, чтобы
понравиться вам.
- Боже! Так это были одни фразы - все то, что я слушала сейчас с таким
восхищением, все, что вы говорили мне эти последние десять минут?
- Да, и я страшно браню себя за это, дорогая. Я сочинил все это
когда-то для одной женщины, которая меня любила и докучала мне. Это ужасная
черта моего характера, каюсь в ней сам, простите меня.
Горькие слезы градом катились по щекам Матильды.
- Стоит только какой-нибудь мелочи задеть меня, - продолжал Жюльен, - и
я как-то незаметно для себя впадаю в забывчивость; тут моя проклятая память
уводит меня неведомо куда, и я поддаюсь этому.
- Так, значит, я нечаянно задела вас чем-то? - сказала Матильда с
трогательной наивностью.
- Мне вспомнилось, как однажды вы гуляли около этой жимолости и сорвали
цветок. Господин де Люз взял его у вас, и вы ему его оставили. Я был в двух
шагах от вас.
- Господин де Люз? Быть не может, - возразила Матильда со всем
свойственным ей высокомерием. - Это на меня непохоже.
- Уверяю вас, - настойчиво подхватил Жюльен.
- Ну, значит, это правда, мой друг, - сказала Матильда, печально
опуская глаза.
Она прекрасно знала, что вот уже много месяцев, как г-ну де Люзу ничего
подобного не разрешалось.
Жюльен поглядел на нее с невыразимой нежностью: "Нет, нет, - сказал он
про себя, - она меня любит не меньше прежнего".
В тот же вечер она шутливо упрекнула его за увлечение г-жой де Фервак:
- Простолюдин, влюбленный в выскочку! Ведь это, пожалуй, единственная
порода сердец в мире, которую даже мой Жюльен не может заставить пылать. А
ведь она сделала из вас настоящего денди! - добавила она, играя прядями его
волос.
За то время, пока Жюльен был уверен, что Матильда его презирает, он
научился следить за своей внешностью и теперь, пожалуй, одевался не хуже
самых изысканных парижских франтов. При этом у него было перед ними то
преимущество, что, раз одевшись, он уже переставал думать о своем костюме.
Одно обстоятельство не могло не огорчать Матильду: Жюльен продолжал
переписывать русские письма и отвозить их маршальше.
XXXII
ТИГР
Увы! Почему это так, а не иначе?
Бомарше.
Один английский путешественник рассказывает о том, как он дружил с
тигром; он вырастил его, ласкал его, но у него на столе всегда лежал
заряженный пистолет.
Жюльен отдавался своему безмерному счастью только в те минуты, когда
Матильда не могла прочесть выражения этого счастья в его глазах. Он
неизменно придерживался предписанного себе правила и время от времени
говорил с нею сухо и холодно.
Когда же кротость Матильды, которая приводила его в изумление, и ее
безграничная преданность доводили его до того, что он вот-вот готов был
потерять власть над собой, он призывал на помощь все свое мужество и
мгновенно уходил от нее.
Впервые Матильда любила.
Жизнь, которая всегда тащилась для нее черепашьим шагом, теперь летела,
словно на крыльях.
И так как гордость ее должна была найти себе какой-то выход, она
проявлялась теперь в безрассудном пренебрежении всеми опасностями, которым
подвергала ее любовь. Благоразумие теперь сталоуделомЖюльена,и
единственно, в чем Матильда не подчинялась ему, - это когда возникала речь
об опасности. Однако кроткая и почти смиренная с ним, она стала теперь еще
высокомернее со всеми домашними, будь то родные или слуги.
Вечером, в гостиной, где находилось человек шестьдесят гостей, она
подзывала к себе Жюльена и, не замечая никого, подолгу разговаривала с ним.
Проныра Тамбо однажды пристроился около них, однако она попросила его
отправиться в библиотеку и принести ей тот том Смолетта, где говорится о
революции тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года, а видя, что он мешкает,
добавила: "Можете не торопиться!" - с таким уничтожающим высокомерием, что
Жюльен восхитился.
- Заметили вы, как он поглядел на вас, этот уродец? - сказал он ей.
- Его дядюшка двенадцать лет стоит на задних лапках в этой гостиной, и
если бы не это, я бы его выгнала в одну минуту.
По отношению к г-дам де Круазенуа, де Люзу и прочим она соблюдала
внешне все правила учтивости, но, признаться, держала себя с ними не менее
вызывающе. Матильда страшно упрекала себя за все те признания, которыми она
когда-то изводила Жюльена, тем более, что у нее теперь не хватало духу
сознаться ему, что она сильно преувеличивала те, в сущности, совершенно
невинные знаки внимания, коих удостаивались эти господа.
Несмотря на самые благие намерения, ее женская гордость не позволяла ей
сказать ему: "Ведь только потому, что я говорила с вами, мне доставляло
удовольствие рассказывать о том, что я однажды позволила себе не сразу
отнять руку, когда господин де Круазенуа, положив свою руку на мраморный
столик рядом с моей, слегка коснулся ее".
Теперь стоило кому-нибудь из этих господ поговорить с ней несколько
секунд, как у нее сразу находился какой-нибудь неотложный вопрос к Жюльену,
и это уже оказывалось предлогом, чтобы удержать его подле себя.
Она забеременела и с радостью сообщила об этом Жюльену.
- Ну как, будете вы теперь сомневаться во мне? Это ли не ручательство?
Теперь я ваша супруга навеки.
Это известие потрясло Жюльена; он уже готов был отказатьсяот
предписанных себе правил поведения. "Как я могу быть намеренно холодным и
резким с этой несчастной девушкой, которая губит себя ради меня?" Едва
только он замечал, что у нее не совсем здоровый вид, будь даже это в тот
миг, когда его благоразумие настойчиво возвышало свой грозный голос, у него
теперь не хватало духу сказать ей какую-нибудь жестокую фразу, которая, как
это показывал опыт, была необходима для продления их любви.
- Я думаю написать отцу, - сказала ему однажды Матильда, - он для меня
больше, чем отец, - это друг, и я считаю недостойным ни вас, ни себя
обманывать его больше ни минуты.
- Боже мой! Что вы хотите сделать? - ужаснулся Жюльен.
- Исполнить долг свой, - отвечала она ему с радостно загоревшимися
глазами. Наконец-то она проявила больше величия души, чем ее возлюбленный.
- Да он меня выгонит с позором!
- Это - его право. И надо уважать это право. Я возьму вас под руку, и
мы вместе выйдем из подъезда среди бела дня.
Жюльен, еще не опомнившись от изумления, попросил ее подождать неделю.
- Не могу, - отвечала она, - честь требует этого. Я знаю, что это долг
мой, надо его исполнить, и немедленно.
- Ах, так! Тогда я приказываю вам подождать, - настойчиво сказал
Жюльен. - Ваша честь не беззащитна - я супруг ваш. Этот решительный шаг
перевернет всю нашу жизнь - и мою и вашу. У меня тоже есть свои права.
Сегодня у нас вторник, в следующий вторник будет вечер у герцога де Реца,
так вот, когда господин де Ла-Моль вернется с этого вечера, швейцар передаст
ему роковое письмо... Он только о том и мечтает, чтобы увидеть вас
герцогиней, я-то хорошо это знаю; подумайте, какой это будет для него удар!
- Вы, быть может, хотите сказать: какая это будет месть?
- Я могу жалеть человека, который меня облагодетельствовал, скорбеть о
том, что причинил ему зло, но я не боюсь, и меня никто никогда не испугает.
Матильда подчинилась ему. С тех пор как она сказала ему о своем
положении, Жюльен впервые говорил с ней тоном повелителя; никогда еще он не
любил ее так сильно. Все, что было нежного в его душе, с радостью хваталось,
как за предлог, за теперешнее состояние Матильды, чтобы уклониться от
необходимости говорить с нею резко. Признание, которое она собиралась
сделать маркизу де Ла-Моль, страшно взволновало его. Неужели ему придется
расстаться с Матильдой? И как бы она ни горевала, когда он будет уезжать,
вспомнит ли она о нем через месяц после его отъезда?
Не меньше страшили его и те справедливые упреки, которые ему придется
выслушать от маркиза.
Вечером он признался Матильде в этой второй причине своих огорчений, а
потом, забывшись, увлеченный любовью, рассказал и о первой.
Матильда изменилась в лице.
- Правда? - спросила она. - Расстаться со мной на полгода - это для вас
несчастье?
- Невероятное, единственная вещь в мире, о которой я не могу подумать
без ужаса.
Матильда была наверху блаженства. Жюльен так старательно выдерживал
свою роль, что вполне убедил ее, что из них двоих она любит сильнее.
Настал роковой вторник. В полночь, вернувшись домой, маркиз получил
письмо, на конверте которого было написано, что он должен его вскрыть сам,
лично, и прочесть, будучи наедине.
"Отец,
Все общественные узы порваны между нами, остались только те, что
связывают нас кровно. После моего мужа Вы и теперь и всегда будете для меня
самым дорогим существом на свете. Глаза мои застилаются слезами; я думаю о
горе, которое причиняю Вам, но чтобы стыд мой не стал общим достоянием,
чтобы у Вас нашлось время обсудить все это и поступить так, как Вы найдете
нужным, я не могу долее медлить с признанием, которое я обязана сделать.
Если Ваша привязанность ко мне, которая, по-моему, не знает предела,
позволит Вам уделить мне небольшой пенсион, я уеду, куда Вы прикажете, в
Швейцарию, например, вместе с моим мужем. Имя его столь безвестно, что ни
одна душа не узнает дочь Вашу под именем госпожи Сорель, снохи верьерского
плотника. Вот оно, это имя, которое мне было так трудно написать. Мне
страшно прогневить Вас, как бы ни был справедлив Ваш гнев, я боюсь, что он
обрушится на Жюльена. Я не буду герцогиней, отец, и я знала это с той
минуты, как полюбила его; потому что это я полюбила его первая, я соблазнила
его. От Вас, от предков наших унаследовала я столь высокую душу, что ничто
заурядное или хотя бы кажущееся заурядным на мой взгляд не может привлечь
моего внимания. Тщетно я, желая Вам угодить, пыталась заинтересоваться
господином де Круазенуа. Зачем же Вы допустили, чтобы в это самое время
рядом, у меня на глазах, находился истинно достойный человек? Ведь Вы сами
сказали мне, когда я вернулась из Гиера: "Молодой Сорель - единственное
существо, с которым можно провести время без скуки"; бедняжка сейчас - если
это только можно было бы себе представить - страдает так же, как и я, при
мысли о том горе, которое принесет Вам это письмо. Не в моей власти
отвратить от себя Ваш отцовский гнев, но не отталкивайте меня, не лишайте
меня Вашей дружбы.
Жюльен относился ко мне почтительно. Если он и разговаривал со мной
иногда, то только из глубокой признательности к Вам, ибо природная гордость
его характера не позволяла ему держаться иначе, как официально, с кем бы то
ни было, стоящим по своему положению настолько выше его. У него очень сильно
это врожденное чувство различия общественных положений. И это я, - и я
признаюсь в этом со стыдом Вам, моему лучшему другу, и никогда никто другой
не услышит от меня этого признания, - я сама однажды в саду пожала ему руку.
Пройдет время, - ужели и завтра, спустя сутки, Вы будете все так же
гневаться на него? Мой грех непоправим. Если Вы пожелаете, Жюльен через меня
принесет Вам уверения в своем глубочайшем уважении и в искренней скорби
своей оттого, что он навлек на себя Ваш гнев. Вы его больше никогда не
увидите, но я последую за ним всюду, куда он захочет. Это его право, это мой
долг, он отец моего ребенка. Если Вы по доброте своей соблаговолите
назначить нам шесть тысяч франков на нашу жизнь, я приму их с великой
признательностью, а если нет, то Жюльен рассчитывает устроиться в Безансоне
преподавателем латыни и литературы. С какой бы ступени он ни начал, я
уверена, что он выдвинется. С ним я не боюсь безвестности. Случись
революция, я не сомневаюсь, что он будет играть первую роль. А могли ли бы
Вы сказать нечто подобное о ком-либо из тех, кто добивался моей руки? У них
богатые имения? Но это единственное преимущество не может заставить меня
плениться ими. Мой Жюльен достиг бы высокого положения и при существующем
режиме, будь у него миллион и покровительство моего отца..?"
Матильда знала, что отец ее человек вспыльчивый, и потому исписала
восемь страниц.
"Что делать? - рассуждал сам с собой Жюльен, прогуливаясь в полночь в
саду, в то время как г-н де Ла-Моль читал это письмо. - Каков, во-первых,
мой долг, во-вторых, мои интересы? То, чем я обязан ему, безмерно; без него
я был бы жалким плутом на какойнибудь ничтожной должности, да, пожалуй, еще
и не настолько плутом, чтобы не навлечь на себя ненависть и презрение
окружающих. Он сделал из меня светского человека. В силу этого мои
неизбежные плутни будут, во-первых, более редки и, во-вторых, менее гнусны.
А это стоит больше, чем если бы он подарил мне миллион. Я обязан ему и
этим орденом и моими якобы дипломатическими заслугами, которые возвышают
меня над общим уровнем.
Если он сидит сейчас с пером в руке и намеревается предписать мне, как
я должен вести себя, - что он напишет?"
Тут размышления Жюльена были внезапно прерваны старым камердинером г-на
де Ла-Моля.
- Маркиз требует вас сию минуту, одетого, неодетого, все равно.
И, провожая Жюльена, камердинер добавил вполголоса:
- Берегитесь, господин маркиз прямо рвет и мечет.
XXXIII
ПРОПАСТЬ МАЛОДУШИЯ
Шлифуя этот алмаз, неискусный гранильщик сточил его самые искрометные
грани. В средние века - да что я говорю, - еще при Ришелье француз обладал
способностью хотеть.
Мирабо.
Жюльен застал маркиза в бешенстве; должно быть, в первый раз в жизни
этот вельможа вел себя непристойно: он обрушился на Жюльена потоком
площадной брани. Наш герой был изумлен,уязвлен,ноегочувство
признательности к маркизу нимало не поколебалось. "Сколько великолепных пла-
нов, издавна взлелеянных заветной мечтой, - и вот в одно мгновение
несчастный человек видит, как все это рассыпается в прах! Но я должен ему
ответить что-нибудь, мое молчание только увеличивает его ярость". Ответ
подвернулся из роли Тартюфа.
- Я не ангел... Я служил вам верно, и вы щедро вознаграждали меня... Я
полон признательности, но, посудите, мне двадцать два года... В этом доме
меня только и понимали вы сами и эта прелестная особа...
- Гадина! - заорал маркиз. - Прелестная, прелестная! Да в тот день,
когда вам пришло в голову, что она прелестна, вы должны были бежать отсюда
со всех ног!
- Я и хотел бежать: я тогда просил вас отпустить меня в Лангедок.
Маркиз от ярости бегал по комнате; наконец, обессилив от этой беготни,
раздавленный горем, упал в кресло. Жюльен слышал, как он пробормотал про
себя: "И ведь это вовсе не злой человек..?"
- Нет, никогда у меня не было зла против вас! - воскликнул Жюльен,
падая перед ним на колени.
Но ему тут же стало нестерпимо стыдно этого движения, и он тотчас
поднялся.
Маркиз был словно в каком-то беспамятстве. Увидав, как Жюльен бросился
на колени, он снова принялся осыпать его неистовымиругательствами,
достойными извозчика. Быть может, новизна этих крепких словечек немного
отвлекала его.
"Как! Дочь моя будет именоваться "госпожа Сорель"? Как! Дочь моя не
будет герцогиней?" Всякий раз, как эти две мысли отчетливо возникали в его
сознании, маркиза словно всего переворачивало, и он мгновеннотерял
способность владеть собой. Жюльен боялся, что он вот-вот бросится его бить.
В минуты просветления, когда маркиз словно осваивался сосвоим
несчастьем, он обращался к Жюльену с довольно разумными упреками.
- Надо было уехать, сударь... - говорил он ему. - Ваш долг был скрыться
отсюда... Вы вели себя, как самый последний негодяй...
Тут Жюльен подошел к столу и написал:
"Жизнь давно уже стала для меня невыносимой, и я кладу ей конец. Прошу
господина маркиза принять уверения в моей безграничной признательности, а
также мои извинения за то беспокойство, которое смерть моя в его доме может
ему причинить".
- Прошу господина маркиза пробежать эти строки... Убейте меня, - сказал
Жюльен, - или прикажите вашему камердинеру убить меня. Сейчас час ночи, я
буду ходить там по саду, у дальней стены.
- Убирайтесь вон! К черту! - крикнул ему вслед маркиз.
"Понимаю, - подумал Жюльен, - он ничего не имел бы против, если бы я
избавил его лакея от необходимости прикончить меня... Нет, пусть убьет,
пожалуйста, это удовлетворение, которое я ему предлагаю... Но я-то, черт
возьми, я люблю жизнь... Я должен жить для моего сына".
Эта мысль, которая впервые с такой ясностьюпредставиласьего
воображению, поглотила его всего целиком, после того как он в течение
нескольких минут бродил по саду, охваченный острым чувством грозившей ему
опасности.
Эта столь новая для него забота сделала его осмотрительным. "Надо с
кем-нибудь посоветоваться, как мне вести себя с этим неистовым человеком...
Он сейчас просто лишился рассудка, он на все способен. Фуке от меня слишком
далеко, да и где ему понять, что делается в душе такого человека, как
маркиз?
Граф Альтамира... А можно ли поручиться, что он будет молчать об этом
до могилы? Надо подумать о том, чтобы моя попытка посоветоваться с кем-то не
привела к каким-нибудь последствиям и не осложнила еще больше моего
положения! Увы! У меня, кажется, никого не остается, кроме мрачного аббата
Пирара... Но при этой его янсенистской узости взглядов... Какойнибудь
пройдоха-иезуит, который знает свет, мог бы мне быть гораздо полезней...
Пирар, да он способен прибить меня, едва только я заикнусь о моем
преступлении!"
Дух Тартюфа явился Жюльену на помощь. "Вот что! Пойду к нему на
исповедь!" На этом решении, после двухчасовой прогулки по саду, он и остано-
вился. Он уже больше не думал о том, что его вот-вот настигнет ружейная
пуля; его непреодолимо клонило ко сну.
На другой день рано утром Жюльен уже был за много лье от Парижа и
стучался у двери сурового янсениста. К своему великому удивлению, он
обнаружил, что исповедь его отнюдь не оказалась такой уж неожиданностью для
аббата.
"Пожалуй, мне следует винить самого себя", - говорил себе аббат, и
видно было, что он не столько рассержен, сколько озабочен.
- Я почти догадывался об этой любовной истории. Но из расположения к
вам, несчастный юноша, я не захотел намекнуть об этом отцу...
- Но что он, по-вашему, сделает? - нетерпеливо спросил Жюльен.
В эту минуту он чувствовал привязанность к аббату, и резкое объяснение
с ним было бы для него чрезвычайно тягостно.
- Мне представляется, что у него есть три возможности, - продолжал
Жюльен. - Во-первых, господин де Ла-Моль может меня прикончить, - и он
рассказал аббату про предсмертную записку самоубийцы, которую он оставил
маркизу. - Во-вторых, он может поручить это дело графу Норберу, и тот
вызовет меня на дуэль.
- И вы примете такой вызов? - в негодовании вскричал аббат, вскакивая с
места.
- Вы не даете мне договорить. Разумеется, я бы никогда не стал стрелять
в сына моего благодетеля. В-третьих, он может удалить меня отсюда. Если он
скажет мне: поезжайте в Эдинбург или в Нью-Йорк, я послушаюсь. В таком
случае положение мадемуазель де Ла-Моль можно будет скрыть, но я ни за что
не допущу, чтобы они умертвили моего сына.
- Не сомневайтесь, это первое, что придет в голову этому развращенному
человеку...
Между тем Матильда в Париже сходила с ума от отчаяния. Она виделась с
отцом около семи часов утра. Он показал ей записку Жюльена, и с тех пор она
себе места не находила; ее преследовала ужасная мысль: не решил ли Жюльен,
что для него самое благородное - покончить с собой?" И даже не сказав мне",
- говорила она себе с горестным возмущением.
- Если он умрет, я умру тоже, - говорила она отцу. - И это вы будете
виновны в его смерти... Быть может, вы будете даже очень довольны этим... но
клянусь памятью его, что я, во-первых, надену траур и объявлю всем, что я
вдова Сорель, и с этой надписью разошлю уведомления о похоронах, имейте это
в виду... Ни трусить, ни прятаться я не стану.
Любовь ее доходила до помешательства. Теперь уже сам маркиз растерялся.
Он начинал смотреть на совершившееся более трезво. За завтраком
Матильда не показалась. Маркиз почувствовал громадное облегчение, а главное,
он был польщен тем, что она, как выяснилось, ни словом не обмолвилась обо
всем этом матери.
Жюльен только успел соскочить с лошади, как Матильда уже прислала за
ним и бросилась ему на шею почти на глазах у своей горничной. Жюльен был не
слишком признателен ей за этот порыв; долгое совещание с аббатом Пираром
настроило его весьма дипломатично и расчетливо. Перечисление и подсчет
всяких возможностей охладили его воображение. Матильда со слезами на глазах
рассказала ему, что она видела его записку о том, что он покончит с собой.
- Отец может передумать. Сделайте мне одолжение, уезжайте сейчас же в
Вилькье, садитесь на лошадь и уезжайте, пока наши не встали из-за стола.
И, видя, что Жюльен не двигается и смотрит на нее удивленным и холодным
взглядом, она расплакалась.
- Предоставь мне вести все наши дела! - воскликнула она, бросаясь к
нему на грудь и сжимая его в своих объятиях. - Ты ведь знаешь, что я только
поневоле расстаюсь с тобой. Пиши на имя моей горничной, только адрес пусть
будет написан чужой рукой, а уж я буду писать тебе целые тома. Прощай! Беги!
Это последнее слово задело Жюльена, но он все же повиновался. "Как это
так неизбежно случается, - подумал он, - что даже в самые лучшие их минуты
эти люди всегда ухитряются чем-нибудь да задеть меня".
Матильда решительно отклонила все благоразумные планы своего отца. Она
не желала вступать ни в какие соглашения иначе, как на следующих условиях:
она будет госпожой Сорель и будет скромно существовать со своим мужем в
Швейцарии либо останется с ним у отца в Париже. Она и слушать не хотела о
тайных родах.
- Вот тут-то и пойдет всякая клевета, и тогда уж не спасешься от
позора. Через два месяца после свадьбы мы с мужем отправимся путешествовать,
и тогда нам будет очень легко представить дело так, что никто не усомнится в
том, что сын мой появился на свет в надлежащее время.
Это упорство сначала приводило маркиза в бешенство, но под конец
заставило его поколебаться.
Как-то раз он смягчился.
- На, возьми, - сказал он дочери, - вот тебе дарственная на десять
тысяч ренты, отошли ее твоему Жюльену, и пусть он примет меры, да поскорей
отошли, чтобы я не мог отобрать ее, если передумаю.
Зная страсть Матильды командовать, Жюльен, только для того, чтобы
уступить ей, проскакал неизвестно зачем сорок лье: он был в Вилькье и
проверял там счета фермеров; благодеяние маркиза явилось для него предлогом
вернуться. Он отправился искать приюта у аббата Пирара, который к этому
времени сделался самым полезным союзником Матильды. Каждый раз, как только
маркиз обращался к нему за советом, он доказывал ему, что всякий иной выход,
кроме законного брака, был бы преступлением перед богом.
- И к счастью, - добавлял аббат, - житейская мудрость в данном случае
на стороне религии. Можно ли хоть на минуту предположить, что мадемуазель де
Ла-Моль при ее неукротимом характере будет хранить в тайне то, что сама она
не желает скрывать? А если вы не согласитесь на то, чтобы свадьба состоялась
открыто, как полагается, в обществе гораздо дольше будут заниматься этим
загадочным неравным браком. Надо все объявить разом, чтобы не оставалось
ничего неясного, ни тени тайны.
- Это правда, - задумчиво согласился маркиза - В наше время разговоры
об этом браке уже через три дня покажутся пережевыванием старого, скучной
болтовней, которой занимаются никчемные люди. Хорошо бы воспользоваться
каким-нибудь крупным правительственным мероприятием против якобинцев и тут
же, под шумок, все это и уладить.
Двое или трое из числа друзей г-на де Ла-Моля держались того же мнения,
что и аббат Пирар. Они тоже считали, что решительный характер Матильды
является главным препятствием для каких бы то ни было иных возможностей. Но
и после всех этих прекрасных рассуждений маркиз в глубине души никак не мог
свыкнуться с мыслью, что надо навсегда расстаться с надеждой на табурет для
своей дочери.
Его память, его воображение были насыщены всевозможными похождениями и
разными ловкими проделками, которые были еще возможны в дни его юности.
Уступать необходимости, опасаться закона казалось ему просто нелепым и
недостойным для человека его положения. Как дорого приходилось ему теперь
расплачиваться за все те обольстительные мечты о будущности дочери, которыми
он тешил себя в течение десяти лет!
"И кто бы мог это предвидеть? - мысленно восклицал он. - Девушка с
таким надменным характером, с таким замечательным умом! И ведь она больше
меня гордилась именем, которое она носит! Еще когда она была ребенком, самые
знатные люди Франции просили у меня ее руки.
Да, надо забыть о всяком благоразумии! Уж таково наше время, все летит
вверх тормашками. Мы катимся к полному хаосу".
XXXIV
ЧЕЛОВЕК С ГОЛОВОЙ
Префект ехал верхом и рассуждал сам с собой?" Почему бы мне не стать
министром, председателем сове та, герцогом? Войну я бы стал вести вот каким
образом!.. А вот как бы я расправился и заковал в кандалы всяких охотников
до нововведений!"
"Глоб"
Никакие доводы рассудка не в состоянии уничтожить могущественной власти
целого десятилетия сладостных грез. Маркиз соглашался, чтосердиться
неблагоразумно, но не мог решиться простить. "Если бы этот Жюльен погиб
как-нибудь неожиданно, от несчастного случая!.." - думал он иногда. Так его
удрученное воображение пыталось утешить себя самыми невероятными фантазиями.
И это парализовало влияние всех мудрых доводов аббата Пирара. Прошел месяц,
и разговоры о том, как прийти к соглашению, не подвинулись ни на шаг.
В этом семейном деле совершенно так же, как и в делах политических,
маркиза вдруг осеняли блестящие идеи и воодушевляли его дня на три. И тогда
всякий другой план действий, исходивший из трезвых рассуждений, отвергался
им, ибо трезвые рассуждения только тогда имели силу в его глазах, когда они
поддерживали его излюбленный план. В течение трех дней он со всем пылом и
воодушевлением истинного поэта трудился над тем, чтобы повернуть дело так,
как ему хотелось; но проходил еще день, и он уже не думал об этом.
Сначала Жюльен недоумевал - его сбивала с толку медлительность маркиза,
но когда прошло несколько недель, он стал догадываться, что г-н де Ла-Моль
просто не знает, на что решиться.
Госпожа де Ла-Моль и все в доме были уверены, что Жюльен уехал в
провинцию по делам управления их поместьями. Он скрывался в доме аббата
Пирара и почти каждый день виделся с Матильдой; каждое утро она приходила к
отцу и проводила с ним час; но иногда они по целым неделям не разговаривали
о том, чем были поглощены все их мысли.
- Я знать не хочу, где он, этот человек, - сказал ей однажды маркиз. -
Пошлите ему это письмо.
Матильда прочла:
"Лангедокские земли приносят 20 600 франков. Даю 10600 франков моей
дочери и 10000 франков господину Жюльену Сорелю. Отдаю, разумеется, и, земли
также. Скажите нотариусу, чтобы приготовил две отдельные дарственные и пусть
принесет мне их завтра; после этого все отношения между нами порваны. Ах,
сударь! Мог ли я ожидать от вас всего этого?
Маркиз де Ла-Моль.
- Благодарю от всей души, - весело сказала Матильда. - Мы поселимся в
замке д'Эгийон, поблизости от Ажена и Марманды. Говорят, этоочень
живописные места, настоящая Италия.
Этот дар чрезвычайно удивил Жюльена. Теперь это был уже не тот
непреклонный, холодный человек, каким мы его знали. Судьба сына заранее
поглощала все его мысли. Это неожиданное и довольно солидное для такого
бедного человека состояние сделало его честолюбцем. Теперь у него с женой
было 36 000 франков ренты. Что касается Матильды, все существо ее было
поглощено одним-единственным чувством - обожанием мужа: так она теперь
всегда из гордости называла Жюльена. И все честолюбие ее сосредоточивалось
исключительно на том, чтобы добиться признания этого брака. Она без конца
превозносила высокое благоразумие, которое проявила, соединив свою судьбу с
таким выдающимся человеком. Личные достоинства - вот был излюбленный довод,
на который она неизменно опиралась.
Длительная разлука, множество всяких дел, редкие минуты, когда им
удавалось поговорить друг с другом о своей любви, - все это как нельзя лучше
помогало плодотворному действию мудрой политики, изобретенной в свое время
Жюльеном.
Наконец Матильда вышла из терпения и возмутилась, что ей приходится
урывками видеться с человеком, которого она теперь по-настоящему полюбила.
В порыве этого возмущения она написала отцу, начав свое письмо, как
Отелло:
"То, что я предпочла Жюльена светским удовольствиям, которые общество
могло предоставить дочери господина де Ла-Моля, выбор мой доказывает
достаточно ясно. Все эти радости мелкого самолюбия и пустого тщеславия для
меня не существуют. Вот уже полтора месяца, как я живу в разлуке с моим
мужем. Этого довольно, чтобы засвидетельствовать мое уважение к Вам. На
будущей неделе, не позднее четверга, я покину родительский дом. Ваши
благодеяния обогатили нас. В тайну мою не посвящен никто, кроме почтенного
аббата Пирара. Я отправляюсь к нему, он нас обвенчает, а час спустя мы уже
будем на пути в Лангедок и не появимся в Париже впредь до Вашего разрешения.
Одно только заставляет сжиматься мое сердце - все это станет пищей для
пикантных анекдотов на мой счет и на Ваш. Остроты каких-нибудь глупцов,
пожалуй, заставят нашего доблестного Норбера искать ссоры с Жюльеном. А при
таких обстоятельствах - я хорошо знаю его - я буду бессильна оказать на
Жюльена какое-либо воздействие: в нем заговорит дух восставшего плебея.
Умоляю Вас на коленях, отец, придите на мое венчание в церковь аббата Пирара
в следующий четверг. Это обезвредит ехидство светских пересудов и отвратит
опасность, угрожающую жизни Вашего единственного сына и жизни моего мужа...
", и так далее, и так далее.
Это письмо повергло маркиза в необыкновенное смятение. Итак, значит,
необходимо в конце концов принять какое-то решение. Все его правила, все
привычные дружеские связи утратили для него всякое значение.
В этих исключительных обстоятельствах в нем властно заговорили все
истинно значительные черты его характера, выкованные великими потрясениями,
которые он пережил в юности. Невзгоды эмиграции сделали его фантазером.
После того как он на протяжении двух лет видел себя обладателем громадного
состояния, пожинал всякие отличия при дворе, 1790 год внезапно вверг его в
ужаснуюнищетуэмиграции.Этасуровая школа перекроила душу
двадцатидвухлетнего юноши. Он, в сущности, чувствовалсебякакбы
завоевателем, раскинувшим лагерь среди всего своего богатства; оно отнюдь не
порабощало его. Но это же самое воображение, которое уберегло его душу от
губительной отравы золота, сделало его жертвой безумной страсти - добиться
во что бы то ни стало для своей дочери громкого титула.
В продолжение последних полутора месяцев маркиз, повинуясь внезапному
капризу, вдруг решал обогатить Жюльена, бедность которого казалась ему
чем-то унизительным, позорным для него самого, маркиза де ЛаМоля, чем-то
немыслимым для супруга его дочери. Он швырял деньгами. На другой день его
воображение кидалось в другую сторону: ему казалось, что Жюльен поймет этот
немой язык расточительной щедрости, переменит имя, уедет в Америку и оттуда
напишет Матильде, что он для нее больше не существует. Г-н де ЛаМоль уже
представлял себе это письмо написанным, стараясь угадать, какое действие
может оно оказать на его дочь.
Когда все эти юношеские мечты были разрушены подлиннымписьмом
Матильды, маркиз после долгих раздумий о том, как бы ему убить Жюльена или
заставить его исчезнуть, вдруг неожиданно загорелся желанием создать ему
блестящее положение. Он даст ему имя одного из своих владений. Почему бы не
передать ему и титул? Герцог де Шон, его тесть, после того как единственный
сын его был убит в Испании, не раз уже говаривал маркизу, что он думает
передать свой титул Норберу...
"Нельзя отказать Жюльену в исключительных деловых способностях, в
редкой отваге, пожалуй, даже и в некотором блеске... - рассуждал сам с собой
маркиз. - Но в глубине этой натуры есть что-то пугающее. И такое впечатление
он производит решительно на всех, значит, действительно что-то есть. (И чем
труднее было определить это "что-то", тем больше пугало онопылкое
воображение старого маркиза.)
Моя дочь очень тонко выразила это как-то на днях (в письме, которого мы
не приводим): "Жюльен не пристал ни к одному салону, ни к какой клике". Он
не заручился против меня ни малейшей поддержкой, если я от него откажусь, он
останется без всего... Но что это - просто его неведение современного
состояния общества? Я два или три раза говорил ему: добиться какого-нибудь
положения, выдвинуться можно только при помощи салонов...
Нет, у него нет ловкости и хитрости какого-нибудь проныры, который не
упустит ни удобной минуты, ни благоприятного случая... Это характер отнюдь
не в духе Людовика XI. А с другой стороны, я вижу, что он руководится отнюдь
не возвышенными правилами. Для меня это что-то непонятное... Может быть, он
внушил себе все эти правила, чтобы не давать воли своим чувствам?
В одном можно не сомневаться: он не выносит презрения, и этим-то я и
держу его.
У него нет преклонения перед знатностью, по правде сказать, нет
никакого врожденного уважения к нам. В этом его недостаток. Но семинарская
душонка может чувствовать себя неудовлетворенной только от отсутствия денег
и жизненных благ. У него совсем другое: он ни за что в мире не позволит,
чтобы его презирали".
Прижатый к стене письмом дочери, г-н де Ла-Моль понимал, что надо на
что-то решиться. Так вот, прежде всего надо выяснить самое главное: "Не
объясняется ли дерзость Жюльена, побудившая его ухаживать за моей дочерью,
тем, что он знал, что я люблю ее больше всего на свете и что у меня сто
тысяч экю ренты?
Матильда уверяет меня в противном... Нет, дорогой господин Жюльен, я
хочу, чтобы у меня на этот счет не было ни малейшего сомнения.
Что это: настоящая любовь, неудержимая и внезапная? Илинизкое
домогательство, желание подняться повыше, создать себе блестящее положение?
Матильда весьма прозорлива, она сразу почувствовала, что это соображение
может погубить его в моих глазах, отсюда, разумеется, и это признание: она,
видите ли, полюбила его первая.
Девушка с таким гордым характером - и поверить, что она забылась до
того, чтобы делать ему откровенные авансы? Пожимать ему руку вечером в саду,
- какой ужас! Будто у нее не было сотни иных, менее непристойных способов
дать ему понять, что она его отличает?
Кто оправдывается, тот сам себя выдает; я не верю Матильде..." В этот
вечер рассуждения маркиза были много более решительны и последовательны, чем
обычно. Однако привычка взяла свое: он решил выиграть еще немного времени и
написать дочери, ибо у них теперь завязалась переписка из одной комнаты
особняка в другую. Г-н де Ла-Моль не решался спорить с Матильдой и
переубеждать ее. Он боялся, как бы это не кончилось внезапной уступкой с его
стороны.
Письмо:
"Остерегайтесь совершить еще новые глупости; вот Вам патент гусарского
поручика на имя шевалье Жюльена Сореля де Ла-Верне. Вы видите, чего я только
не делаю для него. Не спорьте со мной, не спрашивайте меня. Пусть изволит в
течение двадцати четырех часов явиться в Страсбург, где стоит его полк. Вот
вексельное письмо моему банкиру; повиноваться беспрекословно".
Любовь и радость Матильды были безграничны, она решила воспользоваться
победой и написала тотчас же:
"Господин де Ла-Верне бросился бы к Вашим ногам, не помня себя от
благодарности, если бы он только знал, что Вы для него делаете. Но при всем
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000