это было просто от нестерпимой скуки, среди которой мне приходится жить. Ах,
если бы он только знал, сколь мало они для него опасны! Какими бесцветными
они мне кажутся по сравнению с ним; и все совершенно одинаковы, точно
списаны друг с друга".
Углубившись в эти размышления и делая вид, что она очень занята, -
чтобы не вступать в разговор с матерью, которая на нее смотрела, - Матильда
рассеянно чертила карандашом в своем альбоме Один из профилей, который она
только что набросала, изумил и обрадовал ее: он был поразительно похож на
Жюльена. "Это глас провидения! Вот истинное чудо любви! - в восторге
воскликнула она. - Я, совершенно не думая об этом, нарисовала его портрет".
Она бросилась к себе в комнату, заперлась на ключ, взяла краски и
принялась усердно писать портрет Жюльена. Но у нее ничего не получалось;
профиль, который она набросала случайно, все-таки имел наибольшее сходство.
Матильда пришла в восхищение; она увидела в этом неоспоримое доказательство
великой страсти.
Она оставила свой альбом, когда уже совсем стемнело и маркиза прислала
за ней, чтобы ехать в Итальянскую оперу. Матильда думала только об одном:
хорошо бы увидать Жюльена Тогда можно будет уговорить мать, чтобы она
пригласила и его ехать с ними.
Но Жюльен не появился, и в ложе наших дам оказались только самые
заурядные личности. Во время первого акта Матильда ни на минуту не
переставала мечтать о своем возлюбленном с увлечением и страстью Но во
втором акте одна любовная ария - мелодия эта поистине была достойна Чимарозы
- поразила ее в самое сердце. Героиня оперы пела: "Я должна наказать себя за
ту беспредельную любовь, которую я чувствую к нему; я слишком люблю его!"
С той минуты как Матильда услыхала эту восхитительную арию, все в мире
исчезло для нее. С ней разговаривали - она не отвечала; мать делала ей
замечания, но она с трудом могла заставить себя взглянуть на нее Она была в
каком-то экстазе, все чувства ее были до такой степени возбуждены, что это
можно было сравнить только с теми исступленными приступами страсти, которые
в течение последних дней одолевали Жюльена. Мелодия, полная божественной
грации, на которую были положены эти слова, удивительно совпадавшие с тем,
что она переживала сама, так захватила ее, что в те минуты, когда она не
думала о самом Жюльене, она вся была поглощена ею. Благодаря своей любви к
музыке она в этот вечер стала такой, какой всегда бывала г-жа де Реналь,
когда думала о Жюльене. Рассудочная любовь, конечно, гораздо разумнее любви
истинной, но у нее бывают только редкие минуты самозабвения, она слишком
хорошо понимает себя, беспрестанно разбирается в себе, она не только не
позволяет блуждать мыслям - она и возникает не иначе, как при помощи мысли.
Вернувшись домой, Матильда, не слушая никаких уговоров г-жи де Ла-Моль,
заявила, что ей нездоровится, и до поздней ночи просидела у себя за роялем,
наигрывая эту мелодию. Она без конца напевала знаменитую кантилену, которая
ее так пленила:
Devo punirmi, devo punirmi,
Se troppo amdi, etc
Безумие, охватившее ее в эту ночь, перешло у нее в конце концов в
твердую уверенность, что она сумела преодолеть свою любовь.
Эта страничка может повредить злосчастному автору больше всех других
Найдутся ледяные души, которые будут обвинять его в непристойности. Но он
вовсе не собирается обижать юных особ, блистающих в парижских гостиных, и не
допускает мысли, что среди них найдется хотя бы одна, способная на такие
безумства, принижающие образ Матильды. Героиня моего романа есть плод
чистейшей фантазии и даже более того, - она создана фантазией вне всяких
социальных устоев, которые, безусловно позволят занять цивилизации XIX века
столь выдающееся место в ряду всех прочих столетий.
В чем, в чем, но уж никак не в недостатке благоразумия можно упрекнуть
юных девиц, составляющих украшение балов нынешней зимы.
Не думаю также, что их можно было бы обвинить в излишнем пренебрежении
к богатству, к выездам, к прекрасным поместьям и ко всему, что обеспечивает
приятное положение в свете. Все эти преимущества отнюдь не нагоняют на них
скуки, напротив, они неизменно являются для них предметом постоянных
вожделений, и если сердца их способны загораться страстью, то только к этому
единственному предмету.
И отнюдь не любовь берет под свое покровительство и ведет к успеху
молодых людей, одаренных, подобно Жюльену, кое-какими способностями; они
прилепляются накрепко, нерасторжимой хваткой к какой-нибудь клике, и когда
этой клике везет, все блага общественные сыплются на них в изобилии Горе
ученому, не принадлежащему ни к какой клике, - любой, самый ничтожный, едва
заметный его успех навлечет на него нападки, и высокая добродетель будет
торжествовать, обворовывая его. Эх, сударь мой! Роман-это зеркало, с которым
идешь по большой дороге. То оно отражает лазурь небосвода, то грязные лужи и
ухабы. Идет человек, взвалив на себя это зеркало, а вы этого человека
обвиняете в безнравственности! Его зеркало отражает грязь, а вы обвиняете
зеркало! Обвиняйте уж скорее большую дорогу с ее лужами, а еще того лучше -
дорожного смотрителя, который допускает, чтобы на дороге стояли лужи и
скапливалась грязь.
Теперь, когда мы твердо установили, что характер Матильды совершенно
немыслим в наш столь же благоразумный, сколь и добродетельный век, я уже не
так буду бояться прогневить читателя, продолжая свой рассказ о безрассудстве
этой прелестной девушки.
На следующий день она всячески искала случая, который позволил бы ей
убедиться в том, что она действительно одержала победу над своей безумной
страстью. Самое же главное заключалось в том, чтобы все делать наперекор
Жюльену; но при этом она следила за каждым его движением, за каждым его
жестом.
Жюльен был слишком несчастен, а главное, слишком потрясен, чтобы
разгадать столь сложный любовный маневр; и еще менее того он был способен
усмотреть в нем что-либо благоприятное для себя; он оказался просто-напросто
жертвой Никогда еще он не доходил до такого отчаяния; его поведение до такой
степени не согласовалось с голосом рассудка, что если бы какой-нибудь
умудренныйгоремфилософсказалему."Торопитесьвоспользоваться
обстоятельствами, которые складываются для вас благоприятно: при этой
рассудочной любви, которую мы встречаем в Париже, одно и то же настроение не
может продлиться более двух дней", - он бы его не понял. Но в каком бы
умоисступлении он ни находился, он неспособен был изменить долгу чести.
Честь обязывала его молчать, он это понимал Попросить совета, рассказать о
своих мучениях первому попавшемуся человеку было бы для него великим
счастьем, подобным тому, какое испытывает несчастный путник, когда он
посреди раскаленного зноя пустыни чувствует каплю прохладной влаги, упавшую
с неба Он сознавал эту опасность; он боялся, что, случись кому-нибудь
неосторожно обратиться к нему с расспросами, он сейчас же разразится потоком
слез; он заперся у себя в комнате.
Он видел, что Матильда долго бродила в саду, и только когда она,
наконец, ушла оттуда, он решился выйти сам; он подошел к розовому кусту, с
которого она сорвала цветок.
Вечер был темный, и он мог предаваться своему горю, не опасаясь, что
его увидят. Для него было ясно, что м-ль де Ла-Моль любит одного из этих
молодых офицеров, с которыми она только что так весело болтала... А его она
тоже любила, но теперь поняла, что он ничего не стоит.
"Да, в самом деле, какие у меня достоинства? - с чувством глубочайшего
убеждения твердил себе Жюльен - Я существо совершенно незначительное,
заурядное, в высшей степени скучное для окружающих и очень неприятное для
самого себя". Ему до смерти опротивели и все его прекрасные качества и все
то, что когда-то воодушевляло и увлекало его; и вот в таком-то состоянии,
когда воображение его как бы вывернулось наизнанку, он пытался разобраться в
жизни при помощи своего воображения. В такое заблуждение может впасть только
недюжинный человек.
Уже не раз мысль о самоубийстве соблазняла его; видение это было полно
для него глубокого очарования; это был словно блаженный отдых, чаша студеной
воды, поднесенная несчастному, который погибает в пустыне от жажды и зноя.
"Умереть, - но ведь она будет презирать меня еще больше! - воскликнул
он. - Какую память я оставлю по себе!"
Когда человеческое существо ввергнуто в такую бездну отчаяния, у него
нет иного прибежища, как только его мужество. У Жюльена не хватало
догадливости сказать себе: "Надо рискнуть!" Но вечером, глядя на окно
Матильды, он увидел сквозь ставни, как она погасила свет, он представил себе
эту очаровательную комнату, которую он видел - увы! - единственный раз в
жизни Дальше воображение его не решалось идти.
Пробило час ночи. И вот тут, услыхав бой часов, он сразу сказал себе:
"Взберусь по лестнице!"
Его словно осенило свыше, и тут же подоспело множество всяких разумных
доводов. "Ведь хуже уж ничего не может быть! - повторял он себе. Он бегом
бросился к лестнице; садовник держал ее теперь под замком на цепи. Курком
своего маленького пистолета, который он приэтомсломал,Жюльену,
проявившему в этот миг сверхчеловеческую силу, удалось разогнуть одно из
звеньев цепи, замыкавшей лестницу. Через несколько минут она уже была у него
в руках, и он подставил ее к окну Матильды.
"Ну что ж, рассердится, обрушит на меня свое презрение, пусть! Я
поцелую ее, поцелую в последний раз, а потом поднимусь ксебеи
застрелюсь... Губы мои коснутся ее щеки, перед тем как я умру!"
Он одним духом взлетел по лестнице. Вот он уже стучит в ставень. Через
несколько мгновений Матильда, услыхав стук, пытается отворить окно. Лестница
мешает. Жюльен хватается за железный крючок, который придерживает ставень,
когда тот открыт, и, тысячу раз рискуя полететь вниз головой, сильным рывком
заставляет лестницу чуть-чуть сдвинуться вбок. Матильда может теперь открыть
окно.
Он бросается в комнату ни жив, ни мертв.
- Это ты! - говорит она, падая в его объятия.
Кто мог бы описать безумную радость Жюльена? Матильда была счастлива,
пожалуй, не меньше его.
Она кляла себя, жаловалась на себя.
- Накажи меня за мою чудовищную гордость, - говорила она, обнимая его
так крепко, словно хотела задушить в своих объятиях. - Ты мой повелитель, я
твоя раба, я должна на коленях молить у тебя прощения за то, что я
взбунтовалась. - И, разомкнув объятия, она упала к его ногам. - Да, ты мой
повелитель! - говорила она, упоенная счастьем и любовью. - Властвуй надо
мною всегда, карай без пощады свою рабыню, если она вздумает бунтовать.
Через несколько мгновений, вырвавшись из его объятий, она зажигает
свечу, и Жюльену едва удается удержать ее, она непременно хочет отрезать
огромную прядь, чуть ли не половину своих волос.
- Я хочу всегда помнить о том, что я твоя служанка, и если когда-нибудь
моя омерзительная гордость снова ослепит меня, покажи мне эти волосы и
скажи: "Дело не в любви и не в том, какое чувство владеет сейчас вашей
душой; вы поклялись мне повиноваться - извольте же держать слово".
Но, пожалуй, разумней воздержаться от описания этого безумия и этого
блаженства.
Мужество Жюльена было столь же велико, сколь и его счастье.
- Мне надо уйти через окно, - сказал он Матильде, когда утренняя заря
заалела за садами на востоке на дальних дымовых трубах. - Жертва, на которую
я иду, достойна вас: я лишаю себя нескольких часов самого ослепительного
счастья, какое когда-либо вкушала душа человеческая; я приношу эту жертву
ради вашего доброго имени. Если вы можете читать в моем сердце, вы поймете,
какому насилию я себя подвергаю Будете ли вы для меня всегда такой, как в
эту минуту? Но сейчас я должен повиноваться голосу чести - это главное.
Знайте, что после первого нашего свидания подозрение пало не только на
воров. Господин де Ла-Моль приказал поставить сторожей в саду. Господин де
Круазенуа окружен шпионами; о нем известно все, каждый его шаг ночью.
- Бедняжка! - воскликнула Матильда и громко расхохоталась.
Ее мать и одна из служанок проснулись; неожиданно ее окликнули через
дверь. Жюльен поглядел на Матильду; она побледнела, резко выговаривая
горничной, а матери даже не соблаговолила ответить.
- Но если им вздумается открыть окно, они увидят лестницу! - сказал
Жюльен.
Он еще раз сжал ее в своих объятиях; бросился к лестнице и не то что
сбежал, а опрометью скатился по ней, - в следующее мгновение он уже стоял на
земле.
Две-три секунды спустя лестница лежала в липовой аллее, и честь
Матильды была спасена. Жюльен, опомнившись, увидал, что он весь в крови и
почти голый; он ободрал себе всю кожу, скользя по лестнице.
Чувство счастья, переполнявшее его, вернуло ему всю его решимость и
силу: если бы на него сейчас напало двадцать человек, он бы, не задумавшись,
бросился на них один, и это даже доставило бы ему удовольствие. К счастью,
его воинские доблести на сей раз не подверглись испытанию; он отнес лестницу
на ее прежнее место, тщательно скрепил державшую ее цепь; он позаботился
даже уничтожить следы от лестницы на грядке с экзотическими цветами под
окном Матильды.
Когда он в темноте приминал рукой рыхлую землю, чтобы убедиться, что
никаких ямок от лестницы больше нет, он почувствовал, как что-то мягко упало
ему на руки, - это была огромная прядь волос; Матильда все-таки отрезала их
и бросила ему.
Она стояла у окна.
- Это посылает тебе твоя служанка, - громко сказала она, - в знак
вечной признательности. Я отрекаюсь от своего разума-будьмоим
повелителем.
Жюльен, не помня себя, чуть было не бросился опять за лестницей, чтобы
снова подняться к ней. В конце концов благоразумие одержало верх.
Проникнуть в особняк со стороны сада было не такто просто. Ему удалось
взломать одну из дверей подвала; когда он пробрался в дом, ему пришлось,
соблюдая величайшую осторожность и стараясь производить как можно меньше
шума, взломать дверь в собственную комнату. В своем смятении он оставил в
той комнате, которую он только что так поспешно покинул, все, вплоть до
ключа от двери, он лежал в кармане его сюртука. "Только бы она догадалась
спрятать эти бренные останки", - подумал он.
Наконец усталость превозмогла его бурное счастье, и, когда уже стало
всходить солнце, он заснул глубоким сном.
Звонок к завтраку еле разбудил его; он спустился в столовую. Вскоре
появилась и Матильда. Какой блаженный миг, какая отрада для гордости
Жюльена, когда он увидел сияющие любовью глаза этой красавицы, перед которой
все преклонялись; но благоразумие его вскоре забило тревогу.
Под предлогом, что она будто бы не успела как следует причесаться,
Матильда заколола свои волосы, так что Жюльен с первого взгляда мог
убедиться, какую великую жертву она принесла отрезав для него ночью прядь
своих волос. Если бы это прелестное лицо можно было чем-нибудь испортить, то
Матильда почти добилась своего: всяправаясторонаеепрекрасных
пепельнобелокурых волос была отрезана кое-как, на полпальца от головы.
За завтраком все поведение Матильдывполнесоответствовалоее
опрометчивой выходке Можно было подумать, что ей не терпелось объявить всему
свету, какую безумную страсть питает она к Жюльену К счастью, в этот день
г-н де Ла-Моль и маркиза были чрезвычайно поглощены предстоящей раздачей
голубых лент и тем, что герцог де Шон был при этом обойден. К концу завтрака
Матильда, разговаривая с Жюльеном, вдруг назвала его "мой повелитель". Он
вспыхнул до корней волос.
Объяснялось ли это простой случайностью, или об этом позаботилась г-жа
де Ла-Моль, но в течение всего этого дня Матильда ни на минуту не оставалась
одна. Вечером, выходя из гостиной в столовую, она все же улучила момент и
шепнула Жюльену:
- Все мои планы расстроены. Вы верите, что это не уловка с моей
стороны? Мама только что распорядилась, чтобы одна из ее служанок спала у
меня в комнате.
Этот день промелькнул с молниеносной быстротой. Жюльен не помнил себя
от счастья. На другой день с семи часов утра он уже сидел в библиотеке, он
надеялся, что м-ль де Ла-Моль зайдет туда; он написал ей длиннейшее письмо.
Однако он увидел ее только много часов спустя, уже за завтраком На этот
раз она была причесана необыкновенно тщательно; при помощи каких-то чудесных
ухищрений то место, где была отхвачена прядь, было искусно скрыто. Она
взглянула на Жюльена раз или два, но вежливым и невозмутимым взором - ив
голову не могло бы прийти, что она способна назвать его "мой повелитель".
Жюльен чуть не задохнулся от удивления... Матильда почти упрекала себя
за все, что она ради него сделала.
Поразмыслив хорошенько, она пришла к заключению, что, может быть, это и
не совсем заурядный человек, но, во всяком случае, не настолько выдающийся,
чтобы стоило ради него совершать все эти безумства. А вообще говоря, она
вовсе не думала о любви; ей сегодня наскучило любить.
Что же касается Жюльена, он переживал все это, как мог бы переживать
подросток, мальчик в шестнадцать лет. Ужасное сомнение, изумление, отчаяние
терзали его попеременно в продолжение всего завтрака, который показался ему
бесконечным.
Едва только появилась возможность, не нарушая приличий, выйти из-за
стола, он бросился сломя голову на конюшню, сам оседлал свою лошадь и
поскакал куда глаза глядят: он опасался, что не удержится и опозорит себя,
обнаружив свою слабость. "Пусть сердце мое отупеет от смертельной усталости,
- думал он, носясь по Медонскому лесу. - Что я сделал, что я такое сказал,
чтобы заслужить подобную немилость?"
"Сегодня ничего не делать, ничего не говорить, - думал он, возвращаясь
домой, - быть таким же мертвецом физически, каким я чувствую себя в душе.
Жюльена больше нет, это только труп его еще содрогается".
XX
ЯПОНСКАЯ ВАЗА
Сердце его на первых порах еще не постигает всей бездны своего
несчастья - оно не столь удручено, сколько взволновано. Но постепенно, по
мере того как возвращается рассудок, оно познает всю глубину своего горя Все
радости жизни исчезают для него, оно теперь ничего не чувствует, кроме
язвящего жала отчаяния, пронзающего его. Да что говорить о физической боли!
Какая боль, ощущаемая только телом, может сравниться с этой мукой?
Жан Поль.
Позвонили к обеду; Жюльен едва успел переодеться. Он увидел Матильду в
гостиной: она уговаривала брата и г-на де Круазенуа не ездить сегодня
вечером в Сюренн к маршальше де Фервак.
Она была с ними как нельзя более очаровательна и любезна. После обеда
появились г-да де Люз, де Келюс и еще кто-то из их друзей. Казалось, м-ль де
Ла-Моль, воспылав нежной дружбой к брату, прониклась благоговейным уважением
к светским правилам и приличиям. Погода в этот вечер была чудесная, но она
настояла на том, чтобы не идти в сад: ей хотелось, чтобы никто не уходил из
гостиной, и они уселись за широкой спинкой кресла г-жи де Ла-Моль Голубой
диван снова сделался центром их маленького кружка, как это бывало зимой.
Сад вызывал у Матильды неприятное чувство или, как ей казалось, нагонял
на нее нестерпимую скуку с ним были связаны воспоминания о Жюльене.
Горе затмевает разум. Наш герой имел глупость задержаться у того самого
плетеного стульчика, на котором он когда-то пожинал столь блестящие победы.
Сегодня никто не обратился к нему, не сказал ему ни слова; его присутствия
словно не замечали. Друзья м-ль де Ла-Моль, сидевшие возле него на конце
дивана, старались нарочно повернуться к нему спиной, - так ему, по крайней
мере, казалось.
"Я в опале", - подумал он. И ему захотелось немножкопоближе
присмотреться к этим людям, которые так явно выражали ему свое презрение.
Дядюшка г-на де Люза был назначен на какую-то важную должность при
особе короля, вследствие чего этот блестящий офицер всякий раз, как вступал
с кемнибудь в разговор, считал своим долгом прежде всего сообщить следующую
пикантную подробность: его дядюшка, видите ли, изволил отбыть в семь часов в
СенКлу и рассчитывает там заночевать; это преподносилось как бы вскользь, с
самым простодушным видом, но неукоснительно всем и каждому.
Наблюдая за г-ном де Круазенуа суровым взором человека, познавшего
горе, Жюльен, заметил, что этот любезный и добросердечный молодой человек
придает огромное значение оккультным силам. Он всерьез огорчался и даже
выходил из себя, если кто-либо в его присутствии пыталсяобъяснить
какое-нибудь мало-мальски важное событие простой и естественной причиной.
"Это просто какое-то помешательство, - подумал Жюльен. - Этой чертой своего
характера он удивительно похож на императора Александра, как мне его
описывал князь Коразов". Первый год своего пребывания в Париже бедняга
Жюльен, только что вырвавшийся из семинарии, был до такой степени ослеплен
столь непривычным для него любезным обхождением этих блестящих молодых
людей, что он мог только восхищаться ими. Их настоящий облик начал более или
менее четко вырисовываться для него только теперь.
"Какую недостойную роль я здесь играю!" - внезапно подумал он. Надо
было подняться с этого плетеного стульчика и уйти как-нибудь так, чтобы это
никому не бросилось в глаза. Он пытался что-то придумать, взывал к своему
воображению, чтобы оно хоть что-нибудь подсказало, но оно было поглощено
чем-то совсем другим. Надо было порыться в памяти, но память его, надо
сознаться, мало чем могла помочь ему в этом отношении: бедняжке Жюльену еще
недоставало светских навыков; поэтому, когда он поднялся и вышел из
гостиной, у него это получилось в высшей степени неловко и привлекло к нему
всеобщее внимание. Для всех было очевидно, что он чем-то чрезвычайно
подавлен. Ведь он чуть ли не целый час проторчал здесь на положении
навязчивого приживалы, перед которым даже не считают нужным скрывать, что о
нем думают.
Однако критические наблюдения, которым он только что подверг своих
соперников, помешали ему отнестиськсвоемунесчастьютрагически:
воспоминание о том, что произошло третьего дня, поддерживало его гордость.
"Каковы бы ни были их неисчислимые преимущества передо мной, - думал он,
выходя в сад, - ни для кого из них Матильда не была тем, чем она
соблаговолила быть для меня дважды".
Но на большее его рассудительности не хватало. Он совершенно не
разбирался в характере этой своеобразной натуры, которая по воле случая
оказалась полновластной владычицей его счастья.
Весь следующий день прошел в том, что он старался довести до полного
изнеможения и себя и свою лошадь. Вечером он уже не пытался приблизиться к
голубому дивану, который Матильда не покидала и на этот раз. Он подметил,
что граф Норбер, встречаясь с ним в доме, даже не удостаивал его взглядом.
"Должно быть, ему стоит это немалых усилий, - подумал он, - ведь обычно это
такой вежливый человек".
Для Жюльена сон был бы теперь истинным счастьем. Но, несмотря на
физическую усталость, воображением его всецело владели прельстительные
воспоминания. Ему не приходило в голову, что его бесконечные прогулки верхом
по лесам в окрестностях Парижа действуют только на него самого и нимало не
задевают ни сердца, ни рассудка Матильды и что, таким образом,он
предоставляет случаю распоряжаться своей судьбой.
Ему казалось, что только одно могло бы принести ему несомненное
облегчение - это поговорить с Матильдой. Но что же мог он решиться сказать
ей?
Об этом-то он и раздумывал, сидя однажды в семь часов утра у себя в
библиотеке, как вдруг увидал входящую Матильду.
- Я знаю, сударь, вы хотите поговорить со мной.
- Боже мой! Да кто вам сказал?
- Я знаю. Не все ли равно, откуда? Если вы человек бесчестный, вы
можете погубить меня или, во всяком случае, можете попытаться сделать это.
Однако эта опасность, в которую я, признаться, не верю, не помешает мне быть
с вами вполне откровенной. Я вас больше не люблю, сударь, мое сумасшедшее
воображение обмануло меня...
Не ожидавший такого ужасного удара Жюльен, обезумев от горя и любви,
начал было в чем-то оправдываться. Что может быть нелепее? Да можно ли
оправдаться в том, что ты перестал нравиться? Но поступки его уже не
управлялись разумом. Слепой инстинкт побуждал его задержать как-нибудь этот
страшный для него приговор. Ему казалось, что, пока он говорит, еще не все
кончено. Матильда не слушала его, его голос раздражал ее, она понять не
могла, как это он осмелился перебить ее.
Нравственные угрызения и уязвленная гордость совсем замучили ее, и она
сейчас чувствовала себя не менее несчастной, чем он.Ееподавляло
невыносимое сознание, что она дала какие-то права над собой этому попику,
сыну деревенского мужика. "Это вроде того, как если бы мне пришлось
сознаться самой себе, что я влюбилась в лакея", - говорила она себе в
отчаянии, раздувая свое несчастье.
Такие дерзкие и гордые натуры отличаются способностьюмгновенно
переходить от раздражения против самих себя к неистовой злобе на окружающих,
и сорвать свою злобу в таком случае доставляет им живейшее наслаждение.
Не прошло и минуты, как м-ль де Ла-Моль уже дошла до того, что
обрушилась на Жюльена со всей силой своего уничтожающего презрения. Она была
очень умна и в совершенстве владела искусством уязвлять чужое самолюбие,
нанося ему жесточайшие раны.
Первый раз в жизни Жюльен оказался мишенью для этого блестящего ума,
подстегиваемого самой неудержимой ненавистью. Ему не только не пришло в
голову попробовать как-нибудь защититься, его неистовое воображение тотчас
же обратилось против него и заставило его презирать самого себя. Выслушивая
все эти жестокие, презрительные нападки, так тонко, такбезошибочно
рассчитанные на то, чтобы разрушить до основания все его доброе мнение о
самом себе, он думал, что Матильда не только совершенно права, но что она
еще даже щадит его.
А ей доставляло неизъяснимое наслаждение тешить свою гордость, бичуя
таким образом и его и себя за то обожание, которое она испытывала несколько
дней тому назад.
Ей не приходилось ни обдумывать, ни изобретать заново все эти колкости,
которые она теперь преподносила ему с таким удовлетворением. Она просто
повторяла все то, что уже в течение целой недели твердил в ее душе некий
голос, выступавший в защиту всего того, что восставало в ней против любви.
Каждое ее слово стократно увеличивало чудовищные муки Жюльена. Он хотел
бежать, но м-ль де Ла-Моль схватила его за руку и властно удержала.
- Соблаговолите заметить, что вы говорите очень громко, - сказал он ей.
- Вас могут услышать в соседних комнатах.
- Ну и что ж! - гордо возразила м-ль де ЛаМоль. - Кто осмелится мне
сказать, что меня слышали? Я хочу излечить раз навсегда ваше мелкое
самолюбие от тех представлений, которые оно могло составить на мой счет.
Когда, наконец, Жюльен вышел из библиотеки, он был до такой степени
изумлен, что даже не так уж сильно ощущал свое горе "Итак, она меня больше
не любит, - повторял он себе вслух, словно для того, чтобы хорошенько
уяснить свое положение. - Выходит, что она любила меня всего восемь или
десять дней, а я буду любить ее всю жизнь!
Да может ли это быть? Ведь еще несколько дней тому назад она не
занимала в моем сердце никакого места! Никакого!"
Сердце Матильды ликовало, упиваясь гордостью: вот она и порвала все,
раз навсегда! Она была необыкновенно счастлива, что ей удалось одержать
столь блестящую победу над этой, так сильно одолевшей ее слабостью. "Теперь
этот мальчишка поймет, наконец, что он не имеет и никогда не будет иметь
надо мной никакой власти". Она была до того счастлива, что в эту минуту
действительно не испытывала никакой любви.
После такой чудовищно жестокой и унизительной сцены для всякого
существа, не столь пылкого, как Жюльен, любовь была бы немыслима. Ни на
минуту не теряя самообладания и не роняя своего достоинства, м-ль де Ла-Моль
ухитрилась наговорить ему таких беспощадных и бьющих по самому сердцу вещей,
что они вполне могли показаться справедливыми даже и потом, когда он
вспоминал о них более или менее хладнокровно.
Заключение, к которому Жюльен пришел в первую минуту после этой
поразительной сцены, сводилось к тому, что Матильда - неистовая гордячка. Он
твердо верил, что между ними все кончено навсегда, и, однако, на другой
день, за завтраком, он смущался и робел. До сих пор его нельзя было
упрекнуть в такой слабости. Как в малом, так и в большом он всегда точно
знал, как ему надлежит и каконнамеренпоступить,ипоступал
соответственно.
В этот день, после завтрака, г-жа де Ла-Моль попросила его передать ей
некую бунтовщическую, но при этом весьма редкую брошюрку, которую ей сегодня
утром потихоньку принес духовник, и Жюльен, доставая ее с консоля, опрокинул
старинную голубую фарфоровую вазу, на редкость безобразную.
Госпожа де Ла-Моль, отчаянно вскрикнув, вскочила и подошла посмотреть
на осколки своей ненаглядной вазы.
- Это старинный японский фарфор, - говорила она. - Эта ваза досталась
мне от моей двоюродной бабушки, аббатисы Шельской. Голландцы преподнесли ее
в дар регенту, герцогу Орлеанскому, а он подарил ее своей дочери...
Матильда подошла вслед за матерью, очень довольная тем, что разбили эту
голубую вазу, которая казалась ей страшно уродливой. Жюльен стоял молча, и
по его виду незаметно было, что он очень сконфужен; подняв глаза, он увидел
рядом с собой м-ль де Ла-Моль.
- Эта ваза, - сказал он ей, - разбита вдребезги, уничтожена навсегда.
То же случилось с одним чувством, которое некогда владело моим сердцем. Я
прошу вас простить мне все те безумства, которые оно заставило меня
совершить.
И он вышел.
- Право, можно подумать, - сказала г-жа де ЛаМоль, когда он удалился, -
что господин Сорель очень горд и доволен тем, что он здесь натворил.
Эти слова кольнули Матильду в самое сердце.
"А ведь это правда, - подумала она,-мамаверноугадала;
действительно, это то, что он сейчас чувствует". И тут только сразу пропала
вся радость, которая до сих пор наполняла ее после вчерашней сцены. "Итак,
все кончено, - сказала она себе с видимым спокойствием. - Это будет мне
серьезным уроком. Я допустила чудовищную, унизительную ошибку, после этого
мне хватит благоразумия на всю жизнь".
"Ах, если бы то, что я сказал, было правдой! - думал Жюльен. - Почему
любовь, которую пробудила во мне эта сумасбродка, все еще терзает меня?"
А любовь эта не только не угасала, как он надеялся, а разгоралась все
сильней и сильней. "Она сумасшедшая, это верно, - говорил он себе. - Но
разве от этого она менее обаятельна? Есть ли на свете женщина красивее ее?
Все, что есть самого изысканного и утонченного, все, что только может
пленять взор, все это в таком изобилии сочетается в мадемуазель де Ла-Моль!"
И воспоминания о минувшем счастье овладевали Жюльеном и разрушали все, что с
таким трудом воздвигал его рассудок.
Тщетно разум пытается бороться с подобного рода воспоминаниями, - его
мучительные усилия лишь увеличивают их сладостное очарование.
Прошли сутки после того, как Жюльен разбил старинную японскую вазу, и
можно без преувеличения сказать: несчастнее его не было человека на свете.
XXI
СЕКРЕТНАЯ НОТА
Ибо все, что я рассказываю, я сам видел; а если, глядя на это, я в
чемлибо и обманулся, то, во всяком случае, я не обманываю вас, рассказывая
вам это.
Письмо к автору.
Маркиз позвал Жюльена к себе; г-н де Ла-Моль, казалось, помолодел:
глаза его сверкали.
- Поговорим-ка немного о вашей памяти, - сказал он Жюльену. - Говорят,
она у вас замечательная! Способны ли вы выучить наизусть четыре страницы, а
потом отправиться в Лондон и там повторить их? Но в точности, слово в слово?
Маркиз раздраженно мял в руках свежий номер "Котидьен", тщетно стараясь
скрыть необычайную серьезность, какой Жюльен никогда еще не видал у него,
даже когда дело касалось его процесса с де Фрилером.
Жюльен был уже достаточно опытен и понимал, что должен совершенно
всерьез принимать этот шутливый тон, которым с ним старались говорить.
- Вряд ли этот номер "Котидьен" достаточно занимателен, но если
господин маркиз разрешит, завтра утром я буду иметь честь прочитать его весь
наизусть.
- Как? Даже объявления?
- В точности. Не пропуская ни слова.
- Вы ручаетесь, вы мне обещаете это? - вдруг спросил маркиз с
неожиданной серьезностью.
- Да, сударь, и разве только страх нарушить обещание мог бы ослабить
мою память.
- Видите ли, я забыл вас спросить об этом вчера. Я не собираюсь
заставлять вас клясться мне, что вы никогда никому не повторите того, что
сейчас услышите, - я слишком хорошо знаю вас, чтобы оскорбить вас таким
подозрением. Я поручился за вас. Вы поедете со мной в один дом, где
соберутся двенадцать человек. Вы будете записывать в точности все, что
скажет каждый из них.
Не беспокойтесь, это будет не общий неопределенный разговор, все будут
говорить по очереди. Конечно, это не значит, что будет соблюдаться строгий
порядок, - добавил маркиз, снова переходя на легкий, шутливый тон, который
был ему так свойствен. - Пока мы будем беседовать, вы испишете страниц
двадцать, потом мы вернемся с вами домой и выкроим из этих двадцати страниц
четыре. И вот эти четыре странички вы мне прочтете завтра наизусть вместо
всего номера "Котидьен". А затем вы тотчас же уедете: вы отправитесь на
почтовых и будете разыгрывать из себя молодого человека, путешествующего
ради собственного удовольствия. Ваша задача будет состоять в том, чтобы ни
одна душа вас не заметила. Вы приедете к очень высокопоставленному лицу. Там
уже вам потребуется проявить некоторую ловкость. Дело в том, что вам надо
будет обмануть всех, кто его окружает, ибо среди его секретарей, среди слуг
его есть люди, подкупленные нашими врагами; они подстерегают наших посланцев
и стараются перехватить их. У вас будет рекомендательное письмо, но оно, в
сущности, не будет иметь никакого значения.
Как только его светлость взглянет на вас, вы вынете из кармана мои часы
- вот они, я вам даю их на время вашего путешествия. Возьмите их, чтобы они
уже были у вас, а мне отдайте ваши.
Герцог сам соизволит записать под вашу диктовку эти четыре страницы,
которые вы выучите наизусть.
Когда это будет сделано - но никак не раньше, заметьте это себе, - вы
расскажете его светлости, если ему будет угодно спросить вас, о том
заседании, на котором вы сейчас будете присутствовать.
Я думаю, в дороге вам не придется скучать, ибо между Парижем и
резиденцией министра найдется немало людей, которые почтут за счастье прист-
релить аббата Сореля. Тогда его миссия будет окончена, и полагаю, что дело
наше весьма затянется, ибо, дорогой мой, как же мы сумеем узнать о вашей
смерти? Ваше усердие не может простираться до того, чтобы самому сообщить
нам о ней.
Отправляйтесь же немедленно и купите себе костюм, - сказал маркиз,
снова переходя на серьезный тон. - Оденьтесь так, как это считалось в моде,
ну, скажем, тому назад два года. Сегодня вечером вы должны иметь вид
человека, мало заботящегося о своей внешности. А в дороге, наоборот, вы
должны быть таким, как обычно.Этовасудивляет?Явижу,что
подозрительность ваша уже угадала? Да, друг мой, одно из почтенных лиц, чью
речь вы услышите, вполне способно сообщить кое-кому некоторые сведения, а
потом вас отлично могут попотчевать опиумом на каком-нибудь гостеприимном
постоялом дворе, где вы остановитесь поужинать.
- Уж лучше дать тридцать лье крюку, - сказал Жюльен, - и не ехать
прямой дорогой. Я полагаю, речь идет о Риме...
У маркиза сделался такой надменный и недовольный вид, какого Жюльен не
видал у него со времени Бре-ле-о.
- Об этом, сударь, вы узнаете, когда я сочту уместным сообщить вам это.
Я не люблю вопросов.
- Это был не вопрос, - горячо возразил Жюльен. - Клянусь вам, сударь, я
просто думал вслух, я искал про себя наиболее безопасный путь.
- Да, похоже на то, что ваши мысли витали где-то очень далеко. Не
забывайте, что посланник, да еще в ваши годы, ни в коем случае не должен
производить впечатление, что он посягает на чье-то доверие.
Жюльен был чрезвычайно смущен - действительно, он сглупил.Его
самолюбие пыталось найти оправдание и не находило его.
- И учтите еще, - добавил г-н де Ла-Моль, - что стоит только человеку
сделать глупость, как он пытается тотчас же сослаться на свои добрые
намерения.
Час спустя Жюльен уже стоял в передней маркиза; вид у него был весьма
приниженный; на нем был старомодный костюм с галстуком сомнительной белизны,
он был похож на забитого сельского учителя.
Увидя его, маркиз расхохотался, и только после этого Жюльен получил
полное прощение.
"Уж если и этот юноша предаст меня, - думал г-н де Ла-Моль, - то кому
можно довериться? А когда действуешь, неизбежно приходится кому-нибудь
доверяться. У моего сына и у его достойных друзей такой же закваски, как он,
смелости и верности хватило бы на сто тысяч человек: если бы пришлось
драться, они бы пали на ступенях трона и способны были бы на все... но
только не на то, что необходимо в данную минуту. Черт побери, да разве среди
них найдется хоть один, который мог бы выучить наизусть четыре страницы
текста и проехать сотню лье, не попавшись? Норбер сумеет пойти на смерть,
как и его предки, но ведь на это способен и любой рекрут..?"
И маркиз впал в глубокую задумчивость. "Да и на смерть пойти, пожалуй,
этот Сорель тоже сумеет не хуже его", - подумал он и вздохнул.
- Ну, едем, - сказал маркиз, словно пытаясь отогнать неприятную мысль.
- Сударь, - сказал Жюльен, - покуда мне поправляли этот костюм, я
выучил наизусть первую страницу сегодняшнего номера "Котидьен".
Маркиз взял газету, и Жюльен прочел на память все, не сбившись ни в
одном слове. "Превосходно, - сказал себе маркиз, который в этот вечер
сделался сущим дипломатом. - По крайней мере юноша не замечает улиц, по
которым мы едем".
Они вошли в большую, довольно невзрачного вида гостиную, частью
отделанную деревянными панелями, а местами обитую зеленым бархатом. Посреди-
не комнаты хмурый лакей расставлял большой обеденный стол, который затем под
его руками превратился в письменный при помощи громадного зеленого сукна,
испещренного чернильными пятнами, - рухляди, вытащенной из какого-нибудь
министерства.
Хозяин дома был высоченный, необыкновенно тучный человек; имя его ни
разу не произносилось; Жюльен нашел, что своей физиономией и красноречием он
похож на человека, который всецело поглощен своим пищеварением.
По знаку маркиза Жюльен примостился в самом конце стола. Дабы соблюсти
подобающий вид, он принялся чинить перья. Украдкой он насчитал семь
собеседников, однако он видел только спины их. Двое из них, казалось,
держали себя с г-ном де Ла-Молем как равные, остальные обращались к нему
более или менее почтительно.
Вошел без доклада еще какой-то господин. "Странно! - подумал Жюльен. -
Здесь даже не докладывают о том, кто входит. Или эта мера предосторожности
ради моей особы?" Все поднялись с мест, приветствуя вошедшего. У него были
те же весьма почетные ордена, как и у тех троих, кто уже присутствовал в
гостиной. Говорили совсем тихо. Жюльен мог судитьоновоприбывшем,
руководясь только чертами его лица и его фигурой. Он был низенький,
коренастый, краснощекий, в его поблескивающих глазках нельзя было прочесть
ничего, кроме злости дикого кабана.
Появившаяся почти немедленно вслед за ним другая особа, совсем иного
вида, сразу отвлекла внимание Жюльена. Это был очень высокий, чрезвычайно
худой человек; на нем было надето три или четыре жилета. Взгляд у него был
благожелательный, манеры учтивые.
"Вылитый епископ Безансонский", - подумал Жюльен. Человек этот был
духовного звания; ему можно было дать лет пятьдесят - пятьдесят пять, и вид
у него был поистине святоотческий.
Вошел молодой епископ Агдский, и на лице его изобразилось крайнее
удивление, когда он, обводя взглядом присутствующих, наткнулся на Жюльена.
Он ни разу не говорил с ним со времени крестного хода в Бре-ле-о. Его
удивленный взгляд смутил и рассердил Жюльена. "Ну, что это! - говорил он
себе. - Неужели то, что я знаю человека, вечно будет для меня камнем
преткновения? Все эти важные особы, которых я никогда в жизни не видал,
нисколько меня не смущают, а взгляд этого молодого епископа леденит меня.
Надо сознаться, я действительно какое-то ужасно странное и несчастное
существо".
Небольшой человек с чрезвычайно черной шевелюрой шумно вошел в гостиную
и заговорил сразу, едва показавшись в дверях: лицо у него было желтое, он
немного смахивал на сумасшедшего. Как только появился этот невыносимый
болтун, гости стали сходиться кучками, по-видимому, для того, чтобы спастись
от неприятности слушать его.
Удаляясь от камина, группы беседующих постепенно приближалиськ
дальнему концу стола, где сидел Жюльен. Положение его становилось все более
и более затруднительным, ибо в конце концов какие бы усилия он ни прилагал,
он не мог не слышать, и, как ни мал был его опыт, он, конечно, понимал всю
важность того, о чем здесь говорили безо всяких обиняков; а уж, несомненно,
все эти высокопоставленные особы, которых он здесь видел, были весьма
заинтересованы в том, чтобы все это осталось в глубокой тайне!
Жюльен уже очинил по крайней мере десятка два перьев, хоть и старался
делать это как можно медленней; прикрывать свое замешательство при помощи
этого занятия больше не было возможности. Тщетно он пытался уловить
какое-нибудь приказание в глазах г-на де Ла-Моля; маркиз забыл о нем.
"То, что я делаю, совершенно нелепо, - рассуждал Жюльен, продолжая
чинить перья, - но эти люди со столь заурядными физиономиями, которые, по
собственному ли почину или будучи кем-то уполномочены, замышляют такие дела,
должны быть весьма и весьма настороже. В моем злосчастном взгляде, наверно,
сквозят недоумение и недостаток почтительности, и это, разумеется, должно их
раздражать. А если я буду все время сидеть, опустив глаза, у меня будет
такой вид, будто я стараюсь не пропустить ни одного их слова".
Его замешательство дошло до крайних пределов; он слышалвесьма
удивительные речи.
XXII
ПРЕНИЯ
Республика! Нынче на одного человека, готового пожертвовать всем ради
общего блага, приходятся тысячи тысяч, миллионы таких, которым нет дела ни
до чего, кроме собственного удовольствия и тщеславия. В Париже человека
судят по его выезду, а отнюдь не по его достоинствам.
Наполеон. "Мемориал св. Елены".
Стремительно вошедший лакей возгласил: "Господин герцог ***".
- Замолчи, любезный, ты просто глуп, - сказал герцог, входя.
Он так хорошо произнес это и с таким величием, что Жюльену невольно
пришло на ум, что искусство одернуть лакея и есть истинное призвание сей
знатной особы. Жюльен поднял глаза и тотчас же опустил их. Его мнение о
новоприбывшем оказалось до такой степени верным, что он испугался, как бы
его взгляд не выдал этой дерзкой догадки.
Герцогу на вид было лет пятьдесят; одет он был истинным франтом и
выступал, словно заводная кукла. У него была узкая голова, большой нос,
резко очерченное и выпяченное вперед неподвижное лицо;труднобыло
вообразить себе более аристократическую и вместе с тем более незначительную
физиономию. С его появлением заседание немедленно открылось.
Голос г-на де Ла-Моля внезапно прервал физиогномические наблюдения
Жюльена.
- Представляю вам господина аббата Сореля, - сказал маркиз. - Он
наделен изумительной памятью; всего лишь час назад я сообщил ему о том, что,
быть может, ему выпадет честь удостоиться высокой миссии, и он, дабы
показать свою память, выучил наизусть всю первую страницу "Котидьен".
- А-а! Сообщения из-за границы этого бедняги Н., - промолвил хозяин
дома.
Он поспешно схватил газету и, состроив какую-то нелепую мину, ибо
старался придать себе внушительный вид, поглядел на Жюльена. - Прошу вас,
сударь, - сказал он.
Наступило глубокое молчание, все глаза устремились на Жюльена; он
отвечал так хорошо, что после двадцати строк герцог прервал его, промолвив:
- Довольно.
Маленький человечек с кабаньим взглядом сел застол.Онбыл
председателем, ибо едва только он уселся на свое место, он указал Жюльену на
ломберный столик и знаком предложил придвинуть его ксебе.Жюльен
расположился за этим столиком со своими письменными принадлежностями. Он
насчитал двенадцать человек за зеленой скатертью.
- Господин Сорель, - сказал герцог, - подите пока в соседнюю комнату;
вас позовут.
У хозяина дома вдруг сделался крайне озабоченный вид.
- Ставни не закрыли, - сказал он вполголоса своему соседу. - В окна
смотреть незачем! - довольно глупо крикнул он Жюльену.
"Ну, вот я и попал, по меньшей мере, в заговорщики, - подумал Жюльен. -
Хорошо еще, что этот заговор не из тех, которые прямиком ведут на Гревскую
площадь. Но если бы даже и грозила такая опасность, я должен пойти на это и
даже на большее ради маркиза. Я был бы счастлив загладить как-нибудь те
огорчения, которые могут причинить ему в будущем мои безрассудства!"
И, задумавшись о своих безрассудствах и о своем горе, он в то же время
внимательно оглядывался по сторонам, и все, что он видел здесь, прочно
запечатлевалось в его памяти. И тут только он припомнил, что маркиз не
сказал лакею названия улицы, а распорядился нанять фиакр, чего никогда еще
не бывало.
Жюльен долгое время был предоставлен своим размышлениям. Он сидел в
гостиной, обтянутой красным бархатом с широкими золототкаными галунами. На
высоком столике стояло большое распятие из слоновой кости, а на камине
лежала книга "О папе" г-на де Местра, с золотым обрезом и в великолепном
переплете. Жюльен раскрыл ее, чтобы не иметь вида человека, который
подслушивает. Разговор в соседней комнате временами шел очень громко.
Наконец дверь отворилась, и его позвали.
- Имейте в виду, господа, - сказал председатель, - что с этой минуты мы
говорим перед лицом герцога ***. Этот господин, - промолвил он, показывая на
Жюльена, - молодой священнослужитель, вполне преданный нашему святому делу,
и он с помощью своей изумительной памяти перескажет без труда слово в слово
весь наш разговор.
- Слово принадлежит вам, сударь, - сказал он, делая пригласительный
жест в сторону особы с святоотческим видом, облаченной в три или четыре
жилета.
Жюльен подумал, что естественнее было бы назвать по имени этого
господина в жилетах. Он взял бумагу и принялся старательно записывать.
(Здесь автор имел в виду поставить целую страницу точек.
- Это будет совершенно неуместно, - заявил издатель, - а для такого
легкомысленного произведения неуместные выдумки просто зарез.
- Политика, - возражал автор, - это камень на шее литературы; не
пройдет и полгода, как он потопит литературное произведение. Политика средь
вымыслов фантазии - это все равно, что выстрел из пистолета среди концерта:
душераздирающий звук, но при этом безо всякой выразительности. Он не
гармонирует ни с какими инструментами. Политика насмерть разобидит одну
половину моих читателей, а другой половине покажется скучной, ибо то, что
они читали сегодня утром в газете, было куда интереснее и острее...
- Если ваши действующие лица не говорят о политике, - сказал издатель,
- значит, это не французы тысяча восемьсот тридцатого года и книга ваша
отнюдь не является зеркалом, как вы изволили заявить...)
Протокол Жюльена занял двадцать шесть страниц; вот краткое изложение
его, хотя и довольно бледное, ибо пришлось, как это всегда делается в
подобных случаях, выпустить разные курьезы, изобилие коихмоглобы
оттолкнуть или показаться неправдоподобным (см. "Газет де трибюно").
Человек в жилетах и с святоотческим видом (возможно, это был епископ)
часто улыбался, и тогда глаза его, затененные полуопущенными ресницами,
загорались странным блеском, а взглядегоказалсяуженестоль
нерешительным, как обычно. Этот господин, которому было предложено первому
говорить пред лицом герцога ("но какой же это герцог?" - подумал Жюльен),
по-видимому, с целью изложить общее мнение и выступить, так сказать, в роли
всеобщего поверенного, обнаружил,какпоказалосьЖюльену,какую-то
неуверенность, отсутствие определенных выводов, в чем так часто обвиняют
судейское сословие. Впоследствии, во время обсуждения, герцог не преминул
поставить ему это на вид.
После нескольких фраз душеспасительного и назидательного характера
человек в жилетах сказал:
- Благородная Англия, руководимая великим человеком,бессмертным
Питтом, израсходовала сорокмиллиардовфранков,дабыпротивостоять
революции. Если собрание разрешит, я позволю себе высказать откровенно некую
печальную мысль; я бы сказал, что Англия недостаточно понимала, что с таким
человек, как Бонапарт, - тем паче если ему ничего не могли противопоставить,
кроме благих намерений, - добиться решительных результатов можно было только
путем частных...
- Ах, опять восхваление убийств! - тревожным тоном сказал хозяин дома.
- Избавьте нас, сделайте милость, от ваших сентиментальных наставлений!
- раздраженно воскликнул председатель, и его кабаньи глазки загорелись
свирепым огнем. - Продолжайте! - сказал он человеку в жилетах.
Щеки и лоб председателя побагровели.
- Благородная Англия, - продолжал докладчик, - ныне раздавлена. Каждый
англичанин, раньше чем он заплатит за хлеб свой, должен сперва оплатить
проценты за те сорок миллиардов, которые пошли на борьбу с якобинцами. Питта
у нее уже нет.
- У нее есть герцог Веллингтон! - произнес человек в военном мундире, с
весьма внушительным видом.
- Умоляю, господа, спокойствие! - вскричал председатель. - Если опять
начнутся споры, то зачем мы вызвали господина Сореля?
- Известно, что вы, сударь, одержимы великими идеями, - колко заметил
герцог, кинув взгляд на военного, бывшего наполеоновского генерала. Жюльен
понял, что в этих словах заключался какой-то намек личного характера, весьма
оскорбительный. Все улыбнулись; генерал-перебежчик явно кипел от ярости.
- Питта больше нет, господа, - снова заговорил докладчик унылым тоном
человека, отчаявшегося вразумить своих слушателей. - Да если бы и нашелся в
Англии новый Питт, нельзя обмануть целый народ два раза подряд одним и тем
же способом.
- Вот поэтому-то генерал-завоеватель, второй Бонапарт, нынеуже
немыслим во Франции! - воскликнул, снова перебивая его, военный.
На этот раз ни председатель, ни герцог не решились рассердиться, хотя
Жюльен и видел по их глазам, что они едва сдерживаются. Они опустили глаза,
и герцог вздохнул так, чтобы все это заметили.
Но докладчик на этот раз обиделся.
- Мне не дают договорить, - сказал он запальчиво, внезапно отбрасывая
ту улыбчивую учтивость и осторожность, которые, как полагал Жюльен, являлись
подлинным выражением его нрава, - мне не дают договорить, никто не желает
принимать во внимание тех усилий, которые я кладу на то, чтобы не задеть
ничьих ушей, какой бы длины они ни были. Так вот, господа, я буду краток.
И я вам скажу попросту: у Англии сейчас гроша нет, чтобы помочь благому
делу. Вернись сейчас сам Питт, и он при всей своей гениальности не смог бы
одурачить мелких английских собственников, ибо им прекрасно известно, что
одна короткая Ватерлооская кампания обошлась им в миллиард франков. Так как
от меня требуют ясности, - продолжал докладчик, все более воодушевляясь, -
то я вам прямо скажу: помогайте себе сами, потому что у Англии нет ни одной
гинеи к вашим услугам, а когда Англия не может платить, то Австрия, Россия и
Пруссия, у которых сколько угодно храбрости и ни гроша денег, не могут
выдержать более одной или двух кампаний против Франции.
Можно надеяться, что молодые солдаты, которых наберут якобинцы, будут
разбиты в первой кампании, даже, быть может, во второй, но что касается
третьей, то пусть я окажусь революционером в ваших предубежденных глазах, -
в третьей кампании вы увидите солдат тысяча семьсот девяносто четвертого
года, которые уже перестали быть деревенскими рекрутами тысяча семьсот
девяносто второго года.
Тут его прервали возгласы с трех или четырех мест сразу.
- Сударь, - сказал председатель Жюльену, - подите в соседнюю комнату и
перепишите набело начало протокола, который вы вели.
Жюльен ушел с немалым сожалением. Докладчик только что затронул
некоторые предполагаемые возможности, которые были предметом постоянных раз-
мышлений Жюльена.
"Боятся, как бы я их на смех не поднял", - подумал он.
Когда его позвали снова, г-н де Ла-Моль говорил торжественным тоном,
показавшимся Жюльену очень забавным, ибо он хорошо знал маркиза.
- ...Да, господа, и вот именно об этом-то несчастном народе и можно
сказать:
Кем быть ему, чурбаном или богом? "Он будет богом!" - восклицает
баснописец. Но это из ваших уст, господа, надлежит нам услышать эти великие,
проникновенные слова. Начните и действуйте сами, и славная Франция явится
снова почти такой же, какой сделали ее наши предки и какой мы еще видели ее
своими глазами перед кончиной Людовика XVI.
Англия, по крайней мере ее благородные лорды, так же как и мы,
ненавидит подлое якобинство; без английского золота Россия, Австрия и
Пруссия не в состоянии дать более двух-трех сражений. Но разве этого
достаточно, чтобы привести к столь счастливой оккупации, как та, которую так
глупо упустил господин де Ришелье в тысяча восемьсот семнадцатом году? Я
этого не думаю.
Тут кто-то попытался прервать его, но попытку эту пресекло поднявшееся
со всех сторон шиканье. Прервать пытался опять все тот же бывший генерал
императорской армии: он мечтал о голубой ленте и рассчитывал занять видное
место среди составителей секретной ноты.
- Нет, я этого не думаю, - повторил г-н де ЛаМоль после того, как
смятение улеглось, причем он так резко, с такой уверенной дерзостью
подчеркнул это "я", что Жюльен пришел в восторг.
"Вот это правильный ход! - думал он, и перо его летало по бумаге, почти
не отставая от речи маркиза. - Одно слово, сказанное так, как надо, и г-н де
ЛаМоль сводит на нет двадцать кампаний, проделанных этим перебежчиком".
- И не только на чужеземцев следует нам рассчитывать, - продолжал
маркиз самым невозмутимым тоном, - в наших надеждах на новую военную
оккупацию. Вся эта молодежь, которая пишет зажигательные статейки в "Глоб",
может вам дать три-четыре тысячи молодых командиров, среди коих, возможно,
найдутся и Клебер, и Гош, и Журдан, и Пишегрю, только далеко не такой
благонамеренный на сей раз.
- Мы не позаботились создать ему славу, - сказал председатель. -
Следовало бы увековечить его имя.
- Необходимо, наконец, добиться, чтобы во Франции было две партии, -
продолжал г-н де Ла-Моль, - но чтобы это были две партии не только по имени,
а две совершенно четкие, резко разграниченные партии. Установим, кого надо
раздавить. С одной стороны, журналисты,избиратели,корочеговоря,
общественное мнение; молодежь и все, кто ею восхищается. Пока они себе
кружат головы собственным пустословием, мы, господа, пользуемся великим
преимуществом: мы распоряжаемся бюджетом.
Тут его опять перебили.
- Вы, сударь, - обратился г-н де Ла-Моль к перебившему его, и при этом
с удивительным спокойствием и крайним высокомерием, - вы, если вас задевает
мое выражение, не распоряжаетесь бюджетом, а просто пожираете сорок тысяч
франков государственного бюджета плюс восемьдесят тысяч,которыевы
получаете по цивильному листу.
Хорошо, сударь, раз вы меня к этому вынуждаете, я позволю себе, не
стесняясь, привести в пример вас. Подобно вашим благородным предкам, которые
пошли за Людовиком Святым в крестовый поход, вы за эти сто двадцать тысяч
франков должны были бы выставить нам, по крайней мере, один полк, - да что я
говорю, хотя бы одну роту, ну, полроты, или пусть это будет хоть пятьдесят
человек, готовых сражаться и преданных правому делу на жизнь и на смерть. А
что же у вас? Одни лакеи, которые, случись бунт, вам же и зададут страху.
Трон, церковь, дворянство - все это может завтра же рухнуть, господа,
если вы не позаботитесь создать в каждом департаменте вооруженные отряды из
пятисот преданных людей, я говорю преданных не только со всей французской
доблестью, но и со всей испанской стойкостью.
Половина этих людей должна состоять из наших сыновей, наших племянников
- словом, из родовитого дворянства. И каждый из них должен иметь при себе не
пустого болтуна-мещанина, готового нацепить на себя трехцветную кокарду,
если повторится тысяча восемьсот пятнадцатый год,-нет,простого
крестьянского парня, простодушного, чистосердечного, вроде Кателино. Наш
дворянин будет его наставником, а всего лучше, если возможно, чтобы это был
его молочный брат. Пусть каждый из нас отдаст пятую долю своих доходов,
чтобы создать в каждом департаменте этакий маленький преданный отряд из
пятисот человек. Тогда можно смело рассчитывать на иностранную оккупацию.
Никогда чужеземный солдат не дойдет даже до Дижона, если он не будет уверен,
что в каждом департаменте он найдет пять сотен вооруженных друзей.
Иностранные короли до тех пор не будут вас слушать, пока вы не заявите
им, что у вас есть двадцать тысяч дворян, готовых взяться за оружие для
того, чтобы распахнуть перед ними ворота Франции. Это тяжкая повинность,
скажете вы. Но, господа, только такой ценой мы спасем наши головы. Между
свободой печати и нашим существованием, как дворян, идет борьба не на жизнь,
а на смерть. Становитесь заводчиками либо крестьянами или беритесь за ружье.
Можете робеть, если вам угодно, но не будьте глупы, откройте глаза.
"Стройтесь в батальоны - вот что я вам скажу словами якобинской
песенки, и тогда найдется какой-нибудь великодушный Густав-Адольф, который,
видя неминуемую опасность, угрожающую монархическим основам, бросится за три
сотни лье от своих владений и сделает для вас то, что сделал Густав для
протестантских князей. Или вам угодно заниматься разговорами и сидеть сложа
руки? Пройдет пятьдесят лет, и в Европе будут только одни президенты
республик и ни одного короля. А вместе с этими шестью буквами: К-О-Р-О-Л-Ь -
будут стерты с лица земли и служители церкви и дворяне. Вот мы тогда и
полюбуемся, как останутся одни кандидаты, заискивающиепереднизким
большинством.
Можно сколько угодно разглагольствовать о том, что во Франции сейчас
нет популярного генерала, всем известного и всеми любимого, что армия наша
созидалась в целях защиты престола, тогда как в любом австрийском или
прусском полку найдется человек пятьдесят унтеров, понюхавших пороху. Двести
тысяч молодых людей из мелкой буржуазии бредят войной.
- Не достаточно ли этих горьких истин? - чванно произнесла некая важная
особа, по-видимому, занимавшая весьма видное место среди духовной иерархии,
ибо г-н де Ла-Моль, вместо того, чтобы рассердиться, улыбнулся на его слова,
что Жюльену показалось весьма знаменательным.
- Достаточно горьких истин, хорошо, сделаем выводы, господа: человеку,
которому необходимо отнять гангренозную ногу, бесполезно было бы уверять
своего хирурга, что эта больная нога совершенно здорова. Простите меня, если
я позволю себе так выразиться, господа: благородный герцог *** - наш хирург.
"Ну, вот, наконец-то заветное слово сказано, - подумал Жюльен, -
значит, нынче ночью я помчусь прямехонько в..?"
XXIII
ДУХОВЕНСТВО, ЛЕСА, СВОБОДА
Основной закон для всего существующего - это уцелеть, выжить. Вы сеете
плевелы и надеетесь взрастить хлебные колосья.
Макиавелли.
Важная персона продолжала свою речь; видно было, что это человек
осведомленный; Жюльену очень понравилась мягкая, сдержанная убедительность,
с которой он излагал свои великие истины:
1. У Англии не найдется для нас ни одной гинеи, там сейчас в моде
экономия и Юм. Никто, даже их святые, не дадут нам денег, а господин Брум
поднимет нас на смех
2. Больше чем на две кампании венценосцы Европы не рискнут пойти без
английского золота, а двух кампаний мало, чтобы раздавить мелкую буржуазию.
3. Необходимо создать во Франции вооруженную партию,безчего
монархические элементы Европы не отважатся даже и на эти две кампании.
А четвертый пункт, который я позволю себе вам представить как нечто
совершенно бесспорное, заключается вот в чем:
Немыслимо создать вооруженную партию во Франции без помощи духовенства.
Я вам прямо это говорю, господа, и сейчас вам это докажу. Надо все
предоставить духовенству. Находясь денно и нощно при исполнении своих
обязанностей, руководимое высокодостойными людьми, кои ограждены от всяких
бурь, ибо обитель их за триста лье от ваших границ...
- А-а! Рим, Рим! - воскликнул хозяин дома.
- Да, сударь, Рим! - гордо повторил кардинал - В каких бы шуточках ни
изощрялись на этот счет в дни вашей юности, когда подобное остроумие было в
моде, я говорю вам во всеуслышание, в тысяча восемьсот тридцатом году, одно
только духовенство, руководимое Римом, сумеет найти доступ к сердцу простого
народа.
Пятьдесят тысяч священников повторяют одни и те же слова в день,
указанный их владыками, и народ, который в конце концов и дает вам солдат,
восчувствует глас своих пастырей сильнее, нежели всякое витийство мирян...
(Этот личный выпад вызвал ропот среди собравшихся.)
- Духовенство обладает силой, превосходящей вашу, - снова заговорил
кардинал, возвышая голос, - все шаги, которые вы делали, дабы достичь
основной цели - создать во Франции вооруженную партию, - были сделаны
нами...
Тут последовали факты... Кто роздал восемьдесят тысяч ружей в Вандее?..
И так далее, и так далее.
- Пока духовенство не получит обратно своих лесов, оно ничего не в
состоянии сделать. Стоит только начаться войне, министр финансов предпишет
агентам за отсутствием средств выплачивать жалованье только приходским
священникам. Ведь Франция, в сущности, - неверующая страна, и она любит
воевать. Кто бы ни преподнес ей войну, он будет популярен вдвойне, ибо
воевать - значит, выражаясь на площадном языке, заставить иезуитов пухнуть с
голоду; воевать - значит избавить гордых французов от угрозы иноземного
нашествия.
Кардинала слушали благосклонно.
- Следовало бы еще, - добавил он, - чтобы господин де Нерваль оставил
министерство, ибо имя его вызывает излишнее раздражение.
Тут все повскакали с мест и заговорили разом "Сейчас меня опять
вышлют", - подумал Жюльен; но даже сам осмотрительный председатель забыл о
присутствии и существовании Жюльена.
Все взоры устремились на человека, которого Жюльен сразу узнал. Это был
г-н де Нерваль, премьер-министр; он видел его на бале у герцога де Реца.
Смятение достигло апогея, как принято выражаться в газетах по поводу
парламентских заседаний. Прошло добрых четверть часа, пока,наконец,
восстановилась относительная тишина.
Тогда поднялся г-н де Нерваль и, наподобие апостола, начал вещать.
- Я далек от того, чтобы утверждать, - начал он каким-то необыкновенным
голосом, - что я вовсе не Дорожу постом министра.
Мне указывают, господа, будто имя мое умножает силыякобинцев,
восстанавливая против нас множество умеренных. Я охотно ушел бы, но пути
господни дано знать немногим. А мне, - добавил он, глядя в упор на
кардинала, - надлежит выполнить то, что мне предназначено. Глас небесный
изрек мне: "Либо ты сложишь голову на эшафоте, либо восстановишь во Франции
монархию и низведешь Палаты на то место, какое занимал парламент при
Людовике XV". И я это сделаю, господа.
Он умолк и сел; наступила мертвая тишина.
"Хороший актер!" - подумал Жюльен. Он ошибался, как всегда, приписывая
людям, по своему обыкновению, гораздо больше ума, чем у них было на самом
деле. Воодушевленный спорами сегодняшнего бурного вечера, а еще того более
искренностью выступавших ораторов, г-н де Нерваль в эту минуту всей душой
верил в свое предназначение. Этот человек, обладавший большим мужеством,
отнюдь не отличался умом.
В тишине, воцарившейся после знаменательной фразы "Я это сделаю",
пробило полночь. Жюльену почудилось в этом бое часов что-то величественное и
зловещее. Он был взволнован.
Прения вскоре возобновились с удвоенной силой, а главное-с
непостижимой откровенностью. "Эти люди в конце концов меня отравят, -
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000