дипломата по образцу Меттерниха.
Лейтенант 96-го полка растолковал Жюльену, что заставлять так долго
дожидаться после того, как ты швыряешь человеку визитную карточку в лицо, -
это еще новое оскорбление, и Жюльен вошел к г-ну де Бовуази с весьма
решительным видом. У него было намерение держать себя вызывающе, но в то же
время ему хотелось соблюсти хороший тон.
Однако он был до того поражен мягкими манерами г-на де Бовуази, его
сдержанным и вместе с тем важным и самодовольным видом, бесподобным
изяществом окружающей обстановки, что у него сразу пропало желание быть
дерзким. Это был не тот человек, с которым он имел дело накануне Он был так
удивлен, увидав перед собой вместо вчерашнего грубияна, которого рассчитывал
встретить, столь элегантную особу, что не мог выговорить ни слова. Он молча
протянул ему одну из карточек, которые ему швырнули вчера.
- Это действительно мое имя, - сказал молодой дипломат, которому черный
костюм Жюльена в столь ранний час не внушал особенного уважения. - Но я,
право, не понимаю, клянусь честью...
Какой-то особый оттенок, с которым он произнес эти последние слова,
рассердил Жюльена.
- Я пришел, чтобы драться с вами, сударь!
И он коротко изложил ему всю историю.
Господин Шарль де Бовуази после зрелого размышления, в общем, остался
удовлетворен покроем черного костюма Жюльена. "Это от Штауба, совершенно
ясно, - говорил он себе, слушая его рассказ. - Жилет выбран с большим
вкусом, и ботинки недурны, но, с другой стороны, черный костюм с раннего
утра! Ах, да, это чтобы не быть мишенью для пули!" - наконец догадался
кавалер де Бовуази.
Едва только он нашел это объяснение, он стал отменно вежлив и дальше
уже держал себя с Жюльеном почти как равный с равным. Беседа продолжалась
долго, дело было довольно щекотливое, но в конце концов Жюльен не мог
спорить против очевидности. Этот молодой человек с безупречными манерами не
имел ничего общего с той грубой личностью, которая оскорбила его накануне.
Жюльену чрезвычайно не хотелось уходить ни с чем, поэтому он затягивал
объяснение. Он наблюдал за самодовольной физиономией шевалье де Бовуази,
который не преминул назвать себя в разговоре этим титулом, задетый тем, что
Жюльен называл его просто "сударь".
Жюльен любовался его важностью, к которой примешивался какой-то оттенок
легкой кичливости, не покидавшей его ни на минуту. Он удивлялся его странной
манере двигать языком, произнося слова... Но в конце концов по всем этом не
было ни малейшего основания для ссоры.
Юный дипломат с величайшей учтивостью выразил свою готовность драться,
но отставной лейтенант 96-го полка, который просидел битый час, раздвинув
ноги, упершись руками в бедра и выставив локти, заявил, что его друг г-н
Сорель отнюдь не способен вступать с человеком в ссору на прусский манер
только изза того, что у этого человека украли его визитные карточки.
Жюльен вышел из дома шевалье де Бовуази в отвратительнейшем настроении.
Карета шевалье ожидала его во дворе перед крыльцом Нечаянно подняв глаза,
Жюльен узнал в кучере, сидевшем на козлах, своего вчерашнего оскорбителя.
Едва он его увидел, он мигом схватил его за полу длинного кафтана,
сбросил с козел и осыпал ударами хлыста. Двое лакеев бросились на выручку
своего товарища и обрушились на Жюльена с кулаками, но он тотчас же выхватил
свой маленький пистолет и стал стрелять; они сразу обратились в бегство. Все
это было делом одной минуты.
Шевалье де Бовуази, спускаясь по лестнице с восхитительно важным видом,
повторял своим барственным голосом, внушительно оттеняя каждое слово: "Что
такое? Что такое?" Несомненно, он был заинтересован до крайности, но его
дипломатическая важность не позволяла ему обнаружить свое любопытство. Когда
он узнал, в чем дело, эта торжественная важность на его лице постепенно
уступила место выражению шутливого хладнокровия, которое никогда не должно
покидать лица дипломата.
Лейтенант 96-го понял, что г-ну де Бовуази самому не терпится драться;
он тоже решил сделать дипломатический ход, дабы сохранить за своим другом
преимущество инициативы.
- Ну, тут уж имеется явное основание для дуэли! - вскричал он.
- Да, я полагаю, вполне достаточное, - сказал дипломат - Выгнать этого
мошенника! - сказал он лакеям. - Пусть кто-нибудь другой сядет на его место.
Открыли дверцу: шевалье непременно желал оказать любезность своему
противнику и его секунданту. Они отправились к другу г-на де Бовуази, и тот
указал подходящее для дуэли место. Дорогой они очень мило беседовали. Только
дипломат выглядел несколько странно в своем шлафроке.
"Хоть это и очень знатные господа, - думал Жюльен, - но они совсем не
такие скучные, как те особы, что являются на обеды к господину де Ла-Молю.
Они позволяют себе отступать от благопристойности". Разговоршело
танцовщицах, которые понравились публике во вчерашнем балете. Господа эти
беспрестанно намекали на какие-то пикантные истории, которых ни Жюльен, ни
его секундант, лейтенант 96-го, не знали. Жюльен был не такой глупец, чтобы
притворяться осведомленным: он совершенно непринужденно признался в своем
невежестве. Такое чистосердечие очень понравилось другушевалье;он
рассказал Жюльену эти истории со всеми подробностями и весьма забавно.
Одно обстоятельство чрезвычайно удивило Жюльена. На какой-то улице
карета их задержалась на минутку из-за того, что там шли работы по
сооружению временного алтаря для религиозной процессии в честь праздника
тела господня. Дипломат и его приятель позволили себе по этому поводу
несколько шуток: здешний кюре, по их словам, был родным сыном архиепископа.
Никогда в доме маркиза де Ла-Моля, претендовавшего на титул герцога, никто
не осмелился бы произнести что-либо подобное.
Дуэль закончилась в одну минуту: Жюльен получил пулю в руку, ему
сделали перевязку из носовых платков, смоченных водкой, и шевалье де Бовуази
весьма вежливо попросил у Жюльена позволения доставить его домой в той самой
карете, которая привезла их сюда. Когда Жюльен назвал особняк де Ла-Моля,
юный дипломат и его друг переглянулись. Фиакр Жюльена стоял тут же, но
разговор с этими господами казался ему много более занимательным, нежели
речи бравого лейтенанта 96-го полка.
"Бог мой! Так вот это и есть дуэль? Только и всего? - думал Жюльен. -
Какое счастье, что я все-таки поймал этого кучера! Как бы я мучился, если бы
мне пришлось перенести еще и это оскорбление в кафе!" Приятная беседа почти
не прерывалась во все время пути И тут Жюльен понял, что дипломатическое
притворство в иных случаях тоже бывает полезно.
"Значит, скука вовсе не есть нечто неотъемлемое в разговоре знатных
людей, - рассуждал он про себя. - Ведь вот они подшучивают над крестным
ходом, не стесняются рассказывать весьма скабрезные анекдоты, да еще с
такими живописными подробностями. Им не хватает разве что рассуждений о
высокой политике, но этот недостаток вполне искупается изяществом речи и
удивительной точностью выражений". Жюльен чувствовал пылкую симпатию к этим
молодым людям. "Как был бы я счастлив, если бы мог встречаться с ними
почаще!"
Едва они расстались, шевалье де Бовуази поспешил навести справки о
Жюльене; они оказались не блестящими.
Ему было весьма любопытно узнать, с кем он имел дело, прилично ли
нанести ему визит. Те немногие сведения, которые ему удалось раздобыть, были
отнюдь не обнадеживающими.
- Это ужасно! - сказал он своему секунданту. - Мыслимое ли дело -
признаться, что я дрался с простым письмоводителем господина де Ла-Моля, да
еще из-за того, что мой кучер украл мои визитные карточки!
- Можно не сомневаться, что это покажется смешным.
И в тот же вечер шевалье де Бовуази и его друг поспешили рассказать
всем, что этот г-н Сорель, кстати сказать, очень милый молодой человек, -
побочный сын близкого друга маркиза де Ла-Моля. Этой истории поверили без
всяких затруднений. После того, как факт был установлен, юный дипломат и его
друг соблаговолили нанести несколько визитов Жюльену за те две недели,
которые он провел в своей комнате. Жюльен признался им, что он за всю свою
жизнь был только один раз в Опере.
- Но это немыслимо, - сказали они ему. - Ведь только туда и стоит
ходить. Надо непременно, чтобы первый ваш выход был на "Графа Ори".
В Опере кавалер де Бовуази представил его знаменитому певцу Джеронимо,
пользовавшемуся в то время громадным успехом.
Жюльен чуть что не влюбился в шевалье: эта смесь самоуважения и
какой-то таинственной важности и фатовства в молодом человеке приводила его
в восторг. Так, например, кавалер немного заикался потому только, что он
имел честь часто встречаться с одним важным вельможей, страдавшим этим
недостатком. Никогда еще Жюльену не приходилось видеть, чтобы в одном
существе соединялись такие забавные странности с совершенством манер,
которому бедный провинциал может только пытаться подражать.
Его видели в Опере с шевалье де Бовуази, и это знакомство заставило
заговорить о нем.
- Итак, - сказал ему однажды г-н де Ла-Моль, - оказывается, вы побочный
сын богатого дворянина из Франш-Конте, моего близкого друга?
Маркиз оборвал Жюльена, когда тот попытался уверить его, что он
совершенно неповинен в распространении этого слуха.
- Господин де Бовуази не желал, чтобы говорили, что он дрался с сыном
плотника.
- Знаю, знаю, - сказал г-н де Ла-Моль. - Теперь дело за мной. Я должен
упрочить эту легенду, - она для меня удобна. Я попрошу вас об одном
одолжении, это отнимет каких-нибудь полчаса вашеговремени.Вдни
спектаклей, в половине двенадцатого вечера, присутствуйте в вестибюле при
разъезде светского общества. Я иногда замечаю у вас кое-какие провинциальные
замашки, от которых вам надо избавиться. К тому же вам не помешает знать в
лицо наших крупных сановников, к которым мне, может быть, придет надобность
послать вас с каким-нибудь поручением. Зайдите в театральную кассу, чтобы
они вас гам знали. Вам заказан постоянный пропуск.
VII
ПРИСТУП ПОДАГРЫ
И я получил повышение не потому, что заслужил его, и потому, что у
патрона разыгралась подагра.
Бертолотти.
Быть может, читателя удивляет этот непринужденный и чуть ли не
дружеский тон: ведь мы забыли сказать, что маркиз уже полтора месяца не
выходил из дому, потому что у него разыгралась подагра.
Мадемуазель де Ла-Моль и ее мать уехали в Гиер к матери маркиза. Граф
Норбер заходил к своему отцу редко, на минутку в день. Они были в
превосходных отношениях, но им не о чем было говорить друг с другом. Г-н де
Ла-Моль, вынужденный довольствоваться обществом одного Жюльена, был крайне
удивлен, обнаружив у него какие-то мысли. Он заставлял его читать себе вслух
газеты. Вскоре юный секретарь уже сам был в состоянии выбирать интересные
места. Была одна новая газета, которую маркиз ненавидел: он поклялся, что
никогда не будет ее читать, и каждый день говорил о ней. Жюльен смеялся.
Возмущаясь нынешним временем, маркиз заставлял Жюльена читать себе Тита
Ливия: импровизированный перевод прямо с латинского текста забавлял его.
Как-то раз маркиз обратился к нему с той преувеличенной учтивостью,
которая теперь нередко раздражала Жюльена.
- Разрешите мне, дорогой мой Сорель, - сказал он, - поднести вам в
подарок синий фрак. Когда вам вздумается надеть его и зайти ко мне, я буду
считать, что вы младший брат графа де Реца, то есть сын моего друга, старого
герцога.
Жюльен не совсем понял, что, собственно, это должно означать, но в тот
же вечер явился к маркизу в синем фраке. Маркиз держался с ним, как с
равным. Жюльен обладал душой, способной оценить истинную вежливость, но он
не имел ни малейшего представления об ее оттенках. До этой прихоти маркиза
он готов был поклясться, что большей любезности, чем та, которую ему
оказывал маркиз, проявить нельзя. "Вот замечательный талант!" - невольно
подумал Жюльен, когда он поднялся, собираясь уходить, и маркиз стал
извиняться перед ним, что не в состоянии проводить его из-за своей подагры.
Эта странная фантазия заставила задуматься Жюльена. "А не насмехается
ли он надо мной? - спрашивал он себя Он отправился посоветоваться к аббату
Пирару, но тот, будучи много менее вежлив, чем маркиз, ничего не сказал ему,
а только фыркнул в ответ и заговорил о чем-то другом На другой день Жюльен с
утра явился к маркизу в черном костюме со своей папкой и письмами, которые
надо было подписать. Тот его принял постарому Вечером, когда он пришел в
синем фраке, его приветствовали совсем иным тоном, с точно такой же
учтивостью, как накануне.
- Если вы не слишком скучаете, навещая по своей доброте бедного
больного старика, - сказал ему маркиз, - вы могли бы доставить ему
удовольствие, рассказывая о всяких маленьких происшествиях из вашей жизни,
но только откровенно и не думая ни о чем, кроме того, чтобы рассказ
получился ясный и занимательный. Ибо надо уметь развлекаться, - продолжал
маркиз. - В сущности, это единственное, что есть в жизни. Человек не может
спасать мне каждый день жизнь на войне или дарить каждый день по миллиону,
но вот если бы здесь, около моего кресла, был Ривароль, он бы каждый день
избавлял меня на час от мучений и скуки. Я очень часто виделся с ним в
Гамбурге, во время эмиграции.
И маркиз рассказал Жюльену несколько анекдотических случаев касательно
Ривароля и гамбуржцев, которые сходились вчетвером,чтобыразгадать
какую-нибудь его остроту.
Господин де Ла-Моль, вынужденный довольствоваться обществом юного
аббатика, хотел как-нибудь расшевелить его. Ему удалось задеть гордость
Жюльена. Жюльен, поскольку от него хотели правды, решил говорить обо всем и
умолчал только о двух вещах: о своем фанатическом обожании некоего имени,
которое приводило маркиза в ярость, и о полном своем неверии, ибо это не
очень шло к будущему кюре. Его маленькая стычка с шевалье де Бовуази
пришлась здесь очень кстати Маркиз хохотал до слез над сценой с кучером,
осыпавшим Жюльена площадной бранью в кафе на улице Сент-Оноре. Это было
время полной откровенности между патроном и его подчиненным.
Г-на де Ла-Моля заинтересовал этот своеобразный характер. Сначала он
поощрял чудачества Жюльена, ибо они забавляли его, однако вскоре ему
показалосьболеезанятнымпотихонькуисправлятькое-какиеложные
представления этого молодого человека. "Другие провинциалы, приехав в Париж,
умиляются решительно всему, - рассуждал маркиз, - а этот все презирает У них
избыток восторженности, а ему как раз этого-то и недостает, и вот глупцы
принимают его за глупца".
Приступ подагры затянулся из-за сильных холодов и продлился несколько
месяцев.
"Ведь привязываются же люди к хорошенькой болонке, - убеждал себя
маркиз. - Чего же мне стыдиться, если я привязался к этому аббатику? Это
своеобразная натура. Я обращаюсь с ним, как с сыном, - ну и что же? Что тут
такого непристойного? Эта фантазия, если она продлится" будет мне стоить
одного бриллианта стоимостью в пятьсот луидоров в моем завещании".
Теперь, когда маркиз хорошо узнал твердый характер юноши, которому он
оказывал покровительство, не проходило дня, чтобы он не поручал ему
какого-нибудь нового дела.
Жюльен с ужасом замечал, что этот важный вельможа дает ему иной раз до
одному и тому же делу совершенно противоречивые распоряжения.
Это могло поставить Жюльена в весьма неприятное положение. Он завел
обычай, приходя к маркизу с делами, приносить с собою книгу, куда он
записывал его распоряжения, а маркиз ставил под ними свои инициалы. Затем
Жюльен завел писца, который переписывал решения по каждому делу в особую
книгу и туда же вносил копии всех писем.
Сперва эта затея показалась маркизу чрезвычайно нелегкой и скучной. Но
не прошло и двух месяцев, как он убедился во всех ее преимуществах. Жюльен
предложил ему взять еще счетовода из банка, чтобы вести двойную бухгалтерию
по всем приходам и расходам земельных владений, которые были поручены
надзору Жюльена.
Все эти мероприятия настолько прояснили для маркиза состояние его
собственных дел, что он мог теперь доставить себе удовольствие пускать свои
средства в оборот, не прибегая к помощи подставного лица, бессовестно
обворовывавшего его.
- Возьмите себе три тысячи франков, - сказал он однажды своему юному
министру.
- Сударь, это может навлечь на меня клевету.
- Так что же вам нужно? - спросил с неудовольствием маркиз.
- Чтобы вы соблаговолили принять определенное решение и вписали его
собственной рукой в книгу. И тогда это решение предоставит мне три тысячи
франков А кстати сказать, это аббат Пирар подал мысль завести все это
счетоводство.
Маркиз со скучающей миной маркиза де Монкада, выслушивающего отчет
своего интенданта г-на Пуассона, записал свое решение.
По вечерам, когда Жюльен появлялся в синем фраке, о делах никогда не
заходило и речи. Милости маркиза были столь лестны для вечно страдающего
самолюбия нашего героя, что он вскоре невольно почувствовал чтото вроде
привязанности к этому любезному старику. Это не значит, что Жюльен оказался
чувствительным в том смысле, в каком это понимают в Париже, но он вовсе не
был истуканом, а после смерти старого штаб-лекаря никто больше не говорил с
ним с такой добротой Он с удивлением замечал, что маркиз старается щадить
его самолюбие с такой любезной предусмотрительностью, какой он никогда не
наблюдал у старого лекаря И он, наконец, пришел к заключению, что лекарь
гордился своим крестом много больше, чем маркиз своей синей лентой. Отец
маркиза был большим вельможей.
Однажды в конце утренней аудиенции, когда Жюльен был в черном костюме и
они занимались делами, он сумел чем-то позабавить маркиза; тот задержал его
на целых два часа и хотел непременно заставить его принять несколько
банковых билетов, которые ему только что принес с биржи его агент.
- Надеюсь, господин маркиз, что я не преступлю пределовмоего
глубочайшего уважения к вам, если попрошу у вас позволения сказать слово.
- Говорите, друг мой.
- Я покорнейше прошу господина маркиза позволить мне отказаться от
этого дара. Он предназначается отнюдь не человеку в черном костюме и
совершенно испортит ту непринужденность обращения, которая столь милостиво
разрешается человеку в синем фраке.
Жюльен весьма почтительно поклонился и, не взглянув на маркиза, вышел
из комнаты.
Этот поступок показался маркизу забавным. Вечером он рассказал о нем
аббату Пирару.
- Я должен вам, наконец, кое в чем признаться, мой дорогой аббат. Мне
известно происхождение Жюльена, и я разрешаю вам не держать в тайне то, что
я вам доверил.
"Его поведение сегодня утром было поистине благородно, - думал маркиз.
- Так вот я и дам ему благородное происхождение".
Прошло еще некоторое время, и маркиз, наконец, стал выходить.
- Поезжайте, поживите месяца два в Лондоне, - сказал он Жюльену. -
Нарочные и прочие курьеры будут привозить вам мою корреспонденцию с моими
пометками. Вы будете составлять ответы и отсылать мне их, вкладывая каждое
письмо в ответное. Я подсчитал, что запоздание составит не более пяти дней.
Сидя в почтовой карете по дороге в Кале, Жюльен от всей души изумлялся
пустяковым поручениям, ради которых его посылали в эту якобы деловую
поездку.
Не будем говорить, с каким чувством ненависти и чуть ли не ужаса ступил
он на английскую землю. Его безумная страсть к Наполеону известна читателю.
В каждом офицере он видел сэра Хедсона Лоу, в каждом сановнике - лорда
Бетхерста, того самого, что учинял все эти гнусности на Святой Елене и
получил в награду за это министерский портфель на десять лет.
В Лондоне он, наконец, постиг, что значит истинно светское фатовство.
Он познакомился с молодыми русскими сановниками, которые посвятили его в эти
тонкости.
- Вы, дорогой Сорель, предопределены самой судьбой, - говорили они ему.
- Вас сама природа наделила этим холодным лицом, - то, что называется за
тридевять земель от переживаемых вами чувств, - то есть именно тем, что мы
так стараемся изобразить.
- Вы не понимаете своего века, - говорил ему князь Коразов. - Делайте
всегда обратное тому, что от вас ожидают. Это, почестисказать,
единственный закон нашего времени. Не будьте ни глупцом, ни притворщиком,
ибо тогда от вас будут ждать либо глупостей, либо притворства, и заповедь
будет нарушена.
Жюльен покрыл себя истинной славой в гостиной герцога де Фиц-Фока,
который пригласил его к обеду, равно как и князя Коразова. Обеда дожидались
целый час. Среди двадцати человек приглашенных Жюльен держал себя так, что
молодые секретари лондонских посольств вспоминают об этом и до сих пор.
Выражение его лица было поистине бесподобно.
Ему хотелось во что бы то ни стало, несмотря на шуточки своих
приятелей-денди, повидать знаменитого Филиппа Вена, единственного философа,
которого имела Англия после Локка. Он нашел его в тюрьме за решеткой,
отбывающим седьмой год своего заключения. "Аристократия в этой стране не
склоняв шутить, - подумал Жюльен. - Мало того, что Вена упрятали в тюрьму,
его еще опозорили, втоптали в грязь и прочее".
Вен был в отличном настроении: ярость аристократов потешала его. "Вот
единственный веселый человек, которого я видел в Англии", - сказал себе
Жюльен, выходя из тюрьмы.
"Нет для тиранов идеи полезнее, чем идея бога!" - сказал ему Вен.
Мы не будем излагать его философскую систему, ибо это система циника.
Когда Жюльен вернулся из Англии, г-н де Ла-Моль спросил его:
- Чем вы можете меня порадовать, какие приятные впечатления вывезли вы
из Англии?
Жюльен молчал.
- Ну, приятные или неприятные, но хоть какие-нибудь впечатления вы
вывезли оттуда? - нетерпеливо повторил маркиз.
- Primo, - сказал Жюльен, - самый рассудительный англичанин становится
на час в день умалишенным: к нему является демон самоубийства, который и
есть бог этой страны.
Secundo, разум и гений теряют примерно около двадцати пяти процентов
своей ценности, высаживаясь в Англии.
Teriio, нет ничего на свете более прекрасного, удивительногои
трогательного, чем английский пейзаж.
- А теперь моя очередь, - сказал маркиз. - Primo, зачем это вы на балу
у русского посланника изволили говорить, что во Франции есть триста тысяч
юношей, которые страстно жаждут войны? Вы думаете, это лестно для государей?
- Никак не угадаешь, что надо сказать, когда говоришь с нашими великими
дипломатами, - отвечал Жюльен. - У них просто страсть какая-то заводить
серьезные разговоры Так вот, если придерживаться общих мест и газетных
истин, прослывешь глупцом. Если же вы позволите себе преподнести что-нибудь
новенькое и похожее на правду, они изумляются, не знают, что отвечать, а на
другой день, в семь часов утра, вам сообщают через первого секретаря
посольства, что вы вели себя непристойно.
- Недурно, - рассмеявшись, сказал маркиз. - Но вот что, господин
глубокий мыслитель, держу пари, что вы так-таки и не догадались, зачем вы
ездили в Англию.
- Прошу прощения, - отвечал Жюльен, - я ездил туда для того, чтобы раз
в неделю обедать у посла его величества, самого учтивого человека в мире.
- Вы ездили вот за этим орденом, - сказал маркиз. - У меня нет
намерения заставить вар расстаться с вашим черным костюмом, но я привык к
более занятному тону беседы, которого я держусь с человеком в синем фраке.
Впредь до нового распоряжения прошу вас хорошенько уяснить себе следующее:
когда я буду видеть на вас этот орден, вы будете для меня младшим сыном
моего друга герцога де Реца, состоящим, хоть он о том и не ведает, уже
полгода на дипломатической службе. И заметьте, - добавил маркиз очень
серьезным тоном, резко обрывая попытки изъявления благодарности, - я вовсе
не хочу, чтобы вы изменяли вашему званию. Это вечное заблуждение и несчастье
как для покровителя, так и для того, кто пользуется этим покровительством.
Когда мои тяжбы надоедят вам или я найду, что вы больше мне не подходите, я
вам достану хороший приход, скажем такой, как у нашего друга аббата Пирара,
и ничего более, - прибавил маркиз очень сухо.
Этот орден успокоил, наконец, гордость Жюльена; он стал много более
разговорчивым, не так часто чувствовал себя оскорбленным и не принимал на
свой счет всякие словечки, может быть, и действительно не совсем учтивые,
если в них разобраться, но которые в оживленной беседе легко могут вырваться
у всякого.
Благодаря этому ордену он удостоился чести весьма необычного посещения:
к нему явился с визитом г-н барон де Вально, который приехал в Париж
принести министру благодарность за свой титул и столковаться с ним кое о
чем. Его собирались назначить мэром города Верьера вместо г-на де Реналя.
Жюльен чуть не хохотал про себя, когда г-н Вально по секрету сообщил
ему, что г-н де Реналь, оказывается, был якобинцем и что это только совсем
недавно открылось. Дело было в том, что на предстоящих перевыборах в палату
депутатов новоиспеченный барон выдвигался кандидатом от министерства, а в
большойизбирательнойколлегии департамента, в действительности
ультрароялистской, г-на де Реналя выдвигали либералы.
Тщетно Жюльен пытался узнать хоть что-нибудь о г-же де Реналь: барон,
вероятно, припомнил их былое соперничество и не обмолвился о ней ни словом.
Он завершил свой визит тем, что попросил у Жюльена голос его отца на
предстоящих выборах. Жюльен обещал написать отцу.
- Вам следовало бы, господин шевалье, представить меня господину
маркизу де Ла-Молю.
"И правда, следовало бы, - подумал Жюльен. - Но такого мошенника!?"
- Правду сказать, - отвечал он, - я слишком маленький человек в
особняке де Ла-Моль, чтобы брать на себя смелость представлять кого-нибудь.
Жюльен рассказывал маркизу обо всем. Вечером он рассказал ему о
желании, которое выразил Вально, а также обо всех его проделках и фокусах,
начиная с 1814 года.
- Вы не только представите мне завтра же этого нового барона, - весьма
внушительно сказал ему г-н де Ла-Моль, - но еще пригласите его обедать на
послезавтра. Это будет один из наших новых префектов.
- В таком случае, - холодно промолвил Жюльен, - я прошу у вас место
директора дома призрения для моего отца.
- Превосходно, - ответил маркиз, вдруг развеселившись, - согласен. Я,
признаться, опасался нравоучений. Вы, я вижу, исправляетесь.
Господин Вально сообщил Жюльену, что управляющий лотерейной конторой в
Верьере недавно скончался: Жюльену показалось забавным предоставить это
место г-ну де Шолену, тому старому кретину, чье прошение он когда-то
подобрал на полу в комнате г-на де Ла-Моля. Маркиз от души хохотал над этим
прошением, которое Жюльен процитировал ему, когда принес на подпись письмо к
министру финансов по поводу этого места.
Едва только г-н де Шолен был назначен, Жюльену стало известно, что
депутация от департамента уже ходатайствовала о предоставлении этого места
г-ну Гро, знаменитому математику. Этот благородный человек располагал всего
лишь тысячью четырьмястами франками ренты и ежегодно отдавал из них шестьсот
франков семье покойного управляющего этой конторы,дабыпомочьей
прокормиться.
Жюльен был изумлен тем, что он сделал. А эта семья покойного? Чем же
они теперь будут жить? Сердце его сжалось при этой мысли. "Пустяки! - сказал
он себе. - Мало ли мне предстоит совершить всяких несправедливостей, если я
хочу преуспеть? Надобудеттольконаучитьсяприкрыватьвсеэто
прочувствованными фразами. Бедный господин Гро! Вот кто поистине заслужил
орден. А получил его я, и мне надлежит действовать в духе правительства,
которое соизволило мне его пожаловать".
VIII
КАКОЕ ОТЛИЧИЕ ВЫДЕЛЯЕТ ЧЕЛОВЕКА?
- Твоя вода не освежает меня, - сказал истомленный жаждой джинн.
- А ведь это самый прохладный колодец во всем Диар-Бекире.
Пеллико.
Как-то раз Жюльен возвратился из поездки в прелестное имение Вилькье на
берегу Сены, которому г-н де Ла-Моль уделял некоторое внимание, ибо это было
единственное из всех его владений, принадлежавшее некогда знаменитому
Бонифасу де Ла-Молю. Он застал дома маркизу и ее дочь, которые только что
приехали с Гиерских островов.
Жюльен теперь был настоящий денди и вполне овладел искусством жить в
Париже. Он держался с м-ль де Ла-Моль с изысканной холодностью. У него,
казалось, не сохранилось и тени воспоминания о тех давно минувших днях,
когда она потешалась, расспрашивая, как это он так ловко свалился с лошади.
Мадемуазель де Ла-Моль нашла, что он очень вырос и побледнел. В его
фигуре, в манере держаться теперь уже не было ничего провинциального, а вот
в манере говорить что-то было не совсем так: в его разговоре все еще
чувствовалось слишком много серьезности, положительности. Впрочем, невзирая
на эти разумные свойства и благодаря присущей ему гордости, это не
производило впечатления подчиненности; чувствовалось только, что он все еще
слишком многому придает значение. Однако сразу можно было сказать, что этот
человек не отступится от того, что он говорит.
- Ему не хватает легкости, а не ума, - сказала както м-ль де Ла-Моль
отцу, пошучивая с ним по поводу ордена, который он раздобыл Жюльену. - Мой
брат просит его у вас полтора года. А ведь он де Ла-Моль!..
- Да, но Жюльен способен проявить неожиданную находчивость. А уж этого
никогда не случалось с де Ла-Молем, о котором вы говорите.
Доложили о приходе герцога де Реца.
Матильду вдруг одолела непреодолимая зевота; стоило ей только его
увидеть, как она сразу почувствовала, что опять видит все ту же старинную
золоченую мебель, все тех же неизменных завсегдатаев отцовской гостиной. И
она представила себе невыносимо скучное существование, котороеопять
начнется для нее в Париже. А на Гиерских островах она скучала о Париже!
"И ведь мне всего девятнадцать лет! - думала она. - Самый счастливый
возраст, как говорится в этом хламе с золотыми обрезами". Она поглядела на
десяток новеньких томиков стихов, скопившихся на консоле в гостиной за время
ее путешествия в Прованс. На свою беду, она была много умнее всех этих
господ де Круазенуа, де Келюсов, де Люзов и прочих своих друзей. Она
представила себе все, что они будут говорить ей о прекрасном небе Прованса,
о поэзии, о блаженном Юге и так далее, и так далее.
Ее прекрасные глаза, в которых застыла беспредельная скука и, хуже
того, полная безнадежность найти хоть какую-нибудь радость, остановились на
Жюльене. Этот по крайней мере был не совсем такой, как все остальные.
- Господин Сорель, - сказала она отрывистым, нетерпеливым тоном, каким
говорят молодые женщины высшего круга и в котором нет решительно ничего
женственного, - вы будете сегодня вечером на бале у господина де Реца?
- Мадемуазель, я не имел чести быть представленным господину герцогу
(можно было подумать, что эти слова и титулраздиралиротэтому
гордецу-провинциалу).
- Он поручил моему брату привезти вас к нему. Так вот, если вы там
будете, вы расскажете мне подробно об этом имении в Вилькье: мы подумываем,
не поехать ли туда весной. Мне хочется знать, пригоден ли замок для жилья и
так ли хороши окрестности, как говорят. Ведь слава часто бываети
незаслуженной.
Жюльен не отвечал.
- Приезжайте на бал вместе с братом, - добавила она очень сухо.
Жюльен почтительно поклонился. "Итак, даже на бале я обязан отдавать
отчеты всем членам этой семьи. Однако ведь мне как раз и платят за то, что я
управляю их делами". Его раздражение добавило к этому: "Бог их знает, не
попаду ли я еще впросак, сказав дочке что-нибудь такое, что не будет
совпадать с планами отца, сына и маменьки. Ведь это настоящий двор
самодержавного властителя. Здесь надо быть полным ничтожеством, а вместе с
тем не давать никому повода для жалоб".
"Вот уж не нравится мне эта долговязая девица, - подумал он, провожая
взглядом м-ль де Ла-Моль, которую позвала мать, пожелавшая представить ее
какимто дамам, своим приятельницам. - И как она старается превзойти все
моды: платье у нее совсем сползает с плеч... Она еще бледнее, чем была до
своего путешествия... А волосы совсем бесцветные, до того белые... прямо,
можно сказать, просвечивают насквозь... А сколько высокомерия в ее манере
здороваться, в этом взгляде, - скажите, какие царственные жесты!"
М-ль де Ла-Моль окликнула своего брата в ту минуту, когда он выходил из
гостиной.
Граф Норбер подошел к Жюльену.
- Дорогой мой Сорель, - сказал он ему, - где мне вас поймать в полночь,
чтобы нам с вами поехать на бал к господину де Рецу? Он мне поручил
непременно привезти вас.
- Я очень хорошо знаю, кому я обязан столь великой милостью, - отвечал
Жюльен, кланяясь чуть ли не до земли.
Вежливый и даже предупредительный тон Норбера не давал повода для
придирок дурному настроению Жюльена, и он придрался к собственному ответу на
это любезное приглашение. Ему померещился в нем оттенок низости.
Приехав вечером на бал, он был поражен необычайным великолепием
особняка де Реца. Двор, куда въезжали экипажи, был словно шатер: над ним был
натянут громадный тент из алого тика в золотых звездах; это было просто
изумительно. А под шатром весь двор был превращен в настоящий лес из
апельсиновых деревьев и олеандров в цвету. Кадки этих деревьев были зарыты
так глубоко, что казалось, деревья растут из земли. Дорога, по которой
подъезжали экипажи, была усыпана песком.
Все это, вместе взятое, показалось нашему провинциалу чем-то поистине
необычайным. Он не имел ни малейшего представления о подобной роскоши; его
потрясенное воображение мигом унеслось за тысячи лье от всяких мрачных
мыслей. В карете, когда они ехали на бал, Норбер весело болтал, а Жюльену
все представлялось в черном свете, но едва только въехали во двор, они
поменялись ролями.
Внимание Норбера привлекали главным образом какие-то мелочи, на которые
посреди всего этого великолепия, очевидно, не обратили внимания. Он оценивал
стоимость каждой затеи, и Жюльен видел, что по мере того как общий итог
возрастал, его спутника начинало разбиратьнечтовродезавистии
раздражения.
А Жюльен вошел в первую залу, где уже начались танцы, очарованный,
восхищенный и чуть ли не оробевший от этих слишком сильных ощущений. Все
стремились к дверям второй залы, и там образовалась такая толпа, что
пробиться не было возможности. Эта вторая зала была убрана в стиле
гренадской Альгамбры.
- Царица бала! Бесспорно, нельзя не согласиться, - произнес какой-то
молодой человек с усиками, чье плечо довольно крепко упиралось в грудь
Жюльена.
- Мадемуазель Фурмон, которая всю эту зиму была у наспервой
красавицей, - откликнулся его сосед, - чувствует, что ей придется отступить
на второе место Посмотри, какой у нее странный вид.
- Да, все усилия прилагает, чтобы понравиться Смотри, какая прелестная
улыбка, вот сейчас, когда она идет в кадрили. Клянусь честью, неподражаемо.
- А мадемуазель де Ла-Моль и виду не подает, что ее радует эта победа,
которую она отлично сознает Можно подумать, что она боится понравиться тому,
с кем говорит.
- Великолепно! Вот истинное искусство пленять.
Жюльен тщетно силился разглядеть Матильду семь или восемь мужчин, все
гораздо выше его, окружали эту обольстительницу.
- А ведь в этой благородной сдержанности тоже немало кокетства, -
промолвил молодой человек с усиками.
- А эти громадные голубые глаза, как медленно они опускаются в тот
самый момент, когда кажется, что они уже вот-вот себя выдадут! - подхватил
сосед. - Нет, честное слово, ничего искусней и вообразить нельзя!
- Погляди, как рядом с ней красавица Фурмон стала вдруг какой-то совсем
неприметной, - сказал третий.
- Этот сдержанный вид словно говорит вам, сколько радости я подарила бы
вам, будь вы человеком, достойным меня!
- Но кто может быть достоин божественной Матильды? - сказал первый. -
Разве какой-нибудь принц королевской крови, статный красавец, умник, герой,
отличившийся в войне, и при всем том не старше двадцати лет.
- Побочный сын русского императора А чтобы сделать его достойным такого
брака, его пожалуют во владетельные князья. А может быть, просто-напросто
граф Талер, хоть он и похож на наряженного крестьянина?
В дверях стало просторней, и Жюльен мог войти.
"Уж если она кажется этим куклам такой замечательной, стоит рассмотреть
ее хорошенько, - подумал он. - По крайней мере буду хоть знать, в чем
заключается совершенство, по мнению этих людей".
Он стал искать ее глазами, и в эту минуту Матильда взглянула на него.
"Мои обязанности призывают меня", - сказал себе Жюльен; но хоть он и
выразился гак, он не почувствовал никакой досады. Любопытство заставляло его
двигаться вперед не без чувства удовольствия, а сильно обнаженные плечи
Матильды мгновенно увеличили это удовольствие, что, признаться, было отнюдь
не лестно для его самолюбия. "Ее красота, - подумал он, - это красота
юности". Пятеро или шестеро молодых людей, среди которых Жюльен узнал и тех,
что беседовали между собою в дверях, находились между ним и ею.
- Вы, сударь, были здесь всю зиму, - сказала она ему. - Не правда ли,
это самый прелестный бал за весь сезон?
Он ничего не ответил.
- Эта кадриль Кулона, по-моему, просто восхитительна, и наши дамы
танцуют ее бесподобно.
Молодые люди обернулись, чтобы увидеть счастливца, от которого так
настойчиво добивались ответа. Но ответ не заключал в себеникакого
поощрения.
- Вряд ли я могу быть хорошим судьей, мадемуазель. Я провожу жизнь за
письменным столом. Я в первый раз присутствую на таком блестящем бале.
Молодые люди с усиками были явно скандализованы.
- Вы мудрец, господин Сорель, - последовало в ответ заметно оживившимся
тоном. - Вы глядите на все эти балы, на все эти праздники, как философ, как
ЖанЖак Руссо. Эти безумства вас удивляют, но ничуть не пленяют.
Одно словечко в этой фразе внезапно потушило воображение Жюльена и
сразу изгнало из его сердца всякое самообольщение. Губы его сложились в
презрительную усмешку; быть может, это получилось несколькочересчур
подчеркнуто.
- Жан-Жак Руссо, - отвечал он, - на мой взгляд, просто глупец, когда он
берется судить о высшем свете. Он не понимал его и стремился к нему душой
лакеявыскочки.
- Он написал"Общественныйдоговор",-сказалаМатильдас
благоговением.
- Проповедуя республику и ниспровергая троны монархов, этот выскочка
пьянел от счастья, когда какойнибудь герцогизменялсвоейобычной
послеобеденной прогулке, чтобы проводить кого-либо из его друзей.
- Ах, да! Этот герцог Люксембургский в Монморанси проводил некоего
господина Куенде, когда тот возвращался в Париж... - подхватила м-ль де
Ла-Моль, с живостью и восторгом предаваясь новообретенному счастью учености.
Она была в восторге от своих знаний, как тот академик, который открыл
существование короля Феретрия. Взор Жюльена по-прежнему был пронизывающим и
суровым. Матильду охватил порыв истинного воодушевления, и холодность ее
собеседника совершенно ошеломила ее. Она была тем более изумлена, что до сих
пор обычно сама производила такое впечатление на людей.
В это самое время маркиз де Круазенуа поспешно пробирался к м-ль де
Ла-Моль через густую толпу. Он уже был в трех шагах от нее, но никак не мог
подойти ближе. Он смотрел на нее, посмеиваясь над тем, что попал в такой
затор. Рядом с ним стояла юная маркиза де Рувре, кузина Матильды. Она
опиралась на руку своего мужа, который стал им всего лишь две недели тому
назад. Маркиз де Рувре, еще совсем юноша, был влюблен без памяти, что легко
может случиться с человеком, когда он, вступая в приличный брак по расчету,
устроенный нотариусами, вдруг обнаруживает в своей жене прелестное существо.
Г-н де Рувре должен был получить герцогский титул после смерти своего весьма
престарелого дядюшки.
В то время как маркиз де Круазенуа, не будучи в состоянии пробиться
сквозь толпу, улыбаясь, смотрел на Матильду, она устремила свои громадные,
синие, как небо, глаза на него и на его соседей. "Что может быть на свете
пошлее вот этого сборища! Вот Круазенуа, который изволит претендовать на мою
руку, человек мягкий, вежливый и манеры у него такие же утонченные, как у
этого господина де Рувре. Если бы только не скука, которой веет от них, все
эти господа были бы чрезвычайно милы. И вот он так же будет ездить со мной
на балы, и вид у него будет такой же ограниченный и самодовольный. Через год
после свадьбы моя коляска, мои лошади, мои наряды, мой замок в двадцати лье
от Парижа - все это будет так безупречно, что дальше некуда, а какая-нибудь
выскочка вроде графини де Руавиль, глядя на это, будет умирать от зависти! А
потом..?"
Матильда уже заранее изнывала от скуки. Маркизу де Круазенуа, наконец,
удалось пробиться сквозь толпу, он подошел и заговорил с ней, но она, не
слушая его, продолжала думать о своем. Слова его не долетали до ее слуха,
сливаясь с многоголосым шумом бала. Машинально она следила глазами за
Жюльеном, который отошел от нее с почтительным, но гордым и недовольным
видом. В дальнем углу залы, в стороне от движущейся толпы, она заметила
графа Альтамиру, приговоренного к смерти у себя на родине, - читатель с ним
уже знаком. В царствование Людовика XIV одна из его родственниц была замужем
за принцем Конти; это обстоятельство в какой-то мере охраняло его от -
тайной полиции иезуитов.
"Видно, только смертный приговор и выделяет человека, - подумала
Матильда. - Это единственная вещь, которую нельзя купить. А ведь это я
недурно придумала! Как жаль, что мысль эта не подвернулась мне в такой
момент, когда бы я могла блеснуть ею!" У Матильды было достаточно вкуса: ей
не могло прийти в голову ввести в разговор остроту, придуманную заранее. Но
у нее было также достаточно тщеславия, чтобы прийти в восторг от самой себя.
Радость, озарившая ее лицо, прогнала с него выражение явной скуки. Маркиз де
Круазенуа, который не переставал говорить, обрадовался успеху и удвоил свое
красноречие.
"Что мог бы какой-нибудь злой язык противопоставить моей остроте? -
раздумывала Матильда. - Я бы ответила этому критику: титул барона, титул
виконта - все это можно купить, ордена даются просто так, - мой брат -
только что получил орден, а что он сделал? Чин можно получить - достаточно
десяти лет гарнизонной службы или родства с военным министром, и вот вы уже
командир эскадрона, как Норбер. Большое состояние?.. Ну, это, пожалуй, самое
трудное, а следовательно, и самое почетное. Ведь вот как смешно выходит, -
как раз обратное тому, что говорится во всех книгах... Ну, в конце концов,
чтобы приобрести состояние, человек может жениться на дочери Ротшильда.
Нет, действительно моя мысль не лишена глубины. Смертный приговор - это
пока единственная вещь, которой никому не приходило в голову добиваться".
- Вы знакомы с графом Альтамирой? - спросила она г-на де Круазенуа.
По лицу ее видно было, что она только сейчас очнулась, - вопрос ее не
вязался со всем тем, что вот уже целых пять минут рассказывал ей бедняга
маркиз; он несколько опешил, и его учтивость не сразу пришла ему на выручку.
А между тем это был весьма находчивый человек, славившийся своим остроумием.
"Матильда не лишена странностей, - подумал он. - Это, разумеется, не
очень удобно, но какое замечательное положение в обществе она даст своему
мужу! Не знаю, как ухитряется достичь этого маркиз де Ла-Моль, но он связан
с самыми достойными и видными людьми в каждой партии; этот человек всегда
будет на виду. Возможно, впрочем, что эти странности Матильды создадут ей
славу оригинальной натуры. А когда человек знатен и богат, оригинальность
уже перестает быть курьезом, и тогда это будет выдающаяся женщина! Стоит ей
захотеть - и это сочетание ума, характера и исключительной находчивости
сделает ее неотразимо обаятельной..." Так как хорошо делать два дела сразу -
вещь нелегкая, то маркиз, глядя на Матильду отсутствующим взором, отвечал ей
словно затверженный Урок:
- А кто же не знает беднягу Альтамиру? - и принялся рассказывать ей
историю этого неудавшегося заговора, смехотворного, нелепого.
- Ужасно нелепого! - отвечала Матильда, словно говоря сама с собой. -
Однако он что-то делал. Я хочу посмотреть на настоящего человека; приведите
его сюда, - сказала она жестоко уязвленному маркизу.
Граф Альтамира был одним из самых откровенных поклонников высокомерной
и чуть ли не дерзкой красоты м-ль де Ла-Моль: он считал ее одной из первых
красавиц в Париже.
- Как она была бы великолепна на троне! - сказал он маркизу де
Круазенуа и охотно последовал за ним.
Немало людей из светского общества склонно считать, что заговор в XIX
веке - верх дурного тона; от Этого несет якобинством. А может ли быть
что-либо отвратительнее неудачливого якобинца?
Матильда, обмениваясь взглядами с г-ном де Круазенуа, посмеивалась над
либерализмом Альтамиры, но слушала его с удовольствием.
"Заговорщик на бале - прелестный контраст", - думала она; Альтамира со
своими черными усищами напоминал ей отдыхающего льва; но вскоре она
обнаружила, что у него только одно на уме: польза, преклонение перед
пользой.
Молодой граф не находил в мире ничего достойного внимания,за
исключением того, что могло бы дать его стране правительство двухпалатной
системы. Увидев входящего в залу перуанского генерала, он с видимым
удовольствием покинул Матильду, первую красавицу бала. Потеряв надежду на
Европу, после того как Меттерних завел в ней свои порядки, бедный Альтамира
вынужден был утешать себя мечтами о будущем, когда страны Южной Америки
станут сильными, могущественными и возвратят Европе свободу, ниспосланную им
Мирабо.
Матильду обступила толпа молодых людей с усиками. Она прекрасно
понимала, что ей не удалось очаровать Альтамиру, и ей было досадно, что он
ушел. Она видела, как его черные глаза загорелись, когда он заговорил с
перуанским генералом. М-ль де Ла-Моль разглядывала молодых французов с такой
глубокой серьезностью, какой не могла бы перенять ни одна из ее соперниц.
"Кто из них, - думала она, - способен навлечь на себя смертный приговор,
предполагая даже, что все благоприятные обстоятельства для этого будут
налицо?"
Ее странный взгляд казался лестным глупцам, но многим делалось от него
не по себе. Они опасались, что у нее вот-вот вырвется какое-нибудь острое
словцо, на которое не будешь знать, что ответить.
"Знатное происхождение наделяет человека множеством всяких качеств,
отсутствие которых оскорбляет меня, - я замечаю это на примере Жюльена, -
думала Матильда, - но оно стирает те качества души, которыми заслуживают
смертный приговор". В эту минуту кто-то сказал позади нее: "Ведь этот граф
Альтамира-второй сын принца Сан-Назаро-Пиментеля. Его предок Пиментель
пытался спасти Конрадина, обезглавленного в 1268 году. Это одна из самых
родовитых семей в Неаполе".
"Вот так подтверждение моей теории, - подумала Матильда, - будто
знатное происхождение лишает человека той силы характера, без которой он
неспособен навлечь на себя смертный приговор!.. Нет, я, кажется, осуждена
сегодня изрекать одни сплошные нелепицы. Ну, раз уж я всего-навсего женщина,
как и все другие, что ж, делать, придется танцевать". И она уступила
настояниям маркиза де Круазенуа, который уже целый час приглашал ее на
галоп. Чтобы забыть о своей неудачной попытке философствовать, Матильда
решила быть обаятельной. Г-н де Круазенуа был на верху блаженства.
Но ни танцы, ни желание очаровать одного из самых красивых людей при
дворе - ничто не могло развлечь Матильду. Она пользовалась невообразимым
успехом; она была царицей бала, она сознавалаэто,носполным
хладнокровием.
"Какую бесцветную жизнь я буду влачить с таким существом, как этот
Круазенуа, - говорила она себе час спустя, когда он подводил ее к креслу. -
А в чем же радость для меня, - грустно подумала она, - если после
шестимесячного отсутствия я неспособна чувствовать ее вот на этом бале, о
котором с такой завистью мечтают все женщины в Париже? И ведь каким успехом
я пользуюсь среди этого избранного общества, лучше которого, я сама знаю,
ничего и представить себе нельзя! Ведь из буржуа здесь только, может быть,
несколько пэров да один или два человека вроде Жюльена. И подумать, - уже
совсем грустно добавила она, - чем только не одарила менясудьба:
известностью, богатством, молодостью-словом, всем, кроме счастья!..
Из всех моих преимуществ, пожалуй, самые сомнительные те, о которых мне
твердят сегодня весь вечер. Ум, например, безусловно, потому что он явно
пугает их всех. Стоит только коснуться чего-нибудь серьезного, они уж через
пять минут совершенно изнемогают и, точно совершив какое-товеликое
открытие, повторяют то, что я твержу им в течение целого часа. Я красива -
это то самое преимущество, за которое госпожа де Сталь отдала бы все, и,
однако, я умираю со скуки. А есть ли какое-нибудь основание думать, что я
буду скучать хоть немного меньше, когда сменю мое имя на имя маркизы де
Круазенуа?"
"Но, боже мой! - прибавила она, чуть не плача. - Ведь он же прекрасный
человек. В наш век - да это верх воспитанности! На него поглядеть нельзя без
того, чтобы он тут же не сказал вам какую-нибудь любезность, и даже не
лишенную остроумия. Он храбр... Но какой странный этот Сорель, - подумала
она, и выражение скуки в ее глазах сменилось выражением гнева. - Я же
предупредила его, что хочу с ним поговорить, а он даже не изволит
показываться!"
IX
БАЛ
Роскошные туалеты, блеск свечей, тончайшиеароматы!Асколько
прелестных обнаженных рук, дивных плеч! А букеты цветов! А упоительные арии
Россини, а живопись Сисери! Прямо дух захватывает!
"Путешествия Узери".
- Вы чем-то недовольны? - сказала ей маркиза де Ла-Моль. - Должна вам
заметить, что показывать это на бале нелюбезно.
- У меня просто голова болит, - пренебрежительно ответила Матильда, -
здесь слишком жарко.
В эту минуту, словно в подтверждение слов Матильды, престарелому барону
де Толли сделалось дурно, и он упал. Пришлось вынести его на руках. Кругом
стали шептаться, что с ним случился удар;этобылопренеприятное
происшествие.
Матильда не проявила к нему ни малейшего интереса. Она давно взяла себе
за правило никогда не глядеть на стариков и вообще ни на кого из тех, кто
склонен был говорить печальные вещи.
Она снова пошла танцевать, чтобы не слышать этих разговоров об ударе,
которого вовсе не было, ибо через день барон снова появился в обществе.
"Но господин Сорель и не думает появляться", - опять, сказала она себе,
направляясь к креслу. Она чуть ли не искала его глазами и вдруг увидела его
в другом зале. Удивительная вещь! Он как будто утратил свой невозмутимо
холодный и, казалось бы, столь естественный для него вид; он сейчас совсем
не был похож на англичанина.
"Он говорит с графом Альтамирой, с моим приговоренным к смерти! -
воскликнула про себя Матильда. - Глаза его сверкают каким-то мрачным огнем;
он похож на переодетого принца. А взгляд какой! Сколько высокомерия!"
Жюльен, продолжая беседовать с графом Альтамирой, приближался к тому
месту, где она стояла; она глядела на него не отрываясь, вглядываясь в его
черты, стараясь отыскать в них те высокие качества, которыми человек может
заслужить честь быть приговоренным к смерти.
Жюльен и граф прошли мимо нее.
- Да, - говорил Жюльен Альтамире, - Дантонэто был человек!
"О боже! Уж не Дантон ли он? - подумала Матильда. - Но у него такое
благородное лицо, а Дантон был страшным уродом и, кажется, мясником". Жюльен
был еще довольно близко от нее; она, не задумываясь, окликнула его: со
свойственной ей самоуверенностью и надменностью она прямо обратилась к нему
с вопросом, весьма необычным для молодой девушки.
- Ведь он был сущий мясник, этот Дантон, не правда ли? - сказала она.
- Да, в глазах некоторых людей, - отвечал ей Жюльен, поднимая на нее
еще горящий от разговора с Альтамирой взгляд, и на лице его отразилось плохо
скрытое презрение. - Но, к несчастью для людей знатных, он был адвокатом в
Мерин-на-Сене! Иначе говоря, мадемуазель, - ехидно добавил он, - он начал
свою карьеру, как и многие пэры из числа тех, что я вижу здесь. Несомненно в
глазах женщин Дантон обладал одним ужасным недостатком: он был очень
безобразен.
Эти последние слова он произнес быстро и каким-то необыкновенно
странным и положительно неучтивым тоном.
Жюльен подождал минутку, слегка наклонив корпус с видом горделивого
смирения. Казалось, он говорил: "Мне платят, чтоб я вам отвечал, и я на это
существую". Он не соизволил поднять глаза на Матильду - А она, глядя на него
не отрываясь своими широко раскрытыми прекрасными глазами, стояла перед ним,
словно его рабыня. Так как молчание продолжалось, он, наконец, взглянул на
нее, как смотрит слуга на господина, ожидая приказаний. И, хотя глаза его
встретились в упор с глазами Матильды, по-прежнему устремленными на него с
каким-то странным выражением, он тотчас же отошел с явной поспешностью.
"Как он красив! - сказала себе Матильда, очнувшись, наконец, от своего
забытья. - И так превозносит безобразие! Ведь никогда не вспомнит о себе.
Нет, он совсем не такой, как Келюс или Круазенуа. У этого Сореля есть что-то
общее с моим отцом, когда он так замечательно разыгрывает на балах
Наполеона". Она совсем забыла о Дантоне. "Нет, положительно я сегодня
скучаю". Она взяла брата под руку и, к великому его огорчению, заставила его
пройтись с ней по зале. Ей хотелось послушать, о чем они говорят, - этот
приговоренный к смерти и Жюльен.
В зале толпилась масса народу. Наконец ей удалось их настигнуть в тот
самый момент, когда в двух шагах от нее Альтамира подошел к подносу взять
вазочку с мороженым. Он стоял полуобернувшись и продолжал разговаривать с
Жюльеном. И вдруг увидел руку в расшитом обшлаге, которая протянулась к
вазочке рядом с его рукой. Это шитье, видимо, привлекло его внимание: он
обернулся посмотреть на человека, которому принадлежала эта рука. В тот же
миг его благородные и такие простодушные глаза сверкнули чуть заметным
презрением.
- Вы видите этого человека? - тихо сказал он Жюльену. - Это князь
Арачели, посол***. Сегодня утром он требовал моей выдачи: он обращался с
этим к вашему министру иностранных дел, господину де Нервалю. Вот он,
поглядите, там играет в вист. Господин де Нерваль весьма склонен выдать
меня, потому что в тысяча восемьсот шестнадцатом году мы передали вам двух
или трех заговорщиков. Если меня выдадут моему королю, он меня повесит в
двадцать четыре часа. И арестовать меня явится один из этих прелестных
господ с усиками.
- Подлецы! - воскликнул Жюльен почти громко.
Матильда не упустила ни одного слова из этого разговора. Вся скука ее
исчезла.
- Не такие уж подлецы, - возразил граф Альтамира. - Я заговорил о себе,
просто чтобы дать вам наглядное представление. Посмотрите на князя Арачели,
он каждые пять минут поглядывает на свой орден Золотого Руна. Он в себя не
может прийти от радости, видя у себя на груди эту безделушку. Этот жалкий
субъект просто какой-то анахронизм. Лет сто тому назад орден Золотого Руна
представлял собой высочайшую почесть, но ему в то время не позволили бы о
нем и мечтать. А сегодня, здесь, среди всех этих знатных особ, надо быть
Арачели, чтобы так им восхищаться. Он способен целый город перевешать ради
этого ордена.
- Не такой ли ценой он и добыл его? - с горечью спросил Жюльен.
- Да нет, не совсем так, - холодно отвечал Альтамира. - Ну может быть,
он приказал у себя на родине бросить в реку десятка три богатых помещиков,
слывших либералами.
- Вот изверг! - снова воскликнул Жюльен.
Мадемуазель де Ла-Моль, склонив голову и слушая с величайшим интересом,
стояла так близко от него, что ее чудные волосы чуть не касались его плеча.
- Вы еще очень молоды! - отвечал Альтамира. - Я говорил вам, что у меня
в Провансе есть замужняя сестра. Она и сейчас недурна собой: добрая, милая,
прекрасная мать семейства, преданная своему долгу, набожная и совсем не
ханжа.
"К чему это он клонит? - подумала м-ль де ЛаМоль.
- Она живет счастливо, - продолжал граф Альтамира, - и жила так же
недурно и в тысяча восемьсот пятнадцатом году. Я тогда скрывался у нее, в ее
имении около Антиб. Так вот, когда она узнала, что маршал Ней казнен, она
заплясала от радости.
- Да что вы! - вырвалось у потрясенного Жюльена.
- Таков дух приверженности к своей партии, - возразил Альтамира. -
Никаких подлинных страстей в девятнадцатом веке нет. Потому-то так и скучают
во Франции. Совершают ужаснейшие жестокости, и при этом безвсякой
жестокости.
- Тем хуже! - сказал Жюльен-Уж если совершать преступления, то надо их
совершать с радостью: а без этого что в них хорошего; если их хоть
чем-нибудь можно оправдать, так только этим.
Мадемуазель де Ла-Моль, совершенно забыв о том, подобает ли это ее
достоинству, протиснулась вперед и стала почти между Жюльеном и Альтамирой.
Ее брат, которого она держала под руку, привыкнув повиноваться ей, смотрел
куда-то в сторону и, дабы соблюсти приличия, делал вид, что их задержала
толпа.
- Вы правы, - сказал Альтамира. - Вседелаетсябезвсякого
удовольствия, и никто не вспоминает ни о чем, даже о преступлениях. Вот
здесь, на этом балу, я могу показать вам уж наверно человек десять, которые
на том свете будут осуждены на муки вечные, как убийцы. Они об этом забыли,
и свет тоже забыл [26].
Многие из них готовы проливать слезы, если их собачка сломает себе
лапу. На кладбище Пер-Лашез, когда их могилу, как вы прелестно выражаетесь в
Париже, засыпают цветами, нам говорят, что в их груди соединились все
доблести благородных рыцарей, и рассказывают о великих деяниях их предков,
живших при Генрихе IV. Но если, невзирая на усердные старания князя Арачели,
меня все-таки не повесят и если я когда-нибудьполучувозможность
распоряжаться своим состоянием в Париже, я приглашу вас пообедать в обществе
восьми или десяти убийц, людей весьма почтенных и не знающих никаких
угрызений совести.
Вы да я - только мы двое и будем не запятнаны кровью на этом обеде, и,
однако же, меня будут презирать и чуть ли не ненавидеть как лютого изверга,
кровожадного якобинца, а вас будут презирать как простолюдина, втершегося в
порядочное общество.
- Совершенно верно! - сказала м-ль де Ла-Моль.
Альтамира взглянул на нее с удивлением. Жюльен не удостоил ее взглядом.
- Заметьте, что революция, во главе которой я очутился, - продолжал
граф Альтамира, - не удалась только по той единственной причине, что я не
захотел снести три головы и раздать нашим сторонникам семь или восемь
казенных миллионов, лежавших в сундуке, ключ от которого был у меня. Мой
король, которому сейчас не терпится меня повесить и с которым до этого
восстания мы были на "ты", пожаловал бы меня своим королевским орденом
первой степени, если б я снес эти три головы и роздал бы казенные деньги,
потому что тогда я добился бы, по меньшей мере, хоть половинного успеха и
страна моя имела бы хоть какую-нибудь конституцию... Так уж оно на свете
заведено: это шахматная игра.
- Но тогда, - с загоревшимся взором возразил Жюльен, - вы еще были
неопытны в игре, а теперь...
- Я бы срубил эти головы - это вы хотите сказать? И не стал бы
разыгрывать жирондиста, как вы мне заметили на днях?.. Я с вами поговорю об
этом, - грустно ответил Альтамира, - когда вы убьете человека на дуэли; а
ведь это куда менее гнусно, чем отдать его в руки палача.
- Ну, знаете! - сказал Жюльен. - Если идешь к цели, нечего гнушаться
средствами. Если бы, вместо того, чтобы быть ничтожной пылинкой, я имел
какую-то власть в руках, я бы отправил на виселицу троих, чтобы спасти жизнь
четверым.
Глаза его вспыхнули убежденной решимостью и презрением к жалким
человеческим суждениям. И в эту самую минуту он встретился взглядом с м-ль
де Ла-Моль, которая стояла совсем рядом с ним; но это презрение, вместо
того, чтобы уступить место любезной учтивости, казалось, еще возросло.
Матильда почувствовала себя глубоко уязвленной, но она уже была не в
силах забыть Жюльена; она с раздражением отошла, увлекая за собой брата.
"Мне надо выпить пунша и танцевать до упаду, сказала она себе. - Выберу
сейчас самого блестящего кавалера и во что бы то ни стало постараюсь стать
центром внимания. Да вот, кстати, прославленный наглец, граф де Фервак". Она
приняла его приглашение, и они пошли танцевать. "Посмотрим, кто из нас
сумеет быть более дерзким; но для того, чтобы вволю поиздеваться над ним,
надо заставить его говорить". Вскоре все, принимавшие участие в кадрили,
танцевали только для соблюдений приличий. Никому не хотелось упустить ни
одного из острых словечек, которыми Матильда парировала замечания графа. Г-н
де Фервак был в замешательстве, у него было наготове сколько угодно
галантных фраз, но никаких мыслей, он корчил недовольные мины. Матильда была
раздражена, она была беспощадна к нему и нажила себе врага. Она танцевала до
утра и наконец уехала смертельно усталая. Но и в карете она из последних сил
не переставала тосковать и огорчаться. Жюльен выказал ей презрение, а она не
могла его презирать.
Жюльен был в полном восторге. Сам того не замечая, он был опьянен
музыкой, цветами, красивыми женщинами, всей окружавшей его роскошью, а
больше всего - своим собственным воображением, мечтами о славе для себя и
свободе для всех.
- Какой чудесный бал! - сказал он графу, - Просто не налюбуешься. Чего
тут только нет!
- Мысли, - отвечал Альтамира.
И на лице его промелькнуло презрение, которое было тем явственнее, что
его по долгу вежливости старались скрыть.
- Но ведь здесь вы, граф! Это ли не мысль, да еще мысль, взлелеявшая
заговор!
- Я здесь только благодаря моему имени. Но в ваших гостиных ненавидят
мысль, ей надлежит держаться на уровне каламбура из водевильного куплета, -
вот тогда она получает награды. Но если человек думает, если в его шутках
есть какая-то сила и новизна, вы его называете циником. Ведь так, кажется,
один из ваших судей назвал Курье? Вы его упрятали в тюрьму, так же, как и
Беранже. Да у вас всякого, кто хоть чего-нибудь - стоит в смысле ума,
конгрегация отдает в руки исправительной полиции, итакназываемые
порядочные люди приветствуют это. Ибо для вашего одряхлевшего общества самое
главное - соблюдать приличия... Вам никогда не подняться выше военной
храбрости: у вас будут Мюраты, но никогда не будет Вашингтонов. Я не вижу во
Франции ничего, кроме пустого тщеславия. Человек, который проявляет какую-то
изобретательностьвразговоре,легкоможетобронитькакое-нибудь
неосторожное словцо. И вот уж хозяин дома считает себя обесчещенным.
Тут коляска" графа, отводившая Жюльена, остановилась перед особняком
де. Ла-Моль. Жюльен совсем влюбился в своего заговорщика.Альтамира
преподнес ему замечательный комплимент, и, по-видимому, от всей души:
- В вас нет этого французского легкомыслия, и вы понимаете принцип
полезного.
Как раз за два дня перед этим Жюльен видел "Марино Фальеро", трагедию
Казимира Делавиня.
"Ну разве не ясно, что у этого простого столяра Израэля Бертуччо куда
больше характера, чем у всех знатных венецианцев? - говорил себе наш
возмутившийся плебей. - А ведь все это были люди родовитые, и их родословную
можно проследить до семисотого года, за целый век до Карла Великого, тогда
как вся эта аристократия, что красовалась сегодня на балу у господина де
Реца, пустила корни разве что в тринадцатом столетии. И вот из всех этих
благородных венецианцев столь славного происхождения, но, в сущности,
совершенно бесцветных и ничем не примечательных, сохранилось только имя
Израэля Бертуччо. Заговор уничтожает все титулы, созданные прихотями того
или иного общественного строя. Тут человек сразу занимает то место, на
которое его возводит умение смотреть смерти в лицо. Даже ум, и тот теряет
свое могущество...
Чем был бы сегодня Дантон, в этот век Вально и Реналей? Каким-нибудь
помощником прокурора, да и то вряд ли.
Ах, что я говорю! Он бы продался иезуитам и сделался бы министром,
потому что в конце концов ведь и великий Дантон воровал. Мирабо тоже
продался. Наполеон награбил миллионы в Италии, а без этого он бы не мог шагу
ступить из-за нищеты, как Пишегрю. Только один Лафайет никогда не воровал.
Так что же, значит, надо воровать? Надо продаваться?" На этом вопросе Жюльен
запнулся. Весь остаток ночи он, не отрываясь, читал историю революции.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000