Стендаль. Красное и черное
----------------------------------------------------------------------------
Изд. "Правда", Москва, 1978 г.
OCR Палек, 1998 г.
----------------------------------------------------------------------------
К ЧИТАТЕЛЮ
Сей труд уже готов был появиться в печати, когда разразились великие
июльские события и дали всем умам направление, мало благоприятное для игры
фантазии. У нас есть основания полагать, что нижеследующие страницы были
написаны в 1827 году.
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
Правда, горькая правда.
Дантон
I
ГОРОДОК
Put thousands together-less bad.
But the cage less gay
Hobbes [1].
Городок Верьер, пожалуй, один из самых живописных во всем Франш-Конте.
Белые домики с островерхими крышами красной черепицы раскинулись по склону
холма, где купы мощных каштанов поднимаются из каждой лощинки Ду бежит в
нескольких сотнях шагов пониже городских укреплений; их когда-то выстроили
испанцы, но теперь от них остались одни развалины.
С севера Верьер защищает высокая гора - это один из отрогов Юры
Расколотые вершины Верра укрываются снегами с первых жеоктябрьских
заморозков. С горы несется поток, прежде чем впасть в Ду, он пробегает через
Верьер и на своем пути приводит в движение множество лесопилок Эта нехитрая
промышленность приносит известный достаток большинству жителей, которые
скорее похожи на крестьян, нежели на горожан. Однако не лесопилки обогатили
этот городок; производство набивных тканей, так называемых мюлузских набоек,
- вот что явилось источником всеобщего благосостояния, которое после падения
Наполеона позволило обновить фасады почти что у всех домов в Верьере.
Едва только вы входите в город, как вас оглушает грохот какой-то тяжело
ухающей и страшной на вид машины Двадцать тяжелых молотов обрушиваются с
гулом, сотрясающим мостовую; их поднимает колесо, которое приводится в
движение горным потоком. Каждый из этих молотов изготовляет ежедневно уж не
скажу сколько тысяч гвоздей Цветущие, хорошенькие девушки занимаются тем,
что подставляют под удары этих огромных молотов кусочки железа, которые тут
же превращаются в гвозди. Это производство, столь грубое на вид, - одна из
тех вещей, которые большевсегопоражаютпутешественника,впервые
очутившегося в горах, отделяющих Францию от Гельвеции Если же попавший в
Верьер путешественник полюбопытствует, чья это прекраснаягвоздильная
фабрика, которая оглушает прохожих, идущих по Большой улице, ему ответят
протяжным говорком: "А-а, фабрика-то - господина мэра"
И если путешественник хоть на несколько минут задержится на Большой
улице Верьера, что тянется от берега Ду до самой вершины холма, - верных сто
шансов против одного, что он непременно повстречает высокого человека с
важным и озабоченным лицом.
Стоит ему показаться, все шляпы поспешно приподнимаются. Волосы у него
с проседью, одет он во все серое. Он кавалер нескольких орденов, у него
высокий лоб, орлиный нос, и в общем лицо его не лишеноизвестной
правильности черт, и на первый взгляд даже может показаться, что в нем
вместе с достоинством провинциального мэра сочетается некоторая приятность,
которая иногда еще бывает присуща людям в сорок восемь - пятьдесят лет.
Однако очень скоро путешествующий парижанин будетнеприятнопоражен
выражением самодовольства и заносчивости, в которой сквозиткакая-то
ограниченность, скудость воображения. Чувствуется, что все таланты этого
человека сводятся к тому, чтобы заставлять платить себе всякого, кто ему
должен, с величайшей аккуратностью, а самому с уплатой своих долгов тянуть
как можно дольше.
Таков мэр Верьера, г-н де Реналь. Перейдя улицу важной поступью, он
входит в мэрию и исчезает из глаз путешественника. Но если путешественник
будет продолжать свою прогулку, то, пройдя еще сотню шагов, он заметит
довольно красивый дом, а за чугунной решеткой, окружающей владение, -
великолепный сад. За ним, вырисовывая линию горизонта, тянутся бургундские
холмы, и кажется, словно все это задумано нарочно, чтобы радовать взор Этот
видзаставляетпутешественниказабытьотойзачумленноймелким
барышничеством атмосфере, в которой он уже начинает задыхаться.
Ему объясняют, что дом этот принадлежит г-ну де Реналю. Это на доходы
от большой гвоздильной фабрики построил верьерский мэр свой прекрасный
особняк из тесаного камня, а сейчас он его отделывает Говорят, предки его -
испанцы, из старинного рода, который будто бы обосновался в этих краях еще
задолго до завоевания их Людовиком XIV.
С 1815 года господин мэр стыдится того, что он фабрикант: 1815 год
сделал его мэром города Верьера. Массивные уступы стен, поддерживающих
обширные площадки великолепного парка, спускающегося терраса" ми до самого
Ду, - это тоже заслуженная награда, доставшаяся г-ну де Реналю за его
глубокие познания в скобяном деле.
Во Франции нечего надеяться увидать такие живописные сады, как те, что
опоясывают промышленные города Германии - Лейпциг, Франкфурт, Нюрнберг и
прочие Во Франш-Конте чем больше нагорожено стен, чем больше щетинятся ваши
владения камнями, нагроможденными один на другой, тем больше вы приобретаете
прав на уважение соседей А сады г-на де Реналя, где сплошь стена на стене,
еще потому вызывают такое восхищение, что кой-какие небольшие участки,
отошедшие к ним, господин мэр приобретал прямо-таки на вес золота. Вот,
например, и та лесопилка на самом берегу Ду, которая вас так поразила при
въезде в Верьер, и вы еще обратили внимание на имя "Сорель", выведенное
гигантскими буквами на доске через всю крышу, - она шесть лет назад
находилась на том самом месте, где сейчас г-н де Реналь возводит стену
четвертой террасы своих садов.
Как ни горд господин мэр, а пришлось ему долгонько обхаживать да
уговаривать старика Сореля, мужика упрямого, крутого; и пришлось ему
выложить чистоганом немалую толику звонких золотых, чтобы убедить того пере-
нести свою лесопилку на другое место. А что касается до общественного ручья,
который заставлял ходить пилу, то г-н де Реналь благодаря своим связям в
Париже добился того, что его отвели в другое русло. Этот знак благоволения
он снискал после выборов 1821 года.
Он дал Сорелю четыре арпана за один, в пятистах шагах ниже по берегу
Ду, и хотя это новое местоположение было много выгоднее для производства
еловых досок, папаша Сорель - так стали звать его с тех пор как он
разбогател, - ухитрился выжать из нетерпения и мании собственника, обуявших
его соседа, кругленькую сумму в шесть тысяч франков.
Правда, местные умники неодобрительно отзывались об этой сделке Как-то
раз, в воскресенье, это было года четыре тому назад, г-н де Реналь в полном
облачении мэра возвращался из церкви и увидел издалека старика Сореля: тот
стоял со своими тремя сыновьями и ухмылялся, глядя на него. Эта усмешка
пролила роковой свет в душу г-на мэра - с тех пор его гложет мысль, что он
мог бы совершить обмен намного дешевле.
Чтобы заслужить общественное уважение в Верьере, очень важно, громоздя
как можно больше стен, не прельститься при этом какой-нибудь выдумкой этих
итальянских каменщиков, которые пробираются весной через ущельяЮры,
направляясь в Париж. Подобное новшество снискало бы неосторожному строителю
на веки вечные репутацию сумасброда, и он бы навсегда погиб во мнении
благоразумных и умеренных людей, которые как раз и ведают распределением
общественного уважения во Франш-Конте.
По совести сказать, эти умникипроявляютсовершеннонесносный
деспотизм, и вот это-то гнусное словцо и делает жизнь в маленьких городках
невыносимой для всякого, кто жил в великой республике, именуемой Парижем.
Тирания общественного мнения - и какого мнения! - так же глупа в маленьких
городах Франции, как и в Американских Соединенных Штатах.
II
ГОСПОДИН МЭР
Престиж! Как, сударь вы думаете, это пустяки? Почет от дураков,
глазеющая в изумлении детвора, зависть богачей, презрение мудреца
Барнав.
К счастью для г-на де Реналя и его репутации правителя города,
городской бульвар, расположенный на склоне холма, на высоте сотни футов над
Ду, понадобилось обнести громадной подпорной стеной. Отсюда благодаря на
редкость удачному местоположению открывается один из самых живописных видов
Франции. Но каждую весну бульвар размывало дождями, дорожки превращались в
сплошные рытвины, и он становился совершенно непригодным для прогулок. Это
неудобство, ощущаемое всеми, поставило г-на де Реналявсчастливую
необходимость увековечить свое правление сооружением каменной стены в
двадцать футов вышины и тридцать - сорок туазов длины.
Парапет этой стены, ради которой г-ну де Реналю пришлось трижды
совершить путешествие в Париж, ибо предпоследний министр внутренних дел
объявил себя смертельным врагом верьерского бульвара, - парапет этот ныне
возвышается примерно на четыре фута над землей. И, словно бросая вызов всем
министрам, бывшим и нынешним, его сейчас украшают гранитными плитами.
Сколько раз, погруженный в воспоминания о балах недавно покинутого
Парижа, опершись грудью на эти громадные каменные плиты прекрасного серого
цвета, чуть отливающего голубизной, я блуждал взором по долине Ду Вдали, на
левом берегу, вьются пять-шесть лощин, в глубине которых глаз отчетливо
различает струящиеся ручьи - Они бегут вниз, там и сям срываются водопадами
и, наконец, низвергаются в Ду. Солнце в наших горах печет жарко, а когда оно
стоит прямо над головой, путешественник, замечтавшийся на этой террасе,
защищен тенью великолепных платанов. Благодаря наносной земле они растут
быстро, и их роскошная зелень отливает синевой,ибогосподинмэр
распорядился навалить землю вдоль всей своей громадной подпорной стены;
несмотря на сопротивление муниципального совета, он расширилбульвар
примерно на шесть футов (за что я его хвалю, хоть он и ультрароялист, а я
либерал), и вот почему сия терраса, по его мнению, а также по мнению г-на
Вально, благоденствующего директора верьерского дома призрения, ничуть не
уступает Сен-Жерменской террасе в Лэ.
Что до меня, то я могу посетовать только на один недостаток Аллеи
Верности - это официальное название можно прочесть в пятнадцати или двадцати
местах на мраморных досках, за которые г-на Реналя пожаловали еще одним
крестом, - на мой взгляд, недостаток Аллеи Верности - это варварски
изуродованные могучие платаны: их по приказанию начальства стригут и карнают
немилосердно. Вместо того, чтобы уподобляться своими круглыми, приплюснутыми
кронами самым невзрачным огородным овощам, они могли бы свободно приобрести
те великолепные формы, которые видишь у их собратьев в Англии. Но воля
господина мэра нерушима, и дважды в год все деревья, принадлежащие общине,
подвергаются безжалостной ампутации. Местные либералы поговаривают,-
впрочем, это, конечно, преувеличение, - будто рука городского садовника
сделалась значительно более суровой с тех пор, как господин викарий Малой
завел обычай присваивать себе плоды этой стрижки.
Сей юный священнослужитель был прислан из Безансона несколько лет тому
назад для наблюдения за аббатом Шеланом и еще несколькимикюрев
окрестностях Старый полковой лекарь,участникитальянскойкампании,
удалившийся на покой в Верьер и бывший при жизни, по словам мэра, сразу и
якобинцем и бонапартистом, как-то раз осмелился попенять мэру на это
систематическое уродование прекрасных деревьев.
- Я люблю тень, - отвечал г-н де Реналь с тем оттенком высокомерия в
голосе, какой допустим при разговоре с полковым лекарем, кавалером ордена
Почетного Легиона, - я люблю тень и велю подстригать мои деревья, чтобы они
давали тень. И я не знаю, на что еще годятся деревья, если они не могут,
как, например, полезный орех, приносить доход.
Вот оно, великое слово, которое все решает в Верьере: приносить доход;
к этому, и только к этому сводятся неизменно мысли более чем трех четвертей
всего населения.
Приносить доход - вот довод, который управляет всем в этом городке,
показавшемся вам столь красивым. Чужестранец, очутившийся здесь, плененный
красотой прохладных, глубоких долин, опоясывающих городок,воображает
сперва, что здешние обитатели весьма восприимчивы к красоте; они без конца
твердят о красоте своего края; нельзя отрицать, что они очень ценят ее, ибо
она-то привлекает чужестранцев, чьи деньги обогащают содержателей гостиниц,
а это, в свою очередь, в силу действующих законов о городских пошлинах
приносит доход городу.
Однажды в погожий осенний день г-н де Реналь прогуливался по Аллее
Верности под руку со своей супругой. Слушая рассуждения своего мужа, который
разглагольствовал с важным видом, г-жа де Реналь следила беспокойным взором
за движениями трех мальчиков. Старший, которому можно было дать лет
одиннадцать, то и дело подбегал к парапету с явным намерением взобраться на
него Нежный голос произносил тогда имя Адольфа, и мальчик тут же отказывался
от своей смелой затеи. Г-же де Реналь на вид можно было дать лет тридцать,
но она была еще очень миловидна.
- Как бы ему потом не пришлось пожалеть, этому выскочке из Парижа, -
говорил г-н де Реналь оскорбленным тоном, и его обычно бледные щеки казались
еще бледнее. - У меня найдутся друзья при дворе...
Но хоть я и собираюсь на протяжении двухсот страниц рассказывать вам о
провинции, все же я не такой варвар, чтобы изводить вас длиннотами и
мудреными обиняками провинциального разговора.
Этот выскочка из Парижа, столь ненавистный мэру, был не кто иной, как
г-н Аппер, который два дня тому назад ухитрился проникнуть не только в
тюрьму и в верьерский дом призрения, но также и в больницу, находящуюся на
безвозмездном попечении господина мэра и самых видных домовладельцев города.
- Но, - робко отвечала г-жа де Реналь, - что может вам сделать этот
господин из Парижа, если вы распоряжаетесь имуществом бедных с такой
щепетильной добросовестностью?
- Он и приехал сюда только затем, чтобы охаять нас, а потом пойдет
тискать статейки в либеральных газетах.
- Да ведь вы же никогда их не читаете, друг мой.
- Но нам постоянно твердят об этих якобинских статейках; все это нас
отвлекает и мешает нам делать добро. Нет, что касается меня, я никогда не
прощу этого нашему кюре
III
ИМУЩЕСТВО БЕДНЫХ
Добродетельный кюре, чуждый всяких происков, поистине благодать божья
для деревни.
Флери.
Надобно сказать, что верьерский кюре, восьмидесятилетнийстарец,
который благодаря живительному воздуху здешних гор сохранилжелезное
здоровье и железный характер, пользовался правом в любое время посещать
тюрьму, больницу и даже дом призрения. Так вот г-н Аппер, которого в Париже
снабдили рекомендательным письмом к кюре, имел благоразумие прибыть в этот
маленький любознательный городок ровно в шесть часов утра и незамедлительно
явился к священнослужителю на дом.
Читая письмо, написанное ему маркизом де Ла-Молем, пэром Франции и
самым богатым землевладельцем всей округи, кюре Шелан призадумался.
"Я - старик, и меня любят здесь, - промолвил он наконец вполголоса,
разговаривая сам с собой, - они не посмеют". И тут же, обернувшись к
приезжему парижанину, сказал, подняв глаза, в которых, несмотря на его
преклонный возраст, сверкал священный огонь, свидетельствовавший о том, что
ему доставляет радость совершить благородный, хотя и несколько рискованный
поступок:
- Идемте со мной, сударь, но я попрошу вас не говорить в присутствии
тюремного сторожа, а особенно в присутствии надзирателей дома призрения,
решительно ничего о том, что мы с вами увидим.
Господин Аппер понял, что имеет дело с мужественным человеком; он пошел
с почтенным священником, посетил с ним тюрьму, больницу, дом призрения,
задавал немало вопросов, но, невзирая на странные ответы, не позволил себе
высказать ни малейшего осуждения.
Осмотр этот продолжался несколько часов. Священник пригласил г-на
Аппера пообедать с ним, но тот отговорился тем, что ему надо написать массу
писем: ему не хотелось еще больше компрометировать своего великодушного
спутника. Около трех часов они отправились заканчиватьосмотрдома
призрения, а затем вернулись в тюрьму. В дверях их встретил сторож -
кривоногий гигант саженного роста; его и без того гнусная физиономия
сделалась совершенно отвратительной от страха.
- Ах, сударь, - сказал он, едва только увидел кюре, - вот этот
господин, что с вами пришел, уж не господин ли Аппер?
- Ну так что же? - сказал кюре.
- А то, что я еще вчера получил определенный приказ - господин префект
прислал его с жандармом, которому пришлось скакать всю ночь, - ни в коем
случае не допускать господина Аппера в тюрьму.
- Могу сказать вам, господин Нуару, - сказал кюре, - что этот приезжий,
который пришел со мной, действительно господин Аппер. Вам должно быть
известно, что я имею право входить в тюрьму в любой час дня и ночи и могу
привести с собой кого мне угодно.
- Так-то оно так, господин кюре, - отвечал сторож, понизив голос и
опустив голову, словно бульдог, которого заставляют слушаться, показывая ему
палку. - Только, господин кюре, у меня жена, дети, а коли на меня жалоба
будет да я места лишусь, чем жить тогда? Ведь меня только служба и кормит.
- Мне тоже было бы очень жаль лишиться прихода, - отвечал честный кюре
прерывающимся от волнения голосом.
- Эка сравнили! - живо откликнулся сторож. - У вас, господин кюре, -
это все знают - восемьсот ливров ренты да кусочек землицы собственной.
Вот какие происшествия, преувеличенные, переиначенные на двадцать
ладов, разжигали последние два дня всяческие злобные страсти в маленьком
городке Верьере. Они же сейчас были предметом маленькой размолвки между
г-ном де Реналем и его супругой. Утром г-н де Реналь вместе с г-ном Вально,
директором дома призрения, явился к кюре, чтобы выразить ему свое живейшее
неудовольствие. У г-на Шелана не было никаких покровителей; он почувствовал,
какими последствиями грозит ему этот разговор.
- Ну что ж, господа, по-видимому, я буду третьим священником, которому
в восьмидесятилетнем возрасте откажут от места в этих краях. Я здесь уже
пятьдесят Шесть лет; я крестил почти всех жителей этого города, который был
всего-навсего поселком, когда я сюда приехал. Я каждый день венчаю молодых
людей, как когдато венчал их дедов. Верьер - моя семья, но страх покинуть
его не может заставить меня ни вступить в сделку ссовестью,ни
руководствоваться в моих поступках чемлибо, кроме нее. Когда я увидел этого
приезжего, я сказал себе: "Может быть, этот парижанин и вправду либерал - их
теперь много развелось, - но что он может сделать дурного нашим беднякам или
узникам?"
Однако упреки г-на де Реналя, а в особенности г-на Вально, директора
дома призрения, становились все более обидными.
- Ну что ж, господа, отнимите у меня приход! - воскликнул старик кюре
дрожащим голосом. - Я все равно не покину этих мест. Все знают, что сорок
восемь лет тому назад я получил в наследство маленький участок земли,
который приносит мне восемьсот ливров; на это я и буду жить. Я ведь,
господа, никаких побочных сбережений на своей службе не делаю, и, может
быть, потому-то я и не пугаюсь, когда мне грозят, что меня уволят.
Господин де Реналь жил со своей супругой очень дружно, но, не зная, что
ответить на ее вопрос, когда она робко повторила: "А что же дурного может
сделать этот парижанин нашим узникам? - он уже готов был вспылить, как вдруг
она вскрикнула. Ее второй сын вскочил на парапет и побежал по нему, хотя
стена эта возвышалась более чем на двадцать футов над виноградником, который
тянулся по другую ее сторону. Боясь, как бы ребенок, испугавшись, не упал,
г-жа де Реналь не решалась его окликнуть. Наконец мальчик, который весь сиял
от своего удальства, оглянулся на мать и, увидев, что она побледнела,
соскочил с парапета и подбежал к ней. Его как следует отчитали.
Это маленькое происшествие заставило супругов перевести разговор на
другой предмет.
- Я все-таки решил взять к себе этого Сореля, сына лесопильщика, -
сказал г-н де Реналь. - Он будет присматривать за детьми, а то они стали
что-то уж слишком резвы. Это молодой богослов, почти что священник; он
превосходно знает латынь и сумеет заставить их учиться; кюре говорит, что у
него твердый характер. Я дам ему триста франков жалованья и стол. У меня
были некоторые сомнения насчет его добронравия, - ведь он был любимчиком
этого старика лекаря, кавалераорденаПочетногоЛегиона,который,
воспользовавшись предлогом, будто он какой-то родственник Сореля, явился к
ним да так и остался жить на их хлебах. А ведь очень возможно, что этот
человек был, в сущности, тайным агентом либералов; он уверял, будто наш
горный воздух помогает ему от астмы, но ведь кто его знает? Он с Бонапартом
проделал все итальянские кампании, и говорят, даже когда голосовали за
империю, написал "нет". Этот либерал обучал сына Сореля и оставил ему
множество книг, которые привез с собой. Конечно, мне бы и в голову не пришло
взять к детям сына плотника, но как раз накануне этой истории, из-за которой
я теперь навсегда поссорился с кюре, он говорил мне, что сын Сореля вот уже
три года, как изучает богословие и собирается поступить в семинарию, -
значит, он не либерал, а кроме того, он латинист.
- Но тут есть и еще некоторые соображения, - продолжал г-н де Реналь,
поглядывая на свою супругу с видом дипломата. - Господин Вально страх как
гордится, что приобрел пару прекрасных нормандок для своего выезда. А вот
гувернера у его детей нет.
- Он еще может у нас его перехватить.
- Значит, ты одобряешь мой проект, - подхватил г-н де Реналь,
отблагодарив улыбкой свою супругу за прекрасную мысль, которую она только
что высказала. - Так, значит, решено.
- Ах, боже мой, милый друг, как у тебя все скоро решается.
- Потому что я человек с характером, да и наш кюре теперь в этом
убедится. Нечего себя обманывать - мы здесь со всех сторон окружены
либералами. Все эти мануфактурщики мне завидуют, я в этом уверен; двоетрое
из них уже пробрались в толстосумы. Ну так вот, пусть они посмотрят, как
дети господина де Реналя идут на прогулку под наблюдением своего гувернера
Это им внушит кое-что. Дед мой частенько нам говорил, что у него в детстве
всегда был гувернер. Это обойдется мне Примерно в сотню экю, но при нашем
положении этот расход необходим для поддержания престижа.
Это внезапное решение заставило г-жу де Реналь призадуматься. Г-жа де
Реналь, высокая, статная женщина, слыла когда-то, как говорится, первой
красавицей на всю округу. В ее облике, в манере держаться было что-то
простодушное и юное. Эта наивная грация, полная невинности и живости, могла
бы, пожалуй, пленить парижанина какой-то скрытой пылкостью. Но если бы г-жа
де Реналь узнала, что она может произвести впечатление подобного рода, она
бы сгорела со стыда. Сердце ее было чуждо всякого кокетства или притворства.
Поговаривали, что г-н Вально, богач, директор дома призрения, ухаживал за
ней, но без малейшего успеха, что снискало громкую славу ее добродетели, ибо
г-н Вально, рослый мужчина в цвете лет, могучего телосложения, с румяной
физиономией и пышными черными бакенбардами, принадлежал именно к тому сорту
грубых, дерзких и шумливых людей, которых в провинции называют "красавец
мужчина". Г-жа де Реналь, существо очень робкое, обладала, по-видимому,
крайне неровным характером, и еечрезвычайнораздражалипостоянная
суетливость и оглушительные раскаты голоса г-на Вально. А так как она
уклонялась от всего того, что зовется в Верьере весельем, о ней стали
говорить, что она слишком чванится своим происхождением. У нее этого и в
мыслях не было, но она была очень довольна, когда жители городка стали
бывать у нее реже. Не будем скрывать, что в глазах местных дам она слыла
дурочкой, ибо не умела вести никакой политики по отношению к своему мужу и
упускала самые удобные случаи заставить его купить для нее нарядную шляпку в
Париже или Безансоне. Только бы ей никто не мешал бродить по ее чудесному
саду, - больше она ни о чем не просила.
Это была простая душа: у нее никогда даже не могло возникнуть никаких
притязаний судить о своем муже или признаться самой себе, что ей с ним
скучно. Она считала, - никогда, впрочем, не задумываясь над этим, - что
между мужем и женой никаких других, более нежных отношений и быть не может.
Она больше всего любила г-на де Реналя, когда он рассказывал ей о своих
проектах относительно детей, из которых он одного прочил в военные, другого
в чиновника, а третьего в служители церкви. В общем она находилась - а де
Реналя гораздо менее скучным, чем всех прочих мужчин, которые у них бывали.
Это было разумное мнение супруги. Мэр Верьера обязан был своей
репутацией остроумного человека, а в особенности человека хорошего тона,
полдюжине шуток, доставшихся ему по наследству от дядюшки. Старый капитан де
Реналь до революции служил в пехотном полку егосветлостигерцога
Орлеанского и, когда бывал в Париже, пользовался привилегией посещать
наследного принца в его доме. Там довелось ему видеть г-жу де Монтессон,
знаменитую г-жу де Жанлис, г-на Дюкре, палерояльского изобретателя. Все эти
персонажи постоянно фигурировали в анекдотах г-на де Реналя. Но мало-помалу
искусство облекать в приличную форму столь щекотливые и ныне забытые
подробности стало для него трудным делом, и с некоторых пор он только в
особо торжественных случаях прибегал к анекдотамизжизнигерцога
Орлеанского. Так как, помимо всего прочего, он был человек весьма учтивый,
исключая, разумеется, те случаи, когда речь шла о деньгах, то он и считался
по справедливости самым большим аристократом в Верьере.
IV
ОТЕЦ И СЫН
Esara mia colpa, se cosie?
Machiauelli [2].
"Нет, жена моя действительно умница, - говорил себе на другой день в
шесть часов утра верьерский мэр, спускаясь к лесопилке папаши Сореля. - Хоть
я и сам поднял об этом разговор, чтобы сохранить, как оно и надлежит, свое
превосходство, но мне и в голову не приходило, что если я не возьму этого
аббатика Сореля, который, говорят, знает латынь, как ангел господень, то
директор дома призрения - вот уж поистине неугомонная душа - может не хуже
меня возыметь ту же самую мысль и перехватить его у меня. А уж каким
самодовольным тоном стал бы он говорить о гувернере своих детей... Ну, а
если я заполучу этого гувернера, в чем же он у меня будет ходить, в сутане?"
Господин де Реналь пребывал на этот счет в глубокой нерешительности, но
тут он увидел издалека высокого, чуть ли не в сажень ростом крестьянина,
который трудился с раннего утра, меряя громадные бревна, сложенные по берегу
Ду, на самой дороге к рынку. Крестьянин, по-видимому, был не очень доволен,
увидя приближающегося мэра, так как громадные бревна загромождали дорогу, а
лежать им в этом месте не полагалось.
Папаша Сорель - ибо это был не кто иной, как он, - чрезвычайно
удивился, а еще более обрадовался необыкновенному предложению, с которым г-н
де Реналь обратился к нему относительно его сына Жюльена. Однако он выслушал
его с видом мрачного недовольства и полнейшего равнодушия, которым так
искусно прикрывается хитрость уроженцев здешних гор. Рабы во времена
испанского ига, они еще до сих пор не утратили этой черты египетского
феллаха.
Папаша Сорель ответил сперва длинной приветственной фразой, состоящей
из набора всевозможных почтительных выражений, которые он знал наизусть. В
то время как он бормотал эти бессмысленные слова, выдавив на губах кривую
усмешку, которая еще больше подчеркивала коварное и слегка плутовское
выражение его физиономии, деловитый ум старогокрестьянинастарался
доискаться, чего это ради такому важному человеку могло прийти в голову
взять к себе его дармоеда-сына. Он был очень недоволен Жюльеном, а вот за
него-то как раз г-н де Реналь нежданно-негаданно предлагал ему триста
франков в год со столом и даже с одеждой. Это последнее условие, которое
сразу догадался выдвинуть папаша Сорель, тоже было принято г-ном де Реналем.
Мэр был потрясен этим требованием. "Если Сорель не чувствует себя
облагодетельствованным и, по-видимому, не в таком уж восторге от моего
предложения, как, казалось бы, следовало ожидать, значит, совершенно ясно, -
говорил он себе, - что к нему уже обращались с таким предложением; а кто же
еще мог это сделать, кроме Вально?" Тщетно г-н де Реналь добивался от Сореля
последнего слова, чтобы тут же покончить с делом; лукавство старого
крестьянина делало его упрямым: ему надобно, говорил он, потолковать с
сыном; да слыханное ли это дело в провинции, чтобы богатый отец советовался
с сыном, у которого ни гроша за душой? Разве уж просто так, для вида.
Водяная лесопилка представляет собой сарай, который строят на берегу
ручья. Крыша его опирается на стропила, которые держатся на четырех толстых
столбах. На высоте восьми или десяти футов посреди сарая ходит вверх и вниз
пила, а к ней при помощи очень несложного механизма подвигается бревно.
Ручей вертит колесо, и оно приводит в движение весь этот двойной механизм:
тот, что поднимает и опускает пилу, и тот, что тихонько подвигает бревна к
пиле, которая распиливает их, превращая в доски.
Подходя к своей мастерской, папаша Сорель зычным голосом кликнул
Жюльена - никто не отозвался. Он увидел только своих старших сыновей,
настоящих исполинов, которые, взмахивая тяжелыми топорами, обтесывали еловые
стволы, готовя их для распилки. Стараясь тесать вровень с черной отметиной,
проведенной по стволу, они каждым ударом топора отделяли огромные щепы. Они
не слыхали, как кричал отец. Он подошел к сараю, но, войдя туда, не нашел
Жюльена на том месте возле пилы, где ему следовало быть. Он обнаружил его не
сразу, пятью-шестью футами повыше. Жюльен сидел верхом на стропилах и,
вместо того чтобы внимательно наблюдать за ходом пилы, читал книжку. Ничего
более ненавистного для старика Сореля быть не могло; он бы, пожалуй, даже
простил Жюльену его щуплое сложение, мало пригодное для физической работы и
столь не похожее на рослые фигуры старших сыновей, но эта страсть к чтению
была ему отвратительна: сам он читать не умел.
Он окликнул Жюльена два или три раза без всякого успеха. Внимание юноши
было целиком поглощено книгой, и это, пожалуй, гораздо больше, чем шум пилы,
помешало ему услышать громовой голос отца. Тогда старик, несмотря на свои
годы, проворно вскочил на бревно, лежавшее под пилой, а оттуда на поперечную
балку, поддерживавшую кровлю. Мощный удар вышиб книгу из рук Жюльена, и она
упала в ручей; второй такой же сильный удар обрушился Жюльену на голову - он
потерял равновесие и полетел бы с высоты двенадцати - пятнадцати футов под
самые рычаги машины, которые размололи бы его на куски, если бы отец не
поймал его левой рукой на лету.
- Ах, дармоед, ты вот так и будешь читать свои окаянные книжонки вместо
того, чтобы за пилой смотреть? Вечером можешь читать, когда пойдешь небо
коптить к кюре, - там и читай сколько влезет.
Оглушенный ударом и весь в крови, Жюльен все-таки пошел на указанное
место около пилы. Слезы навернулись у него на глаза - не столько от боли,
сколько от огорчения из-за погибшей книжки, которую он страстно любил.
- Спускайся, скотина, мне надо с тобой потолковать.
Грохот машины опять помешал Жюльену расслышать отцовский приказ. А
отец, уже стоявший внизу не желая утруждать себя и снова карабкаться наверх,
схватил длинную жердь, которой сшибали орехи, и ударил ею сына по плечу.
Едва Жюльен соскочил наземь, как старик Сорель хлопнул его по спине и, грубо
подталкивая, погнал к дому. "Бог знает, что он теперь со мной сделает", -
думал юноша. И украдкой он горестно поглядел на ручей, куда упала его книга,
- это была его самая любимая книга: "Мемориал Святой Елены".
Щеки у него пылали; он шел, не поднимая глаз. Это был невысокий юноша
лет восемнадцати или девятнадцати, довольно хрупкий на вид, с неправильными,
но тонкими чертами лица и точеным, с горбинкой носом. Большие черные глаза,
которые в минуты спокойствия сверкали мыслью и огнем, сейчас горели самой
лютой ненавистью. Темно-каштановые волосы росли так низко, что почти
закрывали лоб, и от этого, когда он сердился, лицо казалось очень злым.
Среди бесчисленных разновидностей человеческих лиц вряд ли можно найти еще
одно такое лицо, которое отличалось бы столь поразительным своеобразием.
Стройный и гибкий стан юноши говорил скорее о ловкости, чем о силе. С самых
ранних лет его необыкновенно задумчивый вид и чрезвычайная бледность
наводили отца на мысль, что сын его не жилец на белом свете, а если и
выживет, то будет только обузой для семьи. Все домашние презирали его, и он
ненавидел своих братьев и отца; в воскресных играх на городской площади он
неизменно оказывался в числе побитых.
Однако за последний годегокрасивоелицосталопривлекать
сочувственное внимание кое-кого из юных девиц. Все относились к нему с
презрением, как к слабому существу, и Жюльен привязался всем сердцем к
старику полковому лекарю, который однажды осмелился высказать свое мнение
господину мэру относительно платанов.
Этот отставной лекарь откупал иногда Жюльена у папаши Сореля на целый
день и обучал его латыни и истории, то есть тому, что сам знал из истории, а
это были итальянские походы 1796 года. Умирая, он завещал мальчику свой
крест Почетного Легиона, остатки маленькой пенсии и тридцать - сорок томов
книг, из коих самая драгоценная только что нырнула в городской ручей,
изменивший свое русло благодаря связям г-на мэра.
Едва переступив порог дома, Жюльен почувствовал на своем плече могучую
руку отца; он задрожал, ожидая, что на него вот-вот посыплются удары.
- Отвечай мне да не смей врать! - раздался у самого уха грубый
крестьянский голос, и мощная рука повернула его кругом, как детская ручонка
поворачивает оловянного солдатика. Большие, черные, полные слез глаза
Жюльена встретились с пронизывающими серыми глазами старого плотника,
которые словно старались заглянуть ему в самую душу.
V
СДЕЛКА
Cunctando restituit rem.
Enmus. [3]
- Отвечай мне, проклятый книгочей, да не смей врать, хоть ты без этого
и не можешь, откуда ты знаешь госпожу де Реналь? Когда это ты успел с ней
разговориться?
- Я никогда с ней не разговаривал, - ответил Жюльен. - Если я когда и
видел эту даму, так только в церкви.
- Так, значит, ты на нее глазел, дерзкая тварь?
- Никогда. Вы знаете, что в церкви я никого, кроме бога, не вижу, -
добавил Жюльен, прикидываясь святошей в надежде на то, что это спасет его от
побоев.
- Нет, тут что-то да есть, - промолвил хитрый старик и на минуту умолк.
- Но из тебя разве что выудишь, подлый ты ханжа? Ну, как бы там ни было, а я
от тебя избавлюсь, и моей пиле это только на пользу пойдет. Как-то уж ты
сумел обойти господина кюре или кого там другого, что они тебе отхлопотали
недурное местечко. Поди собери свой скарб, и я тебя отведу к господину де
Реналю. Ты у него воспитателем будешь, при детях.
- А что я за это буду получать?
- Стол, одежду и триста франков жалованья.
- Я не хочу быть лакеем.
- Скотина! А кто тебе говорит про лакея? Да я-то что ж, хочу, что ли,
чтоб у меня сын в лакеях был?
- Ас кем я буду есть?
Этот вопрос озадачил старика Сореля: он почувствовал, что если будет
продолжать разговор, это может довести до беды; он накинулся на Жюльена с
бранью, попрекая его обжорством, инаконецоставилегоипошел
посоветоваться со старшими сыновьями.
Спустя некоторое время Жюльен увидел, как они стояли все вместе,
опершись на топоры, и держали семейный совет Он долго смотрел на них, но,
убедившись, что ему все равно не догадаться, о чем идет речь, обошел
лесопилку и пристроился по ту сторону пилы, чтобы его не захватили врасплох.
Ему хотелось подумать на свободе об этой неожиданной новости, которая должна
была перевернуть всю его судьбу, но он чувствовал себя сейчас неспособным ни
на какую рассудительность, воображение его то и дело уносилось к тому, что
ожидало его в чудесном доме г-на де Реналя.
"Нет, лучше отказаться от всего этого, - говорил он себе, - чем
допустить, чтобы меня посадили за один стол с прислугой. Отец, конечно,
постарается принудить меня силой; нет, лучше умереть. У меня накоплено
пятнадцать франков и восемь су; сбегу сегодня же ночью, и через два дня,
коли идти напрямик, через горы, где ни одного жандарма и в помине нет, я
попаду в Безансон; там запишусь в солдаты, а не то так и в Швейцарию сбегу.
Но только тогда уж ничего впереди, никогда уж не добиться мне звания
священника, которое открывает дорогу ко всему".
Этот страх оказаться за одним столом с прислугой вовсе не был свойствен
натуре Жюльена. Чтобы пробить себе дорогу, он пошел бы и не на такие
испытания. Он почерпнул это отвращение непосредственно из "Исповеди" Руссо.
Это была единственная книга, при помощи которой его воображение рисовало ему
свет. Собрание реляций великой армии и "Мемориал Святой Елены" - вот три
книги, в которых заключался его Коран. Он готов был на смерть пойти за эти
три книжки. Никаким другим книгам он не верил. Со слов старого полкового
лекаря он считал, что все остальные книги на свете - сплошное вранье, и
написаны они пройдохами, которым хотелось выслужиться.
Одаренный пламенной душой, Жюльен обладал еще изумительной памятью,
которая нередко бывает и у дураков. Чтобы завоевать сердце старого аббата
Шелана, от которого, как он ясно видел, зависело все его будущее, он выучил
наизусть по-латыни весь Новый завет; он выучил таким же образом и книгу "О
папе" де Местра, одинаково не веря ни той, ни другой.
Словно по обоюдному согласию, Сорель и его сын не заговаривали больше
друг с другом в течение этого дня. К вечеру Жюльен отправился к кюре на урок
богословия; однако он решил не поступать опрометчиво и ничего не сказал ему
о том необыкновенном предложении, которое сделали его отцу "А вдруг это
какая-нибудь ловушка? - говорил он себе. - Лучше сделать вид, что я просто
забыл об этом".
На другой день рано утром г-н де Реналь послал за стариком Сорелем, и
тот, заставив подождать себя часок-другой, наконец явился и, еще не
переступив порога, стал отвешивать поклоны и рассыпаться в извинениях. После
долгих выспрашивании обиняками Сорель убедился, что его сын будет обедать с
хозяином и с хозяйкой, а в те дни, когда у них будут гости, - в отдельной
комнате с детьми Видя, что господину мэру прямо-таки не терпится заполучить
к себе его сына, изумленный и преисполненный недоверия Сорель становился все
более и более придирчивым и, наконец, потребовал, чтобы ему показали
комнату, где будет спать его сын. Это оказалась большая, очень прилично
обставленная комната, и как раз при них туда уже перетаскивали кроватки
троих детей.
Обстоятельство это словно что-то прояснило для старого крестьянина; он
тотчас же с уверенностью потребовал, чтобы ему показали одежду, которую
получит его сын. Г-н де Реналь открыл бюро и вынул сто франков.
- Вот деньги: пусть ваш сын сходит к господину Дюрану, суконщику, и
закажет себе черную пару.
- А коли я его от вас заберу, - сказал крестьянин, вдруг позабыв все
свои почтительные ужимки, - эта одежда ему останется?
- Конечно.
- Ну, так, - медленно протянул Сорель. - Теперь, значит, нам остается
столковаться только об одном: сколько жалованья вы ему положите.
- То есть как? - воскликнул г-н де Реналь. - Мы же покончили с этим еще
вчера: я даю ему триста франков; думаю, что этого вполне достаточно, а может
быть, даже и многовато.
- Вы так предлагали, я с этим не спорю, - еще медленнее промолвил
старик Сорель и вдруг с какой-то гениальной прозорливостью, которая может
удивить только того, кто не знает наших франшконтейских крестьян, добавил,
пристально глядя на г-на де Реналя: - В другом месте мы найдем и получше.
При этих словах лицо мэра перекосилось. Но он тот" час же овладел
собой, и, наконец, после весьма мудреного разговора, который занял добрых
два часа и где ни одного слова не было сказано зря, крестьянская хитрость
взяла верх над хитростью богача, который ведь не кормится ею.Все
многочисленные пункты, которыми определялось новое существование Жюльена,
были твердо установлены; жалованье его не только было повышено до четырехсот
франков в год, но его должны были платить вперед, первого числа каждого
месяца.
- Ладно. Я дам ему тридцать пять франков, - сказал г-н де Реналь.
- Для круглого счета такой богатый и щедрый человек, как господин наш
мэр, - угодливо подхватил старик, - уж не поскупится дать и тридцать шесть
франков.
- Хорошо, - сказал г-н де Реналь, - но на этом и кончим.
Гнев, охвативший его, придал на сей раз его голосу нужную твердость.
Сорель понял, что нажимать больше нельзя. И тут же перешел в наступление г-н
де Реналь. Он ни в коем случае не соглашался отдать эти тридцать шесть
франков за первый месяц старику Сорелю, которому очень хотелось получить их
за сына. У г-на де Реналя между тем мелькнула мысль, что ведь ему придется
рассказать жене, какую роль он вынужден был играть в этой сделке.
- Верните мне мои сто франков, которые я вам дал, - сказал он с
раздражением. - Господин Дюран мне кое-что должен. Я сам пойду с вашим сыном
и возьму ему сукна на костюм.
После этого резкого выпада Сорель счел благоразумным рассыпаться в
заверениях почтительности; на это ушло добрых четверть часа. В конце концов,
видя, что больше уж ему ничего не выжать, он, кланяясь, пошел к выходу.
Последний его поклон сопровождался словами:
- Я пришлю сына в замок.
Так горожане, опекаемые г-ном мэром, называли его дом, когда хотели
угодить ему.
Вернувшись к себе на лесопилку, Сорель, как ни старался, не мог найти
сына. Полный всяческих опасений и не зная, что из всего этого получится,
Жюльен ночью ушел из дому. Он решил спрятать в надежное место свои книги и
свой крест Почетного Легиона и отнес все это к своему приятелю Фуке,
молодому лесоторговцу, который жил высоко в горах, возвышавшихся над
Верьером.
Как только он появился, отец заорал на него:
- Ах ты, проклятый лентяй! Хватит ли у тебя совести перед богом
заплатить мне хоть за кормежку, на которую я для тебя тратился столько лет?
Забирай свои лохмотья и марш к господину мэру.
Жюльен, удивляясь, что его не поколотили, поторопился уйти. Но, едва
скрывшись с глаз отца, он замедлил шаг. Он решил, что ему следует
подкрепиться в своем ханжестве и для этого неплохо было бы зайти в церковь.
Вас удивляет это слово? Но прежде чем он дошел до этого ужасного слова,
душе юного крестьянина пришлось проделать немалый путь.
С самого раннего детства, после того как он однажды увидал драгун из
шестого полка в длинных белых плащах, с черногривыми касками на головах -
драгуны эти возвращались из Италии, и лошади их стояли у коновязи перед
решетчатым окошком его отца, - Жюльен бредил военной службой. Потом, уже
подростком, он слушал, замирая от восторга, рассказы старого полкового
лекаря о битвах на мосту Лоди, Аркольском, под Риволи и замечал пламенные
взгляды, которые бросал старик на свой крест.
Когда Жюльену было четырнадцать лет, в Верьере начали строить церковь,
которую для такого маленького городишки можно было назвать великолепной. У
нее были четыре мраморные колонны, поразившие Жюльена; о нихпотом
разнеслась слава по всему краю, ибо они-то и посеяли смертельную вражду
между мировым судьей и молодым священником, присланным из Безансона и
считавшимся шпионом иезуитского общества. Мировой судья из-за этого чуть
было не лишился места, так по крайней мере утверждали все. Ведь пришло же
ему в голову затеять ссору с этим священником, который каждые две недели
отправлялся в Безансон, где он, говорят, имелделоссамимего
высокопреосвященством, епископом.
Между тем мировой судья, человек многосемейный, вынеснесколько
приговоров, которые показались несправедливыми: все они были направлены
против тех жителей городка, кто почитывал "Конститюсьонель". Победа осталась
за благомыслящими. Дело шло, в сущности, о грошовой сумме, что-то около трех
или пяти франков, но одним из тех, кому пришлось уплатить этот небольшой
штраф, был гвоздарь, крестный Жюльена. Вне себя от ярости этот человек
поднял страшный крик: "Вишь, как оно все перевернулось-то! И подумать
только, что вот уже лет двадцать с лишним мирового судью все считали честным
человеком!" А полковой лекарь, друг Жюльена, к этому времени уже умер.
Внезапно Жюльен перестал говорить о Наполеоне: онзаявил,что
собирается стать священником; на лесопилке его постоянно видели с латинской
библией в руках, которую ему дал кюре; он заучивал ее наизусть. Добрый
старик, изумленный его успехами, проводил с ним целые вечера наставляя его в
богословии. Жюльен не позволял себе обнаруживать перед ним никаких иных
чувств, кроме благочестия. Кто мог подумать, что это юное девическое личико,
такое бледненькое и кроткое, таило непоколебимую решимость вытерпеть, если
понадобится, любую пытку, лишь бы пробить себе дорогу!
Пробить дорогу для Жюльена прежде всего означало вырваться из Верьера;
родину свою он ненавидел. Все, что он видел здесь, леденило его воображение.
С самого раннего детства с ним не раз случалось, что его вдруг
мгновенно охватывало страстное воодушевление. Он погружался в восторженные
мечты о том, как его будут представлять парижским красавицам, как он сумеет
привлечь их внимание каким-нибудь необычайным поступком. Почему одной из них
не полюбить его? Ведь Бонапарта, когда он был еще беден, полюбила же
блестящая госпожа де Богарнэ! В продолжение многих лет не было, кажется, в
жизни Жюльена ни одного часа, когда бы он не повторял себе, что Бонапарт,
безвестный и бедный поручик, сделался владыкой мира с помощью своей шпаги.
Эта мысль утешала его в его несчастьях, которые ему казались ужасными, и
удваивала его радость, когда ему случалось чему-нибудь радоваться.
Постройка церкви и приговоры мирового судьи внезапно открыли ему глаза;
ему пришла в голову одна мысль, с которой он носился как одержимый в течение
нескольких недель, и, наконец, она завладела им целиком с той непреодолимой
силой, какую обретает над пламенной душой первая мысль, которая кажется ей
ее собственным открытием.
"Когда Бонапарт заставил говорить о себе, Франция трепетала в страхе
перед иноплеменным нашествием; военная доблесть в то время была необходима,
и она была в моде. А теперь священник в сорок лет получает жалованья сто
тысяч франков, то есть ровно в три раза больше, чем самые знаменитые
генералы Наполеона. Им нужны люди, которые помогали бы им в их работе. Вот,
скажем, наш мировой судья: такая светлая голова, такой честный был до сих
пор старик, а от страха, что может навлечь на себя неудовольствие молодого
тридцатилетнего викария, он покрывает себя бесчестием! Надо стать попом".
Однажды, в разгаре своего новообретенного благочестия, когда он уже два
года изучал богословие, Жюльен вдруг выдал себя внезапной вспышкой того
огня, который пожирал его душу. Это случилось у г-на Шелана; на одном обеде,
в кругу священников, которым добряк кюре представил его как истинное чудо
премудрости, он вдруг с жаром стал превозносить Наполеона. Чтобы наказать
себя за это, он привязал к груди правую руку, притворившись, будто вывихнул
ее, поворачивая еловое бревно, и носил ее привязанной в этом неудобном
положении ровно два месяца. После кары, которую он сам себе изобрел, он
простил себя. Вот каков был этот восемнадцатилетний юноша, такой хрупкий на
вид, что ему от силы можно было дать семнадцать лет, который теперь с
маленьким узелком под мышкой входил под своды великолепной верьерской
церкви.
Там было темно и пусто. По случаю праздника все переплеты окон были
затянуты темно-красной материей, благодаря чему солнечные лучи приобретали
какой-то удивительный оттенок, величественный и в то же время благолепный.
Жюльена охватил трепет. Он был один в церкви. Он уселся на скамью, которая
показалась ему самой красивой: на ней был герб г-на де Реналя.
На скамеечке для коленопреклонения Жюльен заметил обрывок печатной
бумаги, словно бы нарочно положенный так, чтобы его прочли. Жюльен поднес
его к глазам и увидал:
"Подробности казни и последних минут жизни Людовика Женреля, казненного
в Безансоне сего..?"
Бумажка была разорвана. На другой стороне уцелели только два первых
слова одной строчки, а именно. "Первый шаг?"
- Кто же положил сюда эту бумажку? - сказал Жюльен. - Ах, несчастный! -
добавил он со вздохом. - А фамилия его кончается так же, как и моя... - И он
скомкал бумажку.
Когда Жюльен выходил, ему показалось, что на земле, около кропильницы,
кровь - это была разбрызганная святая вода, которую отсвет красных занавесей
делал похожей на кровь.
Наконец Жюльену стало стыдно своего тайного страха.
"Неужели я такой трус? - сказал он себе. - К оружию!"
Этот призыв, так часто повторявшийся в рассказах старого лекаря,
казался Жюльену героическим. Он повернулся и быстро зашагал к дому г-на де
Реналя.
Однако, несмотря на всю свою великолепную решимость, едва только он
увидал в двадцати шагах перед собой этот дом, как его охватила непобедимая
робость. Чугунная решетчатая калитка была открыта: она показалась ему верхом
великолепия. Надо было войти в нее.
Но не только у Жюльена сжималось сердце оттого, что он вступал в этот
дом. Г-жа де Реналь при ее чрезвычайной застенчивости была совершенно
подавлена мыслью о том, что какой-то чужой человек, всилусвоих
обязанностей, всегда будет теперь стоять между нею и детьми. Она привыкла к
тому, что ее сыновья спят около нее, в ее комнате. Утром она пролила немало
слез, когда у нее на глазах перетаскивали их маленькие кроватки в комнату,
которая была предназначена для гувернера. Тщетно упрашивала она мужа, чтобы
он разрешил перенести обратно к ней хотя бы только кроватку самого младшего,
Станислава-Ксавье.
Свойственная женщинам острота чувств у г-жи де Реналь доходила до
крайности. Она уже рисовала себе отвратительного, грубого, взлохмаченного
субъекта, которому разрешается орать на ее детей только потому, что он знает
латынь. И за этот варварский язык он еще будет пороть ее сыновей.
VI
НЕПРИЯТНОСТЬ
Non so piu cosa son Cosa faccio.
Mozart (Figaro) [4]
Госпожа де Реналь с живостью и грацией, которые были так свойственны
ей, когда она не опасалась, что на нее кто-то смотрит, выходила из гостиной
через стеклянную дверь в сад, и в эту минуту взгляд ее упал на стоявшего у
подъезда молодого крестьянского паренька, совсем еще мальчика, с очень
бледным, заплаканным лицом. Он был в чистой белой рубахе и держал под мышкой
очень опрятную курточку из лилового ратина.
Лицо у этого юноши было такое белое, а глаза такие кроткие, что слегка
романтическому воображению г-жи де Реналь представилось сперва, что это,
быть может, молоденькая переодетая девушка, которая пришла просить о
чем-нибудь господина мэра. Ей стало жалко бедняжку, стоявшую у подъезда и,
по-видимому, не решавшуюся протянуть руку к звонку. Г-жа деРеналь
направилась к ней, забыв на минуту о том огорчении, которое причиняла ей
мысль о гувернере. Жюльен стоял лицом к входной двери и не видел, как она
подошла. Он вздрогнул, услыхав над самым ухом ласковый голос:
- Что вы хотите, дитя мое?
Жюльен быстро обернулся и, потрясенный взглядом, полным участия, забыл
на миг о своем смущении; он смотрел на нее, изумленный ее красотой, и вдруг
забыл все на свете, забыл даже, зачем он пришел сюда. Г-жа де Реналь
повторила свой вопрос.
- Я пришел сюда потому, что я должен здесь быть воспитателем, сударыня,
- наконец вымолвил он, весь вспыхнув от стыда за свои слезы и стараясь
незаметно вытереть их.
Госпожа де Реналь от удивления не могла выговорить ни слова; они стояли
совсем рядом и глядели друг на друга Жюльену еще никогда в жизни не
приходилось видеть такого нарядного существа, а еще удивительнее было то,
что эта женщина с белоснежным лицом говорила с ним таким ласковым голосом.
Г-жа де Реналь смотрела на крупные слезы, катившиеся сначала по этим ужасно
бледным, а теперь вдруг ярко зардевшимся щекам крестьянского мальчика. И
вдруг она расхохоталась безудержно и весело. Совсем как девчонка. Она
смеялась над самой собой и просто опомниться не могла от счастья. Как! Так
вот он каков, этот гувернер! А она-топредставляласебегрязного
неряху-попа, который будет орать на ее детей и сечь их розгами.
- Как, сударь, - промолвила она, наконец, - вы знаете латынь?
Это обращение "сударь" так удивило Жюльена, что он даже на минуту
опешил.
- Да, сударыня, - робко ответил он.
Госпожа де Реналь была в таком восторге, что решилась сказать Жюльену:
- А вы не будете очень бранить моих мальчиков?
- Я? Бранить? - переспросил удивленный Жюльен - А почему?
- Нет, право же, сударь, - добавила она после маленькой паузы, и в
голосе ее звучало все больше и больше волнения, - вы будете добры к ним, вы
мне это обещаете?
Услышать снова, что его совершенно всерьез называет "сударем" такая
нарядная дама, - это поистине превосходило все ожидания Жюльена; какие бы
воздушные замки он ни строил себе в детстве, он всегда был уверен, что ни
одна знатная дама не удостоит его разговором, пока на нем не будет
красоваться роскошный военный мундир. А г-жа де Реналь, со своей стороны,
была введена в полнейшее заблуждение нежным цветом лица, большими черными
глазами Жюльена и его красивыми кудрями, которые на этот раз вились еще
больше обычного, потому что он по дороге, чтобы освежиться, окунул голову в
бассейн городского фонтана. И вдруг, к ее неописуемой радости,это
воплощение девической застенчивости оказалось тем страшным гувернером,
которого она, содрогаясь за своих детей, рисовала себе грубым чудовищем! Для
такой безмятежной души, какою была г-жа де Реналь, столь внезапный переход
от того, чего она так боялась, к тому, что она теперь увидела, был целым
событием. Наконец она пришла в себя и с удивлением обнаружила, что стоит у
подъезда своего дома с этим молодым человеком в простой рубахе, и совсем
рядом с ним.
- Идемте, сударь, - сказала она несколько смущенным тоном.
Еще ни разу в жизни г-же де Реналь не случалось испытывать такого
сильного волнения, вызванного столь исключительно приятным чувством, никогда
еще не бывало с ней, чтобы мучительное беспокойство и страхи сменялись вдруг
такой чудесной явью. Значит, ее хорошенькие мальчики, которых она так
лелеяла, не попадут в руки грязного, сварливого попа! Когда она вошла в
переднюю, она обернулась к Жюльену, робко шагавшему позади. На лице его при
виде такого роскошного дома изобразилось глубокое изумление, и от этого он
показался еще милее г-же де Реналь. Она никак не могла поверить себе, и
главным образом потому, что всегда представляла себе гувернера не иначе, как
в черном костюме.
- Но неужели это правда, сударь? - промолвила она снова, останавливаясь
и замирая от страха. (А что, если это вдруг окажется ошибкой, - а она-то так
радовалась, поверив этому! - Вы в самом деле знаете латынь?
Эти слова задели гордость Жюльена и вывели его из того сладостного
забытья, в котором он пребывал вот уже целые четверть часа.
- Да, сударыня, - ответил он, стараясь принять как можно более холодный
вид - Я знаю латынь не хуже, чем господин кюре, а иногда он по своей доброте
даже говорит, что я знаю лучше его.
Госпоже де Реналь показалось теперь, что у Жюльена очень злое лицо - он
стоял в двух шагах от нее. Она подошла к нему и сказала вполголоса:
- Правда, ведь вы не станете в первые же дни сечь моих детей, даже если
они и не будут знать уроков?
Ласковый, почти умоляющий тон этой прекрасной дамы так подействовал на
Жюльена, что все его намерения поддержать свою репутацию латиниста мигом
улетучились. Лицо г-жи де Реналь было так близко, у самого его лица, он
вдыхал аромат летнего женского платья, а это было нечто столь необычайное
для бедного крестьянина, что Жюльен покраснел до корней волос и пролепетал
едва слышным голосом:
- Не бойтесь ничего, сударыня, я во всем буду вас слушаться.
И вот только тут, в ту минуту, когда весь ее страх за детей
окончательно рассеялся, г-жа де Реналь с изумлением заметила, что Жюльен
необыкновенно красив. Его тонкие, почти женственные черты, его смущенный вид
не казались смешными этой женщине, которая и сама отличалась крайней
застенчивостью; напротив, мужественныйвид,которыйобычносчитают
необходимым качеством мужской красоты, только испугал бы ее.
- Сколько вам лет, сударь? - спросила она Жюльена.
- Скоро будет девятнадцать.
- Моему старшему одиннадцать, - продолжала г-жа де Реналь, теперь уже
совершенно успокоившись. - Он вам почти товарищ будет, вы его всегда сможете
уговорить. Раз как-то отец вздумал побить его - ребенок потом был болен
целую неделю, а отец его только чуть-чуть ударил.
"А я? - подумал Жюльен. - Какая разница! Вчера еще отец отколотил меня.
Какие они счастливые, эти богачи!"
Госпожа де Реналь уже старалась угадать малейшие оттенки того, что
происходило в душе юного гувернера, и это мелькнувшее на его лице выражение
грусти она сочла за робость. Ей захотелось подбодрить его.
- Как вас зовут, сударь? - спросила она таким подкупающим тоном и с
такой приветливостью, что Жюльен весь невольно проникся ее очарованием, даже
не отдавая себе в этом отчета.
- Меня зовут Жюльен Сорель, сударыня; мне страшно потому, что я первый
раз в жизни вступаю в чужой дом; я нуждаюсь в вашем покровительстве и прошу,
чтобы вы простили мне очень многое на первых порах Я никогда не ходил в
школу, я был слишком беден для этого; и я ни с кем никогда не говорил,
исключая моего родственника, полкового лекаря, кавалера ордена Почетного
Легиона, и нашего кюре, господина Шелана. Он скажет вам всю правду обо мне.
Мои братья вечно колотили меня; не верьте им, если они будут вам на меня
наговаривать; простите меня, если я в чем ошибусь; никакого дурного умысла у
меня быть не может.
Жюльен мало-помалу преодолевал свое смущение, произнося эту длинную
речь; он, не отрываясь, смотрел на г-жу де Реналь. Таково действие истинного
обаяния, когда оно является природным даром, а в особенности когда существо,
обладающее этим даром, не подозревает о нем. Жюльен, считавший себя знатоком
по части женской красоты, готов был поклясться сейчас, что ей никак не
больше двадцати лет. И вдруг ему пришла в голову дерзкая мысль - поцеловать
у нее руку. Он тут же испугался этой мысли, но в следующее же мгновение
сказал себе: "Это будет трусость с моей стороны, если я не совершу того, что
может принести мне пользу и сбить немножко презрительное высокомерие, с
каким, должно быть, относится эта прекрасная дама к бедному мастеровому,
только что оставившему пилу". Быть может, Жюльен расхрабрился еще и потому,
что ему пришло на память выражение "хорошенький мальчик", которое он вот уже
полгода слышал по воскресеньям от молодых девиц. Между тем, пока он боролся
сам с собой, г-жа де Реналь старалась объяснить ему в нескольких словах,
каким образом следует держать себя на первых порах с детьми. Усилие, к
которому принуждал себя Жюльен, заставило его опять сильно побледнеть; он
сказал каким-то неестественным тоном:
- Сударыня, я никогда не буду бить ваших детей, клянусь вам перед
богом.
И, произнося эти слова, он осмелился взять руку г-жи де Реналь и поднес
ее к губам. Ее очень удивил этот жест, и только потом уж, подумав, она
возмутилась. Было очень жарко, и ее обнаженная рука, прикрытая только шалью,
открылась чуть ли не до плеча, когда Жюльен поднес ее к своим губам. Через
несколько секунд г-жа де Реналь уже стала упрекать себя за то, что не
возмутилась сразу.
Господин де Реналь, услышав голоса в передней, вышел из своего кабинета
и обратился к Жюльену с тем величественным и отеческим видом, с каким он
совершал бракосочетания в мэрии.
- Мне необходимо поговорить с вами, прежде чем вас увидят дети, -
сказал он.
Он провел Жюльена в комнату и удержал жену, которая хотела оставить их
вдвоем. Затворив дверь, г-н де Реналь важно уселся.
- Господин кюре говорил мне, что вы добропорядочный юноша Вас здесь все
будут уважать, и если я буду вами доволен, я помогу вам в будущем прилично
устроиться. Желательно, чтобы вы отныне не виделись больше ни с вашими
родными, ни с друзьями, ибо их манеры не подходят для моих детей. Вот вам
тридцать шесть франков за первый месяц, но вы мне дадите слово, что из этих
денег ваш отец не получит ни одного су.
Господин де Реналь не мог простить старику, что тог сумел перехитрить
его в этом деле.
- Теперь, сударь, - я уже всем приказал называть вас "сударь", и вы
сами увидите, какое это преимущество - попасть в дом к порядочным людям, -
так вот, теперь, сударь, неудобно, чтобы дети увидели вас в куртке.
Кто-нибудь из прислуги видел его? - спросил г-н де Реналь, обращаясь к жене.
- Нет, мой друг, - отвечала она с видом глубокой задумчивости.
- Тем лучше. Наденьте-ка вот это, - сказал он удивленному юноше,
протягивая ему собственный сюртук. - Мы сейчас пойдем с вами к суконщику,
господину Дюрану.
Часа через полтора г-н де Реналь вернулся с гувернером, одетым в черное
с ног до головы, и увидал, что жена его все еще сидит на прежнем месте. У
нее стало спокойнее на душе при виде Жюльена; глядя на него, она переставала
его бояться. А Жюльен уже и не думал о ней; несмотря на все его недоверие к
жизни и к людям, душа его в эту минуту была, в сущности, совсем как у
ребенка: ему казалось, что прошли уже годы с той минуты, когда он, всего три
часа тому назад, сидел, дрожа от страха, в церкви. Вдруг он заметил холодное
выражение лица г-жи де Реналь и понял, что она сердится за то, что он
осмелился поцеловать ее руку. Но гордость, которая поднималась в нем оттого,
что он чувствовал на себе новый и совершенно непривычный для него костюм, до
такой степени лишала его всякого самообладания, а вместе с тем ему так
хотелось скрыть свою радость, что все его движения отличались какойто почти
исступленной, судорожной порывистостью. Г-жа де Реналь следила за ним
изумленным взором.
- Побольше солидности, сударь, - сказал ему г-н де Реналь, - если вы
желаете пользоваться уважением моих детей и прислуги.
- Сударь, - отвечал Жюльен, - меня стесняет эта новая одежда: я бедный
крестьянин и никогда ничего не носил, кроме куртки. Я хотел бы, с вашего
разрешения, удалиться в свою комнату, чтобы побыть одному.
- Ну, как ты находишь это новое приобретение? - спросил г-н де Реналь
свою супругу.
Повинуясь какому-то почти невольному побуждению, в которомона,
конечно, и сама не отдавала себе отчета, г-жа де Реналь скрыла правду от
мужа.
- Я не в таком уж восторге от этого деревенского мальчика и боюсь, как
бы все эти ваши любезности не сделали из него нахала: тогда не пройдет и
месяца, как вам придется прогнать его.
- Ну, что ж, и прогоним. Это обойдется мне в какую-нибудь сотню
франков, а в Верьере меж тем привыкнут, что у детей господина де Реналя есть
гувернер. А этого нельзя добиться, если оставить его в куртке мастерового.
Ну, а если прогоним, ясное дело, та черная пара, отрез на которую я взял
сейчас у суконщика, останется у меня. Отдам ему только вот эту, что в
мастерской нашлась: я его сразу в нее и обрядил.
Жюльен пробыл с час у себя в комнате, но для г-жи де Реналь этот час
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000