Цирюльник не только не отверг замысел священника, но, напротив, вполне
одобрил, и они тот же час привели его в исполнение. У хозяина постоялого
двора они раздобыли женское платье и головной убор, а в залог оставили
новенькую сутану священника. Цирюльник сделал себе длинную бороду из
бычачьего хвоста, не то бурого, не то рыжего, в который хозяин постоялого
двора имел обыкновение втыкать гребень. Хозяйка спросила, зачем понадобились
им эти вещи. Священник, вкратце рассказав ей о сумасшествии Дон Кихота и
сообщив, что в настоящее время он находится в горах, пояснил, что весь этот
маскарад нужен им для того, чтобы вызволить его оттуда. Хозяин и хозяйка
тотчас догадались, что сумасшедший - это их бывший постоялец, изобретатель
бальзама, господин того самого оруженосца, который летал тут у них на
одеяле, и рассказали священнику обо всем, что с ним произошло у них на
постоялом дворе, не скрыв и того, что так тщательно скрывал Санчо. Наконец
хозяйка нарядила священника так, что лучше и желать было нельзя: надела на
него суконную юбку, на которой были нашиты полосы черного бархата шириною в
ладонь, все до единой с прорезами, и отделанный белым атласом корсаж из
зеленого бархата, - так же, как и юбка, времен короля Вамбы {1}. Однако
вместо женского головного убора священник пожелал надеть свой полотняный
стеганый ночной колпак, лоб он повязал лоскутом черной тафты, а из другого
лоскута сделал маску, и она отличнейшим образом закрыла ему и лицо и бороду.
Сверху он нахлобучил шляпу, такую огромную, что она могла бы заменить зонт,
и, надев накидку, на дамский манер сел верхом на мула, меж тем как на
другого мула сел цирюльник с длинною, до пояса, бородою, наполовину белою,
наполовину рыжею, ибо сделана она была, как известно, из грязного бычачьего
хвоста.
Они попрощались со всеми, в том числе и с доброю Мариторнес, которая им
сказала, что хоть она и грешница, а все же дает обещание помолиться, чтобы
господь послал им удачу в этом представляющем такие трудности и истинно
христианском начинании. Но не успели они отъехать от постоялого двора, как
вдруг священнику вспало на ум, что он поступил дурно, вырядившись таким
образом, ибо неприлично священнослужителю так наряжаться, хотя бы и для
благой цели; и, поделившись своими соображениями с цирюльником, он предложил
ему поменяться одеянием, ибо правильнее, дескать, будет, если цирюльник
изобразит беззащитную девицу, а он - ее слугу: при этом условии он-де не так
осквернит свой сан: буде же цирюльник на это не согласится, то он дальше не
поедет, хотя бы Дон Кихота утащил к себе черт. В это время к ним приблизился
Санчо и, поглядев на их наряд, не мог удержаться от смеха. Цирюльник между
тем дал священнику полное согласие, и тот, изъясняя свой замысел, стал
поучать его, как он должен себя вести и что он должен сказать Дон Кихоту,
чтобы побудить и заставить его последовать за ним и покинуть трущобу,
которую тот избрал местом бесплодного своего покаяния. Цирюльник на это
возразил, что он и без наставлений в лучшем виде обделает дело. Решившись не
переодеваться, пока они не подъедут к тому ущелью, где Дон Кихот находился,
он уложил свой наряд, а священник приладил бороду, и, предводительствуемые
Санчо Пансою, они продолжали свой путь; Санчо рассказал про случай с
помешанным, которого он и его господин повстречали в горах, однако ж про
чемодан и его содержимое умолчал, ибо хоть и простоват был наш молодец, а на
деньги падок.
На другой день увидели они ветки, которые разбросал Санчо, чтобы по
этой примете определить место, где он оставил своего господина; узнав же
местность, он объявил, что здесь начинаются ущелья и чтопораим
переодеваться, если только это и правда необходимо для спасения сеньора Дон
Кихота; должно заметить, что они уже объяснили Санчо, сколь это важно -
предстать пред Дон Кихотом в подобном наряде и что только так и можно
принудить его сменить этот ужасный образ жизни на иной, и строго-настрого
наказали не говорить ему, кто они такие и что он их знает; если же он
спросит - а он-де непременно спросит, - вручил ли Санчо письмо Дульсинее, то
сказать, что вручил, но как она грамоте не знает, то и ответила ему на
словах и велела под страхом навлечь на себя ее гнев в ту же секунду по
крайне важному делу явиться к ней; к этому они еще кое-что прибавят от себя
и таким образом, без сомнения, выведут его туда, где его ждет лучшая доля, и
с их помощью он немедленно двинется по пути если не к императорскому, то уж,
во всяком случае, к королевскому престолу, - архиепископства же, дескать,
бояться нечего. Санчо все это выслушал, хорошенько запомнил и поблагодарил
их за намерение посоветовать его господину стать императором, ане
архиепископом, ибо он был глубоко убежден, что император скорей может
чем-либо пожаловать своего оруженосца, нежели странствующий архиепископ. Еще
он сказал, что лучше всего, если он поедет вперед и передаст Дон Кихоту
ответ его повелительницы, - может, этого окажется достаточно для того, чтобы
извлечь его оттуда, и им незачем будет так себя утруждать. Мысль Санчо
показалась им правильной, и они решились подождать, пока он возвратится с
вестями о своем господине.
Санчо скрылся в одной из расселин, они же остались в другой, где тихий
протекал ручеек в прохладной и манящей тени скал и там и сям росших дерев.
Знойный день, - надобно заметить, что дело происходило в августе, когда
здесь стоят сильные жары, - час, - а именно три часа пополудни, - все это
делало открывшийся их взору уголок еще более привлекательным и усиливало
соблазн дождаться здесь возвращения Санчо, и они на это склонились. И вот
когда путники отдыхали в тени, их слуха достигнул голос, который, не будучи
сопровождаем звуками какого-либо инструмента, приятно и сладко звучал, чему
они немало подивились, ибо в их представлении это было совсем не такое
место, где бы мог оказаться столь искусный певец. Хоть и принято думать, что
в рощах и лугах обретаются пастухи-сладкопевцы, но ведь этоскорее
поэтический вымысел, нежели правда. Каково, однако же, было их удивление,
когда они удостоверились, что поют стихи, да такие, что не простому пастуху
под стать, но просвещенному столичному жителю! И они не ошиблись, ибо вот
что это были за стихи:
Что питает в милой твердость?
Гордость.
Что сулит мне повседневность?
Ревность.
Что лишит меня терпенья?
Презренье.
Значит, верить в исцеленье
Мне расчета больше нету;
Надломили веру эту
Гордость, ревность и презренье.
Кто таит в себе опасность?
Страстность.
Кто виновен, что я мучусь?
Участь.
Кто судил, чтоб так и было?
Светила.
Значит, мне грозит могила
И лекарства бесполезны:
Ведь меня толкают в бездну
Страстность, участь и светила.
Что лишь множит мук безмерность?
Верность.
Что презреть мне надо б разом?
Разум.
Что в себе кляну все вновь я?
Здоровье.
Значит, доведен любовью
Я до гибели телесной,
Ибо с чувством несовместны
Верность, разум и здоровье.
Время дня, время года, безлюдье, голос и искусство певца - все
преисполняло обоих путников восторга и неги, и они не двигались, ожидая, что
вот сейчас снова послышится пение; но безмолвие все еще длилось, а потому
они положили отправиться на поиски человека, обладавшего таким прекрасным
голосом. И только было начали они приводить замысел свой в исполнение, как
тот же голос, приковав их к месту, раздался вновь и пропел вот этот сонет:
Святая дружба! Ты глазам людей
На миг свой образ истинный открыла
И вознеслась, светла и легкокрыла,
К блаженным душам в горний эмпирей,
Откуда путь из тьмы юдоли сей
В мир, где бы ложь над правдой не царила
И зла добро невольно не творило,
Указываешь нам рукой своей.
Сойди с небес иль воспрети обману
Твой облик принимать и разжигать
Раздоры на земле многострадальной.
Не то наступит день, когда нежданно
Она вернется к дикости опять
И погрузится в хаос изначальный.
Пение завершилось глубоким вздохом, и оба путника вновь напрягли слух в
надежде, что певец споет что-нибудь еще; но как мелодия перешла в рыдания и
скорбные пени, то они положили узнать, кто этот страдалец, чей голос столь
же чудесен, сколь жалобны его стоны; и едва лишь они обогнули скалу, как
увидели человека, коего сложение и наружность были точь-в-точь такие, как
описывал Санчо Панса, когда пересказывал рассказ Карденьо; появление же их
обоих человека того не поразило, - как бы погруженный в раздумье, свесив
голову на грудь, он продолжал стоять неподвижно и, однажды взглянув на них,
когда они внезапно пред ним предстали, больше уже не поднимал глаз.
Священник был осведомлен о его беде, ибо по некоторым признакам тотчас узнал
его, и теперь, будучи человеком красноречивым, он приблизился к нему и в
кратких, однако ж весьма разумных речах попытался доказать ему, что должно
перестать влачить жалкое это существование, иначе земное его существование
прекратится вовсе, а это уже величайшее из всех несчастий. Карденьо на ту
пору находился в совершенном уме, припадки буйства, так часто выводившие его
из себя, на время утратили над ним свою власть, а потому незнакомцы,
одеянием своим резко отличавшиеся от тех, кого ему приходилось встречать в
пустынных этих местах, привели его в изумление, каковое еще возросло, когда
с ним заговорили о его делах, как о чем-то уже известном, что явствовало из
слов священника; и повел он с ними такую речь:
- Кто бы вы ни были, сеньоры, я вижу, что само небо, неустанно
пекущееся о добрых, равно как - весьма часто - и о злых, послало мне,
недостойному, в столь уединенном и далеком от человеческого жилья краю
встречу с людьми, которые наглядно, приводя многообразные и разумные доводы,
доказывали мне, сколь неразумно с моей стороны вести такую жизнь, и тщились
направить меня на менее тесный путь. Но вам неизвестно то, что знаю я, а
именно, что новая, горшая беда в сем случае неминуемо заступит место
прежней, вот почему вы, верно, принимаете меня за человека слабоумного, или
еще того хуже, и вовсе помешанного. И в этом не былобыничего
удивительного, ибо я сам вижу, что воображение мое, живописующее происшедшие
со мною несчастья, обладает такою мощною силою и столь стремительно влечет
меня к гибели, что, не в силах будучи сопротивляться, я превращаюсь в
камень, я ничего уже не чувствую и не сознаю. И только тогда я начинаю
понимать, что со мной было, когда мне про это напомнят другие и покажут, что
я успел натворить за то время, пока мною владел этот ужасный недуг, и тут
мне остается лишь скорбеть напрасно, вотще проклинать свой жребий и в
оправдание себе открывать всем, кто только пожелает выслушать меня, причину
моих безумств, ибо люди рассудительные, узнав причину, перестанут дивиться
следствиям, и если и не исцелят меня, то, по крайней мере, не осудят, и
сострадание, вызванное моими горестями, заступит у них в душе место злобы на
мою несдержанность. И если вы, сеньоры, явились ко мне с тою же целью, с
какою ко мне являлись другие, то, прежде чем снова начать вести со мною
столь разумные речи, соблаговолите выслушать отчет о бессчетных моих
злоключениях: может статься, тогда вы уже не возьмете на себя труд утешать
меня в неутешном моем горе.
Обоим путникам только этого и нужно было - услышать из уст самого
Карденьо, что послужило причиной его недуга, и они попросили про это им
рассказать, обещав не пытаться врачевать его или же утешать, пока он сам
того не пожелает, после чего печальный кавальеро начал излагать жалостную
свою историю почти в тех же словах и выражениях, в каких назад тому
несколько дней рассказывал он ее Дон Кихоту и козопасу, причем из-за доктора
Элисабата и из-за неуклонного стремления Дон Кихота защищать честь рыцарства
рассказ тогда так и остался незаконченным, как о том сообщает история.
Однако теперь по счастливойслучайностиприпадокбуйствазамедлил
наступлением и дал возможность довести рассказ до конца; дойдя же до случая
с запиской, которую дон Фернандо обнаружил в книге об Амадисе Галльском,
Карденьо объявил, что он знает ее наизусть и что заключает она в себе
следующее:
Л у с и н д а - К а р д е н ь о
"Каждый день я открываю в Вас достоинства, которые обязывают и
принуждают меня ценить Вас все более; а потому, если Вам угодно, чтобы я
уплатила долг, не губя своей чести, то это всецело зависит от Вас. Мой отец
знает Вас и горячо любит меня, и он не пойдет наперекор моему желанию, -
напротив: он исполнит то желание, которое подобает испытывать и Вам. если
только я Вам действительно дорога, в чем Вы мне, впрочем, сами признались и
чему я не имею оснований не верить".
- Эта записка, как я уже говорил, побудила меня просить руки Лусинды, и
она же привела дона Фернандо к мысли, что Лусинда - одна из самых умных и
рассудительных женщин нашего времени. И эта же самая записка вызвала у него
желание сокрушить меня прежде, нежели мое желание претворится в жизнь. Я
сообщил дону Фернандо условие отца Лусинды; оно заключалось в том, чтобы ее
руки просил для меня мой отец, а я, мол, не осмеливаюсь с ним об этом
заговорить из боязни, что он на это не пойдет, - и не потому, чтобы
знатность, доброта, строгие правила и красота Лусинды ставились им под
сомнение: качества ее таковы, что они могли бы служить украшением любого
испанского рода, - нет, он сам мне говорил, что хочет, чтобы я подождал с
женитьбой, пока не выяснится, какие виды имеет на меня герцог Рикардо.
Словом, я сознался дону Фернандо, что не решаюсь открыться отцу и что,
помимо этого препятствия, я со страхом предвижу еще много других, хотя и не
могу еще сказать, каких именно, но только у меня такое чувство, что мечте
моей не сбыться вовек. На это мне дон Фернандо сказал, что переговоры с моим
отцом он берет на себя и устроит так, чтобы тот переговорил с отцом Лусинды.
О тщеславный Марий {2}, о жестокий Катилина {3}, о изверг Сулла {4}, о
вероломный Геаелон, о предатель Вельидо, о мстительный Хулиан {5}, о
сребролюбивый Иуда! Предатель, изверг, мстительная и коварная душа! Чем не
угодил тебе несчастный, который так простодушно поведал тебе свои тайны и
радости своей души? Какое зло причинил он тебе? Дал ли он тебе хотя единый
совет, сказал ли он тебе хотя единое слово, которое унизило бы твою честь и
послужило тебе во вред? Но на что я, злосчастный, ропщу! Ведь это уже
установлено, что когда напасти влечет за собою теченье небесных светил и
когда они яростно и стремительно рушатся на нас с высоты, то никакая сила на
земле не властна их удержать,аизобретательностьчеловеческая-
предотвратить. Кто бымогподумать,чтодонФернандо,знатный,
рассудительный, многим обязанный мне кавальеро, который волен утолять свои
любовные прихоти, кто бы ни был предметом его страсти, возжаждет отнять у
меня, как говорится, одну-единственную овечку, которая к тому же еще не была
моею! Но оставим эти ненужные и беспрокие размышления и вновь свяжем
порванную нить слезного моего рассказа. Итак, мое присутствие мешало дону
Фернандо привести в исполнение коварный и злой его умысел, а потому он
решился отослать меня к своему старшему брату под предлогом попросить у него
денег, чтобы расплатиться за шесть коней, которых он нарочно, единственно с
целью выпроводить меня (так удобнее было ему претворить в жизнь преступное
свое намерение), купил в самый тот день, когда вызвался переговорить с моим
отцом, и попросил меня съездить за деньгами. Мог ли я предотвратить измену?
Мог ли я хоть что-нибудь заподозрить? Разумеется, что нет, - напротив того,
в восторге от столь удачной покупки, я с крайним удовольствием изъявил
готовность выехать немедля. В тот же вечер я свиделся с Лусиндою, передал ей
содержание нашего с доном Фернандо разговора и сказал, что она может не
сомневаться, что наши честные и законные намерения увенчаются успехом.
Лусинда, осведомленная о предательстве дона Фернандо не лучше, чем я,
просила меня как можно скорей возвратиться, ибо она полагала, что решение
нашей участи произойдет, как скоро мой отец решится вступить в переговоры с
ее отцом. Не знаю, что тут с ней приключилось, только едва она произнесла
эти слова, как очи ее увлажнились слезами, к горлу подкатился клубок, и она
не могла выговорить ни слова, а между тем казалось, что ей так много надобно
мне сказать. Странное это явление, никогда прежде за нею не замечавшееся,
поразило меня, ибо время, которое нам уделяла счастливая случайность
совместно с моими стараниями, мы неизменно проводили в радости и веселии, не
примешивая к нашим беседам ни слез, ни воздыханий, ни ревности, ни
подозрений, ни опасений. Я только и делал, что благодарил судьбу за такую
возлюбленную, превозносил красотуЛусинды,восхищалсядушевнымиее
качествами и умом. Она платила мне тем же и восхваляла во мне то, что ей,
как влюбленной, казалось достойным хвалы. Затем мы болтали о том о сем, о
происшествиях, случившихся с нашими соседями и знакомыми, и смелость моя не
простиралась дальше того, чтобы почти силою взять ее прекрасную белую руку и
поднести к своим губам, хотя этому и мешали частые прутья низкой решетки,
которая нас разделяла. Но накануне печального дня моего отъезда она плакала,
рыдала, вздыхала и наконец удалилась, я же, устрашенный этими столь
неожиданными и столь печальными знаками ее скорби и душевной муки, пребывал
в смятении и тревоге. Однако ж, дабы не сокрушать моих надежд, я все
приписал силе ее чувства ко мне, а также разлуке, которая любящим сердцам
всегда причиняет боль. Как бы то ни было, уехал я грустный и озабоченный,
полный домыслов и подозрений, и самая смутность домыслов этих и подозрений
ясно указывала, что меня ожидают несчастье и горесть.
Я прибыл к месту моего назначения, вручил письмо брату дона Фернандо,
был хорошо принят, но не вдруг отпущен восвояси, - к крайнему моему
огорчению, мне было приказано подождать с неделю и не показываться на глаза
герцогу Рикардо, ибо дон Фернандо просил брата послать ему денег без ведома
отца. И все это оказалось уловкою лживого дона Фернандо, ибо у его брата,
конечно, нашлись бы деньги, чтобы отпустить меня тотчас же. Мне впору было
не выполнить такое повеление и приказ, ибо мне казалось, что я но вынесу
столь долговременной разлуки с Лусиндою, особливо после нашего слезного с
ней расставания. Со всем тем я, как верный слуга, повиновался, хотя и
предчувствовал, что за это мне придется поплатиться моим счастьем. И вот
несколько дней спустя после моего приезда ко мне явился незнакомец и вручил
письмо, - я же, только взглянув на адрес, тотчас догадался, что это от
Лусинды: то был ее почерк. Распечатывал я его с волнением и трепетом, - я
боялся, что произошло нечто весьма важное, иначе Лусинда не стала бы ко мне
писать, пока я нахожусь в отлучке, ибо когда я и не отлучался, она редко ко
мне писала. Прежде чем прочитать письмо, я спросил незнакомца, кто ему
передал его и как долго он пробыл в пути. Он ответил, что однажды в полдень
случилось ему проходить по улице нашего города, как вдруг некая прелестная
сеньора окликнула его из окна и со слезами на глазах быстро проговорила:
"Добрый человек! Вы, верно, христианин? Если так, то ради всего
святого, молю вас, сей же час доставьте мое письмо по указанному адресу, -
имя же человека, которому я пишу, и место, где он находится, хорошо
известны, - и господь наградит вас за это доброе дело, а чтобы вы не терпели
никаких лишений, вот вам платочек". С последним словом она бросила мне в
окно платочек, в котором было завязано сто реалов, вот это золотое кольцо,
что я ношу на пальце, и то письмо, что я вам вручил. А затем, не дожидаясь
ответа, отошла от окна. Все же она успела заметить, что я поднял письмо и
платочек и знаками дал ей понять, что ее просьба будет исполнена. И вот,
получив столь щедрое вознаграждение за труды по доставке письма и поняв по
адресу, что меня посылают к вам, - а ведь я, сеньор, прекрасно вас знаю, - к
тому же растроганный слезами очаровательной этой сеньоры, положил я, никому
не доверяя письма, вручить вам его лично, и в течение шестнадцати часов,
считая с той минуты, когда она передала мне письмо, проделал весь путь,
всего же здесь будет, как вам должно быть известно, восемнадцать миль.
Жадно внимал я словам услужливого и необычного гонца, и у меня так
дрожали колени, что я едва мог стоять на ногах. Наконец я распечатал письмо,
составленное, как я увидел, в следующих выражениях:
"Дон Фернандо дал Вам слово переговорить с Вашим отцом, чтобы тот
переговорил с моим, и он его сдержал, но только это послужит скорее к его
удовольствию, чем на пользу Вам. Знайте же, сеньор, что он сам просил моей
руки, и отец мой, соблазнившись теми преимуществами, какие дон Фернандо, по
его мнению, перед Вами имеет, с необычайною готовностью дал свое согласие,
так что спустя два дня надлежит быть нашему обручению, каковое держится в
строжайшей тайне и свидетелем какового будет лишь небо да кое-кто из
домашних. Вообразите, в каком я сейчас состоянии; решайте, надобно ли Вам
приехать; а люблю я Вас или нет - это Вам покажет развязка. Дай бог, чтобы
это письмо попало в Ваши руки прежде, нежели моя принуждена будет оказаться
в руке того, кто не держит своего слова".
Таково было в общих чертах содержание письма, из-за которого я, не
дожидаясь ни ответа, ни денег, тот же час тронулся в путь, ибо тут мне стало
совершенно ясно, что не о сделке насчет коней думал дон Фернандо, когда
посылал меня к брату, но о сделке, которой он добивался из прихоти.
Вспыхнувшая во мне злоба на дона Фернандо вместе с боязнью потерять
сокровище, многолетнею верностью и сердечною склонностьювыслуженное,
окрылила меня, и я на другой же день прилетел в наш город в тот час и
мгновенье, когда я обычно отправлялся на свидание с Лусиндою. Я прибыл тайно
и оставил мула у того доброго человека, который привез мне письмо, судьбе же
на сей раз угодно было споспешествовать мне, и я застал Лусинду у оконной
решетки, свидетельницы нашей любви. Лусинда тотчас узнала меня, а я узнал
ее, да, видно, плохо еще она знала меня, а я ее. Впрочем, кто мог бы
похвалиться, что постигнул и разгадал тайные мысли и изменчивый нрав
женщины? Разумеется, что никто. Итак, едва завидев меня, Лусинда молвила:
"Карденьо! На мне подвенечное платье, в зале ждут меня коварный дон
Фернандо, корыстолюбивый отец мой и свидетели, которые, однако, скорее
окажутся свидетелями смерти моей, нежели обручения. Не тревожься же, друг
мой, и постарайся присутствовать при моем бракосочетании, и если только его
не расстроят мои слова, то кинжал, который я прячу у себя на груди и который
сумел бы расстроить даже более грозные силы, этот кинжал, положив конец моей
жизни, положит начало твоей уверенности в том, что я любила тебя и люблю".
Боясь, что не успею ответить ей, я, торопясь и волнуясь, проговорил:
"Да не разойдутся дела твои, сеньора, с твоими словами, и если ты
носишь с собою кинжал, дабы доказать мне свою верность, то я ношу с собою
шпагу, дабы тебя защитить или же убить себя, если судьба будет к нам
немилостива".
Не думаю, чтобы она могла слышать мои слова, ибо в это самое время
кто-то ей возвестил, что жених ее ожидает. И тут настала ночь печали моей,
закатилось солнце моей радости, померкнул свет в очах моих, и мысли мои
смешались. Я не в силах был войти в ее дом, я не мог сдвинуться с места. Но
затем, поняв, что присутствие мое необходимо, ибо мало ли что там может
случиться, я переломил себя и вошел. А как все ходы и выходы были мне хорошо
известны, к тому же в доме тайная шла суматоха, то никто меня не заметил. И
вот я, никем не замеченный, пробрался в залу и, улучив минуту, стал в
амбразуре окна, завешенной краями двух ковров, и в отверстие между ними я,
оставаясь невидимым, мог видеть все, что в этой зале происходило. Найдутся
ли у меня теперь слова, чтобы описать, как билось у меня сердце, когда я
стоял там, те мысли, какие одолевали меня, те впечатления, какие я от всего
этого вынес? Ведь их было так много и такого они были свойства, что передать
их нельзя, да и хорошо, что нельзя. Довольно сказать, что жених вошел в залу
в обычном своем одеянии, шафером его был двоюродный брат Лусинды, и, кроме
домочадцев, в зале никого посторонних не было. Немного спустя из гардеробной
вышла Лусинда вместе с матерью и двумя своими служанками в приличествующем
ее знатности и красоте великолепном уборе и наряде, как и подобало быть
наряженною той, что являла собою верх изящества и благородного в самой
роскоши вкуса. Изумление и гнев помешали мне вовсехподробностях
рассмотреть и запомнить ее наряд. Мне бросились в глаза лишь его цвета: алый
и белый, и сверканье драгоценных камней, коими были унизаны головной убор и
одежда, но все это меркло в сравнении с необычайною красотою чудесных ее
золотистых волос, которые, успешно состязаясь с драгоценными камнями и
светом четырех факелов, горевших в зале, во всем своем блеске глазам
представлялись. О память, лютая врагиня моего покоя! Зачем воссоздаешь ты
ныне бесподобную красоту обожаемой моей врагини? Не лучше ли было бы,
жестокая память, если б ты напомнила и воссоздала ее поступок, дабы,
подвигнутый столь явным злом, ею мне причиненным, я попытался если не
отомстить ей, то, по крайней мере, покончить с собой? Не сетуйте, сеньоры,
на эти отступления - горе мое таково, что о нем нельзя и не должно говорить
сжато и вскользь, здесь все обстоятельства заслуживают, по моему разумению,
пространных речей.
Священник ему на это сказал, что они не только не сетуют, но, напротив,
слушают его весьма охотно, ибо все эти мелочи заслуживают не меньшего
внимания, нежели самая суть дела, и умолчать-де о них невозможно.
- Итак, - продолжал Карденьо, - когда все собрались в зале и когда
приходский священник, взяв жениха и невесту за руки, дабы совершить
положенное по уставу, спросил: "Согласны ли вы, сеньора Лусинда, признать
сеньора дона Фернандо, присутствующего здесь, законным своим супругом, как
того требует святая церковь?" - я просунул меж ковров голову и, напрягши
внимание, со смятенною душою приготовился выслушать ответ Лусинды, которой
предстояло вынести мне смертный приговор или же даровать мне жизнь. Ах, если
б я тогда осмелился выскочить и крикнуть ей: "О Лусинда, Лусинда! Помысли о
том, что ты делаешь, вспомни о своем обещании, помысли о том, что ты моя и
не можешь принадлежать другому! Прими в рассуждение, что, как скоро ты
скажешь "да", в тот же миг меня не станет. О вероломный дон Фернандо,
похититель моего блаженства, смерть моей жизни! Чего ты хочешь? На что
притязаешь? Прими в рассуждение, что достигнуть предела своих мечтаний через
христианский обряд ты не властен, ибо Лусинда - моя супруга, а я - ее муж".
О я, безумец! Ныне, когда я разлучен с нею и нахожусь вдали от опасности, я
говорю о том, что мне должно было сделать тогда и чего я, однако ж, не
сделал! Ныне, не воспрепятствовав похищению бесценного моего сокровища, я
проклинаю похитителя, которому я мог бы отомстить, если б нашлись у меня в
ту пору для этого силы, как нахожу я их сейчас для того, чтоб роптать! Ну
что ж, коли был я тогда глупцом и трусом, значит, суждено мне скончать мои
дни в стыде, безумии и покаянии.
Священник ждал, что скажет Лусинда, но она довольно долго не отвечала,
и вот, когда я уже начал думать, что она достает кинжал, дабы доказать мне
свою верность, или же собирается с духом, дабы выговорить правдивые и
разуверяющие слова, которые придали бы делу благоприятный для меня оборот,
она упавшим и слабым голосом проговорила: "Согласна", после чего дон
Фернандо, произнеся то же самое слово, надел ей на палец кольцо. И в эту
минуту нерасторжимые узы связали их. Новобрачный хотел было поцеловать свою
супругу, но она схватилась за сердце и упала без чувств на руки своей
матери. Теперь остается сказать вам, что испытывал я, когда Лусинда, ответив
согласием, насмеялась над моими надеждами и преступила и нарушила клятвы и
когда я уразумел, что мне уже не вернуть блага, которые я в это мгновенье
утратил. Мне стало невмочь, мне казалось, будто все небесные силы меня
оставили, земля, носившая меня, стала моим врагом, воздух не дает мне
дыхания для вздохов, а вода - влаги для моих очей. Один лишь огонь
разгорался, и все во мне пылало злобой и ревностью. Когда Лусинда упала в
обморок, все засуетились, мать же Лусинды, расстегнув ей платье, чтобы легче
было дышать, обнаружила у нее на груди запечатанное письмо, и письмо это дон
Фернандо тотчас схватил и при свете факела стал читать, а как скоро прочел,
то вместо того, чтобы принять участие в уходе за супругой, которую все
старались привести в чувство, опустился в кресло и, как бы в глубоком
раздумье, подпер щеку ладонью.
Видя, что в доме переполох, я решился, заметят меня или нет, покинуть
место моей засады и в случае, если меня заметят, пойти на столь отчаянный
шаг, чтобы в наказании, коему я вознамерился подвергнуть не только лживого
дона Фернандо, но и потерявшую сознание ветреную изменницу, явно для всех
означился правый гнев, овладевший моею душой. Однако ж волею судеб, которые,
по-видимому, хранили меня для горших бед (если только может быть что-нибудь
горше того, что я уже перенес), я был тогда в полном разуме, - это уж он
потом мне тут изменил. Вот почему, раздумав мстить лютейшим моим врагам (а
отомстить мне им ничего не стоило - так далеки они были от мысли, что я
здесь), надумал я отомстить самому себе и подвергнуть самого себя наказанию,
коего заслуживали они, и, может быть, даже более суровому, чем то, какому я
собирался подвергнуть их, - а я собирался их умертвить, - ибо внезапная
смерть мгновенно прекращает страдания, тогда как медленная смерть под пыткою
убивает всечасно, но жизни не лишает. Словом, покинул я этот дом и
отправился туда, где оставил мула. Я велел седлать его, затем, даже не
попрощавшись с хозяином, сел верхом и, подобно Лоту, покинул город, не
дерзнув оглянуться назад. Но как скоро я очутился в поле, один на один с
самим собою, и меня объяла ночная тьма, а ночная тишь побудила к ропоту, то,
не смущаясь и не боясь, что меня могут услышать и узнать, я дал волю голосу
моему и устам послать Лусинде и дону Фернандо столько проклятий, как если бы
этим мог отомстить за зло, которое они мне причинили. Я называл ее жестокою,
бесчеловечною, лживою и неблагодарною, чаще же всего корыстолюбивою, ибо не
что иное, как богатство недруга моего, ослепило очи ее любви, дабы отнять ее
у меня и вручить баловню и любимцу Фортуны. Но, бросая упреки и изрыгая
проклятия, я в то же время оправдывал ее: нет ничего удивительного,
рассуждал я, что девушка, находившаяся под присмотром родителей, привыкшая и
всегда готовая им повиноваться, решилась исполнить их волю, тем более что в
мужья они прочили ей столь знатного, богатого и любезного кавальеро, и если
б она его отвергла, то можно было бы подумать, что она не в своем уме или же
что она к кому-нибудь другому питает склонность, каковое обстоятельство
бросило бы тень на ее честь и доброе имя. Но я тут же возражал себе, что
если б она назвала своим супругом меня, то родители признали бы, что она
сделала неплохой выбор, и оправдали ее, - ведь до того, как дон Фернандо
попросил ее руки, они сами, если только их желания сообразовались со здравым
смыслом, вряд ли могли желать своей дочери лучшего мужа, чем я, так что она
смело могла бы, прежде чем пойти на этот вынужденный и безрассудный шаг и
отдать дону Фернандо свою руку, объявить, что она уже отдала ее мне, а я, со
своей стороны, пришел бы ей на помощь и подтвердил все, что ей удалось бы в
сем случае измыслить. В конце концов я пришел к заключению, что по причине
своего непостоянства, взбалмошности, крайнего тщеславия и жажды почестей она
позабыла те слова, коими она меня завлекала, коими она питала твердые мои
надежды и укрепляла меня в честных моих намерениях.
Остаток ночи я провел в пути, все так же громко ропща и все так же
терзаясь, а на рассвете подъехал к горам, и в горах я проплутал еще трое
суток, без пути, без дороги, пока наконец где-то неподалеку отсюда глазам
моим не открылись луга, и тут я спросил пастухов, с какой стороны особенно
дик этот горный хребет. Они мне сказали, что с этой. Тогда я направился сюда
с намерением кончить здесь свой век, и в одной из этих теснин пал от
истощения мой обессилевший мул, а скорее всего он просто пожелал сбросить с
себя столь ненужное бремя, за каковое он, верно, меня почитал. И остался я
пеший, изнемогающий от усталости, мучимый голодом, один-одинешенек и даже не
зная, где искать помощи. Не могу сказать, как долго я лежал на земле, затем
встал, уже не чувствуя голода, и увидел перед собой козопасов, - без
сомнения, это они и накормили меня. Они рассказали мне, в каком состоянии я
находился, когда они меня увидали, и какие дикие и несуразные вещи я
говорил, из чего они заключили, что я тронулся. Да я и сам вспоследствии
стал замечать, что не всегда я в здравом уме: порою мой ум повреждается и
помрачается, и тогда я прихожу в неистовство, рву на себе одежды, оглашаю
воплями безлюдные эти места, проклинаю судьбу свою и вотще твержу дорогое
мне имя - имя врагини моей, и одна у меня тогда мысль и одно желание -
кончить дни мои, взывая к Лусинде. Опомнившись же, я чувствую себя таким
усталым и таким разбитым, что с трудом могу двигаться.
Обыкновенно я располагаюсь на ночлег в дупле дуба, - там есть где
укрыться жалкому моему телу. Пастухи, пасущие в горах коз и коров, по
доброте своей кормят меня, - оставляют мне пищу на дорогах и скалах, где,
как им кажется, я скорее всего могу, случайно проходя мимо, ее обнаружить. И
даже когда я бываю не в себе, само естество мое наводит меня на пищу и
заставляет алкать ее и принимать. Иной раз, когда я бываю в здравом уме, они
мне сообщают, что я выхожу на дорогу и отнимаю пищу у пастухов, которые идут
из селений к загонам, хотя они делятся ею со мной добровольно. Такую жалкую
и мучительную жизнь веду я в надежде, что по воле неба мне самому скоро
придет конец или же моей памяти, и я позабуду о красоте и об измене Лусинды
и о зле, причиненном мне доном Фернандо. И вот если небо устроит это, не
лишая меня жизни, то мысли мои примут естественное свое направление. Если же
нет, то мне останется лишь молиться о том, чтобы моя душа была взята на
небо, ибо самому исторгнуть тело мое из той жалкой доли, на которую я
добровольно его обрек, у меня нет ни сил, ни мужества.
Такова, сеньоры, горестная повесть о моем несчастье, - скажите же,
можно ли сопровождать ее менее сильными движениями чувства, нежели те, коими
я на ваших глазах ее сопровождал, и не трудитесь уговаривать меня и давать
советы, которые, как подсказывает вам здравый смысл, могут помочь мне, ибо
пользы мне от них ровно столько, сколько больному от лекарства, которое
прописал знаменитый врач, но которое больной принимать не желает. Без
Лусинды мне не надобно здоровья, и коль скоро она пожелала принадлежать
другому, хотя принадлежала и должна была принадлежать мне, то я пожелал
горевать, хотя мог бы радоваться. Своею изменчивостью она намеревалась
погубить меня навеки, - я же вознамерился погибнуть, дабы исполнилось ее
желание, и поздние потомки скажут обо мне, что у меня было отнято то, в чем
никто из несчастных нужды не терпит: обыкновенно ихутешаетсамая
невозможность утешения, а мне это служит причиною еще больших страданий и
мук, ибо я начинаю думать, что и смерть их не прекратит.
На этом кончил Карденьо длинную и грустную историю своей любви, и
священник уже приготовился сказать несколько утешительных слов, но в это
самое время слух его был поражен неким жалобным голосом, говорившим о том, о
чем будет идти разговор в четвертой части настоящего повествования, ибо
третью часть мудрый и благоразумный историк Сид Ахмед Бенинхали на этом
оканчивает.
1 ...времен короля Вамбы... - то есть в незапамятныевремена;
соответствует русскому: во времена царя Гороха. Вамба - готский король
(672-680).
2 Марий - глава народной партии в Риме и главный противник Суллы, семь
раз переизбирался консулом (106-86 до н.э.).
3 Катилина - организатор заговорапротивсенатскойолигархии,
поддержанный демократическими слоями. Заговор был раскрыт Цицероном в 63 г.
до н.э.
4 Сулла - римский диктатор, боровшийся с демократической партией
(138-78 до н.э.).
5 Хулиан - по преданию, граф Хулиан, желая отомстить королю Родриго за
насилие, учиненное последним над его дочерью (или женой) Кавой, призвал
мавров и те покорили Испанию.
ГЛАВА ХХVIII,
повествующая о новом занятном происшествии, случившемся со священником
и цирюльником в тех же самых горах
Блаженны и благословенны времена, когда начал странствовать по свету
отважнейший рыцарь Дон Кихот Ламанчский, ибо благодаря великодушному его
решению попытаться воскресить и возвратить миру уже распавшийся и почти
исчезнувший орден странствующего рыцарства, ныне, в наш век, нуждающийся в
веселых развлечениях, мы наслаждаемся не только прелестью правдивой его
истории, но и вкрапленными в нее повестями и эпизодами, в большинстве своем
не менее занятными, замысловатыми и правдоподобными, чем самая история, -
история же эта, вновь принимаясь за свою чесаную, крученую и намотанную
нить, гласит, что, как скоро священник приготовился утешать Карденьо, до
слуха его долетел печальный голос, говоривший такие слова:
- О боже! Ужели я сыскала наконец место, могущее служить тайною
гробницей для тяжкого бремени моего тела - бремени, которое я против воли
своей влачу? Да, сыскала, если только безмолвие окрестных гор меня не
обманывает. О я, несчастная! Насколько же благоприятнее для моего замысла
общество этих утесов и дебрей, ибо они не помешают мне жаловаться небу на
горькую мою судьбину, нежели присутствие человеческого существа, ибо нет на
свете такого человека, который способен был бы рассеять сомнения, утолить
печали и избавить от мук!
Священник и его спутники расслышали и уловили эти слова, и показалось
им - да так оно и было на самом деле, - что говорят где-то совсем близко от
них, а потому они двинулись на поиски произносившего эти слова человека, но
не прошли они и двадцати шагов, как за утесом, под сенью ясеня, глазам их
представился одетый по-деревенски юноша, которого лицо, по той причине, что
он, наклонившись, мыл в ручье ноги, им сперва не удалось рассмотреть;
подошли же они так тихо, что он их не слыхал, да к тому же он был весь
поглощен омовением ног, а ноги у него были точно два белых хрусталя,
сверкающих среди других камней того же ключа. Белизна и красота его ног
поразили путников, - казалось, эти ноги не созданы ступать по вспаханному
полю или брести за плугом и волами, несмотря на то, что одежда юноши
свидетельствовала о другом, и вот, удостоверившись, что он их не замечает,
священник, шедший впереди, сделал знак обоим своим спутникам спрятаться и
притаиться за обломками скал, и те так и сделали и стали внимательно следить
за юношей. На нем было серое двубортное полукафтанье, перетянутое у пояса
белой косынкой, панталоны, серого сукна гамаши и серый же суконный берет на
голове; гамаши он засучил, и голени его смело можно было уподобить
алебастру. Омыв прекрасные свои ноги, он тот же час, достав из-под берета
головной платок, их вытер; но, доставая платок, он поднял голову, и тут
глазам тех, кто на него взирал, на мгновение явилась такая несравненная
красота, что Карденьо шепотом сказал священнику:
- Если это не Лусинда, то, значит, это не человек, но ангел.
Юноша снял берет, тряхнул головой, и вслед за тем рассыпались и
распустились по плечам его кудри, которым даже Фебовы кудри могли бы
позавидовать. И тут все уразумели, что это переодетая хлебопашцем женщина, и
притом изящная, более того, - прекраснейшая из всех женщин, каких кто-либо
из них видел, в том числе и Карденьо; впрочем, Карденьо знал и созерцал
Лусинду, но он сам утверждал впоследствии, что только красота Лусинды могла
бы поспорить с этой. Роскошные золотистые волосы, длинные и густые,
закрывали не только плечи, - они вились вдоль всего ее стана, так что видны
были одни лишь ноги. Гребень ей заменяли собственные ее руки, и если ее ноги
в воде походили на хрусталь, то руки, подбиравшие волосы, напоминали плотно
слежавшийся снег; и чем дальше смотрели на нее все трое, тем более
восхищались, и желание узнать, кто она, усиливалось в них с каждым
мгновеньем. Того ради положили они объявиться; когда же они сделали
движение, чтобы встать, прелестная девушка подняла голову и, обеими руками
откинув с лица волосы, поглядела в ту сторону, откуда донесся шорох; и, едва
завидев их, она вскочила, быстрым движением подняла лежавший подле нее узел,
как видно, с одеждой, и, босая, с распущенными волосами, в смятении и страхе
бросилась бежать; однако нежные ее ноги не вынесли прикосновения острых
камней, и, пробежав всего лишь несколько шагов, она упала. Тут все трое
приблизились к девушке, и первым заговорил с ней священник:
- Кто бы вы ни были, сеньора, ни шагу далее, ибо единственное желание
тех, кого вы видите перед собою, - это помочь вам. Напрасно вы опрометью
бросились от нас бежать, - все равно ваши ноги не вынесут этого, да и мы
этого не допустим.
Недоумевающая и смущенная, она не отвечала ни слова. Тогда они подошли
к ней еще ближе, и, взяв ее за руку, священник снова заговорил:
- Что скрыло от нас ваше, сеньора, одеяние, то выдали ваши волосы,
наглядно доказывающие, что немаловажные должны были быть у вас причины
облечь красоту вашу в столь недостойные одежды и завести ее в такую глушь,
где, однако же, нам посчастливилось встретиться с вами, и если мы бессильны
прекратить ваши муки, то, во всяком случае, мы можем дать вам совет, а ведь
как бы ни было велико горе и как бы оно ни терзало, страждущий, пока он жив,
должен, по крайней мере, выслушать того, кто из добрых побуждений желает
дать ему совет. Итак, моя сеньора, или же сеньор, как вам будет угодно,
преодолейте страх, который мы вам внушили своим появлением, и поведайте нам
счастье свое или же злосчастье, и во всех нас, вместе взятых, и в каждом в
отдельности вы встретите сочувствие вашему горю.
Между тем переодетая девушка, будто зачарованная, глядела на всех, не
шевеля губами и не произнося ни слова, точь-в-точь как деревенский парень,
которому неожиданно показали что-нибудь диковинное, доселе невиданное. Но
как священник клонил все к одному и тому же, то в конце концов она, глубоко
вздохнув, прервала молчание и сказала:
- Коли эти пустынные горы бессильны меня укрыть, а распущенные и
нечесаные мои волосы не позволили моим устам солгать, то тщетно стала бы я
теперь притворяться, ибо если даже вы и сделали бы вид, что поверили мне, то
скорее из вежливости, а не по какой-либо другой причине. После этого
предисловия я могу вам сказать, сеньоры, что ваше предложение, за которое я
вам так благодарна, обязывает меня удовлетворить вашу просьбу, хотя,
впрочем, я опасаюсь, что рассказ о моих невзгодах не только вызовет у вас
сострадание, но и огорчит вас, ибо вы не найдете ни лекарства, которое
прекратило бы мои муки, ни слов утешения, которые облегчили бы их. Но чтобы
у вас, уже знающих, что я женщина, и встретивших меня, такую юную, одну, да
еще в этом наряде, не создалось превратного представления о моих правилах,
ибо подобные обстоятельства, вместе взятые и каждое из них в отдельности,
способны очернить любую добрую славу, я принуждена поведать вам то, о чем
хотела бы умолчать, если б только могла.
Все это красавица девушка проговорила, не переводя дыхания, и складные
ее речи и ум, а равно и неясный ее голос привели путников в не меньший
восторг, чем ее красота. Когда же они снова начали предлагать ей свои услуги
и просить исполнить данное ею обещание, то она не заставила себя долго
упрашивать, - строго соблюдая приличия, обулась, подобрала волосы, села на
камень и, как скоро трое путников расположились вокруг нее, неторопливо и
внятно, еле сдерживая выступавшие на глазах слезы, начала рассказывать
историю своей жизни:
- У нас в Андалусии есть такой город, от которого происходит титул
некоего герцога, одного из так называемых испанских грандов. У него два
сына: старший, наследник его титула, должно полагать, унаследовал и добрый
его нрав, младший же вряд ли что-нибудь унаследовал, кроме коварства Вельидо
и лживости Ганелона. Мои отец и мать - вассалы герцога. Родуони
безвестного, но зато весьма богаты, так что если б их происхождение было не
ниже их достатка, то им и желать было бы нечего, а мне нечего было бы
опасаться беды, которая ныне со мною стряслась, - ведь все мое несчастье,
быть может, и состоит в том, что родители мои не имели счастья родиться от
людей родовитых. Правда, род их не столь уже низок, чтобы надобно было его
стыдиться, но и не настолько высок, чтобы поколебать мою уверенность в том,
что горе мое проистекает от его безвестности. Словом, они хлебопашцы, люди
простые, ни с каким нечестивым племенем ничего общего не имеющие, самые
настоящие, что называется - чистокровные христиане, но они очень богаты, ни
в чем себе не отказывают и, в сущности, теперь уже мало чем отличаются не
только от идальго, но даже и от кавальеро. Однако ж все свое богатство и всю
именитость свою полагали они в том, что у них такая дочь, как я. А как
других наследниц или наследников они не имели, родители же они были
чадолюбивые, то я была одною из самых балованных дочек в мире. Я была опорой
их старости, зеркалом, в которое они смотрелись, предметом, к коему они
устремляли богоугодные свои желания, столь благие, что они не могли идти
вразрез с моими. Будучи владычицею их душ, я была хозяйкою у них в доме:
сама нанимала и отпускала работников, вела счет всему, что сеялось и
убиралось, крупному и мелкому скоту и пчелиным ульям, наблюдалаза
маслобойками и давильнями. Словом, все, чем только мог владеть и владел
такой богатый сельчанин, как мой отец, было у меня на учете, я была и
домоправительницею и госпожою, и рачительности моей,атакжетого
удовольствия, которое я этим доставляла моим родителям, я не в силах должным
образом описать. Отдав надлежащие распоряжения надсмотрщикам, пастухам и
поденщикам, я проводила время за работою, столь же приличною девушкам, сколь
и необходимою, например, за иглою и пяльцами, частенько - за прялкой. Когда
же я, чтоб развлечься, эти занятия оставляла, то меня тянуло почитать
душеспасительную книгу или же поиграть на арфе, ибо я знала по себе, что
музыка успокаивает беспокойный дух и умеряет волнения праздной мысли. Вот
какую жизнь вела я в родительском доме, и описываю я ее столь подробно не из
тщеславия, не из желания похвалиться своим богатством, а единственно для
того, чтобы показать, как хорошо жилось мне прежде и в каком плачевном
состоянии я, ни в чем не повинная, нахожусь ныне.
Дело состоит в том, что, неустанно трудясь и живя в уединении,
монастырскому затвору подобном, я полагала, что меня никто, кроме прислуги,
не видит, ибо я и в церковь ходила ранним утром и непременно с матерью и
служанками, закутанная и укрытая, так что очи мои не видели ничего, кроме
того клочка земли, на который ступали мои ноги, и со всем тем очи любви,
или, лучше сказать, очи праздности, с коими и рысьим глазам не сравниться,
благодаря стараниям дона Фернандо - так зовут младшего сына герцога, о
котором я уже упоминала, - меня заметили.
Стоило рассказчице произнести имя дона Фернандо, и с лица Карденьо
мгновенно сбежала краска, а на лбу у него выступил пот, так что священник и
цирюльник, заметив охватившее его необычайное волнение, со страхом подумали,
не припадок ли это умоисступления, а они слыхали, что такие припадки с ним
время от времени случаются. Но Карденьо только обливался потом и, силясь
понять, кто эта поселянка, смотрел на нее в упор, - поселянка же, не видя,
что происходит с Карденьо, между тем продолжала:
- И не успели его очи увидеть меня, как он мною прельстился, о чем он
сам мне потом поведал и непреложным чему доказательством служило дальнейшее
его поведение. Однако, желая как можно скорее покончить с неисчислимым
числом моих горестей, я умолчу о тех ухищрениях, к коим дон Фернандо
прибегнул, чтобы изъясниться мне в любви. Он подкупил прислугу, задарил и
осыпал милостями моих родителей, что ни день - на нашей улице игры и смехи,
ночью никому не давала спать музыка, в мои руки бог весть какими путями
попадали записки, и в бессчетных этих записках, полных уверений и слов
любви, было больше обещаний и клятв, нежели букв. Все это, однако же, не
только меня не трогало, но, напротив, ожесточало, точно это был лютый мой
враг и точно все его попытки меня пленить были предприняты с целью
противоположною, - и не потому чтобы ухаживания дона Фернандо были мне
неприятны, не потому чтобы его домогательства казались мне дерзостью, - нет,
я испытывала какое-то непонятное мне самой удовлетворение при мысли о том,
что меня любит и уважает столь знатный кавальеро, и мне отнюдь не претили
лестные слова, рассыпанные в его посланиях: ведь любая, дажесамая
уродливая, женщина, уж верно, радуется, когда ее называют красавицей. Но
против этого восставал мой девичий стыд и постоянные предостережения моих
родителей, для коих сердечная склонность дона Фернандо отнюдь не являлась
тайною, ибо он уже и не думал от кого бы то ни было ее скрывать. Родители
внушали мне, что только в моей скромности и благонравии поставляют и
полагают они собственную свою честь и добрую славу и что если б я, мол,
вспомнила о неравенстве между мною и доном Фернандо, то, что бы он ни
говорил, мне стало бы ясно, что он думает не столько обо мне, сколько об
удовлетворении собственной прихоти. И если, мол, я намерена каким-нибудь
образом положить предел беззаконным его притязаниям, то они выдадут меня
тогда замуж за того, кто мне больше всех придется по сердцу, будь то самый
знатный юноша в нашем селении или даже во всей округе, ибо, приняв в
соображение их зажиточность и мое доброе имя, я на это вполне могу
рассчитывать. Веские их доводы и неложные обещания укрепили мою стойкость, и
я решилась не вымолвить ни единого слова, которое могло бы подать дону
Фернандо отдаленную хотя бы надежду на достижение чаемого им.
Однако моя непреклонность, или,какему,вероятно,казалось,
пренебрежение, долженствовала распалить плотоядную его алчбу, - да, именно
плотоядную алчбу, иначе нельзя назвать чувство, которое он ко мне питал, -
ведь если б это была такая любовь, какою ей надлежало быть, то вы бы теперь
ничего о ней не узнали, ибо у меня не было бы тогда повода вам о ней
рассказать. Наконец дон Фернандо проведал, что родители мои собираются
выдать меня замуж, чтобы отнять у него надежду на обладание мною или, во
всяком случае, чтобы у меня прибавилось охраны, и эта весть или, вернее, это
подозрение подвигнуло его на то, о чем вы сейчас узнаете, а именно: однажды
ночью, когда все двери были у нас уже на запоре, чтобы по небрежению честь
моя не оказалась в опасности, когда все меры предосторожности были приняты и
когда я пребывала в тиши затвора и уединения, в обществе одной-единственной
служанки, в мою опочивальню, откуда ни возьмись, явился он, и при виде его
очи мои перестали видеть и Онемели мои уста, так что я не могла даже
крикнуть, - впрочем, он и не дал бы мне, наверное, крикнуть, потому что он
сейчас же бросился ко мне и, заключив меня в объятия (у меня же, говорю я,
не было сил сопротивляться: так я была потрясена), заговорил, - и вот я все
еще не возьму в толк, может ли ложь быть настолько искусною и как она
добивается того, чтобы слова, которые она подбирает, казались такими
правдивыми. Изменник сумел слезами удостоверить истинность своих речей и
вздохами - истинность своего намерения, а я, бедняжка, одна-одинешенька, не
наученная моими домашними, как в подобных случаях должно себя вести, я, сама
не знаю почему, вракам этим придала веру. И все же слезы его и воздыхания
ничего, кроме простого сочувствия, во мне не вызвали, а потому, когда первое
волнение улеглось, я кое-как собралась с силами и спокойнее, чем могла этого
от себя ожидать, сказала:
"Если бы, сеньор, то были не ваши объятия, но когти свирепого льва, и я
могла бы вырваться из них лишь ценою деяний и слов, которые погубили бы мою
честь, то решиться на это мне было бы так же легко, как упразднить то, что
уже совершилось. И подобно как вы сжимаете в объятиях мое тело, так же точно
душа моя связана благими моими намерениями, и вы увидите, сколь отличны они
от ваших, если только попытаетесь, применив насилие, слишком далеко зайти. Я
ваша подданная, но не раба. Благородство крови вашей не властно и не должно
иметь власти бесчестить и унижать мое худородство, - я, простолюдинка и
поселянка, уважаю себя не меньше, чем вы, сеньор и кавальеро, себя уважаете.
Силою вам ничего со мной не поделать, и не соблазнить вам меня своим
богатством, и не обмануть вам меня своими словами, и не растрогать вам меня
слезами и вздохами. Впрочем, если бы чем-либо из всего мною перечисленного
захотел прельстить меня тот, кого родители мои выбрали бы мне в супруги, то
их воле подчинилась бы моя и ни в чем из их воли не вышла, - в сем случае я
поступила бы так, как велит мне честь, хотя и не так, как велит мое сердце,
и сама отдала бы вам, сеньор, то, что вы ныне пытаетесь взять у меня силой.
Все это я говорю для того, чтобы вы наконец выкинули из головы мысль, что
кто-нибудь, кроме законного супруга, может от меня чего-либо добиться".
"Если дело только за этим, прелестная Доротея (так зовут меня,
несчастную), - сказал вероломный кавальеро, - так вот тебе моя рука в знак
того, что я твой, и да будут свидетелями нашей помолвки небеса, от коих
ничто не скроется, и вот этот образ нашей владычицы".
Услышав, что ее зовут Доротея, Карденьо снова пришел в волнение и
заключил, что первоначальные его догадки справедливы; однако, чтобы узнать,
чем это кончилось, хотя он почти все уже знал, он положил не прерывать
рассказа и только спросил:
- Так вас зовут Доротея, сеньора? Я слышал о другой девушке, которую
зовут так же и чьи злоключения, пожалуй, сходны с вашими. Но продолжайте, -
в свое время я сообщу вам нечто такое, что ужаснет вас и вместе опечалит.
Речи Карденьо, равно как и странная и убогая его одежда, привлекли к
себе внимание Доротеи, и она обратилась к нему с просьбой: если он знает,
что было потом, то пусть-де скажет ей, не таясь, ибо один-единственный дар,
коим наделила ее Фортуна, состоит в том, что она стойко переносит любое
несчастье, тем паче она-де совершенно уверена, что нет на свете такого
несчастья, которое хотя бы на йоту могло бы усугубить уже случившееся с нею.
- Я не премину, сеньора, - сказал Карденьо, - поделиться с вами своими
соображениями, если только догадка моя подтвердится, но время для этого еще
не приспело, и соображения мои вам пока еще не нужны.
- Как вам будет угодно, - заметила Доротея. - Ну, а дальше дело было
так: дон Фернандо взял образ, находившийся в моей опочивальне, и поставил
его перед нами, как свидетеля нашего обручения. Он дал обещание жениться на
мне, но я, прервав поток его страстных слов и необыкновенных клятв, сказала,
чтобы он подумал о том, что делает, и о том, как разгневается его отец,
когда узнает, что сын женится на крестьянке, на своей подданной, и пусть,
мол, не ослепляет его моя красота - какая бы она ни была, она бессильна
снять с него вину, и если он подлинно любит меня и желает мне добра, то
пусть не препятствует мне связать судьбу с ровней, ибо счастье, коим первое
время наслаждаются вступившие в неравный брак, непрочно и недолговечно.
Долго я с ним тогда говорила, - многого я уж теперь и не помню, - однако
слова мои не принудили дона Фернандо отказаться от своего намерения: так
точно человек, заключающий сделку и не собирающийся платить, не помышляет об
условиях. Тогда я призадумалась на секунду и сказала себе: "Ведь не я первая
благодаря замужеству из низкого состояния перейду в высокое, да и дон
Фернандо не первый, кого женская красота или же собственная безумная страсть
(что вернее) принуждаетизбратьнесоответствующуюблагородномуего
происхождению спутницу жизни. И раз что я обычаев света тем не нарушаю, то
мне подбает принять оказываемую мне судьбою честь, ибо если даже любовь, в
коей он ныне мне изъясняется, вместе с утолением страсти пройдет, все равно
перед богом я останусь его женою. Если же я презрением оттолкну его, то от
дозволенного он, уж верно, перейдет к недозволенному, то есть применит силу
и обесчестит меня, и я же выйду кругом виновата и ничего не смогу ответить
на обвинения, которые мне волен предъявить всякий, кто не знает, что дошла я
до этого безвинно. В самом деле, как я докажу моим родителям и кому бы то ни
было, что этот кавальеро проник в мою опочивальню без моего согласия?" Все
эти вопросы и ответы вихрем пронеслись у меня в голове, но главное, что на
меня подействовало и побудило сделать шаг, впоследствии оказавшийся для меня
роковым, чего я тогда, разумеется, не подозревала, так это то, как страстно
дон Фернандо клялся и плакал и кого призывал он в свидетели, а также
любезность его и привлекательность, каковые его качествавместесо
всевозможными изъявлениями истинного чувства способны были покорить любое
другое сердце, столь же свободное и столь же несмелое. Я позвала служанку,
чтобы к свидетелям небесным присоединить земного. Дон Фернандо вновь начал
клясться и божиться. Он призвал в свидетели всех святых, заранее обрек себя
самым ужасным карам, в случае если не сдержит своего слова, вновь увлажнил
слезами глаза и усилил вздохи, затем сжал меня в своих объятиях, из коих,
впрочем, он не выпускал меня ни на секунду, и тут, едва лишь из опочивальни
вышла моя девушка, я перестала быть таковою, а он стал в полном смысле слова
обманщиком и предателем.
День, сменивший ночь моего несчастья, наступил все же не так скоро, как
того желал, думается мне, дон Фернандо, ибо стоит лишь исполнить веление
плоти, как является настойчивое желание покинуть то место, где страсть была
утолена. Я потому так говорю, что дон Фернандо поспешил уйти от меня и
благодаря хитрости служанки, той самой, которая его сюда привела, еще до
рассвета выбрался на улицу. Прощаясь со мной (уже не с тем пылом и
горячностью, с какими он меня приветствовал), он сказал, чтобы я не
сомневалась в его верности и что клятвы его правдивы и нерушимы, и для вящей
убедительности снял с руки драгоценный перстень и надел мне его на палец.
Итак, он ушел, а я осталась ни печальна, ни весела, вернее, я была смущена,
озабочена и потрясена тем, что со мной случилось, и я не имела духу, а быть
может, просто забыла побранить служанку за то, что она предательски заперла
меня с доном Фернандо в моей опочивальне: ведь я сама тогда еще не решила,
хорошо или дурно все то, что со мною произошло. При прощании я сказала дону
Фернандо, что он может таким же точно образом приходить ко мне каждую ночь,
ибо теперь уже я принадлежу ему, и так будет продолжаться до тех пор, пока
он не объявит о нашей помолвке. Но он пришел только на следующую ночь, а
затем уже не появлялся, и я больше месяца не видела его ни на улице, ни в
церкви - нигде. Тщетно домогалась я свидания с ним, хотя знала отлично, что
он никуда не уезжал и целыми днями охотится, - надобно заметить, что это
любимое его занятие.
Эти дни и часы, как сейчас помню, были горестны и мучительны для меня,
и, как сейчас помню, в эти дни и часы начала я сомневаться в доне Фернандо,
- этого мало, я утратила веру в него. И еще помнится мне, тогда впервые моя
служанка услышала от меня слова осуждения дерзкому ее поступку - слова,
каких она не слышала от меня прежде. И, помню, пришлось мне тогда глотать
слезы и притворяться веселою, чтобы родители мои не начали допытываться,
отчего я такая хмурая, иначе я непременно должна была бы для отвода глаз
что-нибудь придумать. Но все это потом в одно мгновенье кончилось, и настало
мгновенье другое, когда соблюдение приличий рухнуло ипришелконец
помышлениям о чести, когда истощилось терпение и обнаружились сокровенные
мои думы. А случилось так потому, что вскоре в нашем селении разнесся слух,
что в соседнем городе дон Фернандо женился на необыкновенной красоты
девушке, происходящей от родителей благородных, однако ж не с таким богатым
приданым, чтобы ей можно было рассчитывать на столь знатного жениха.
Говорили, что зовут ее Лусиндой и что их свадьба ознаменовалась достойными
удивления происшествиями.
Услышал Карденьо имя Лусинды - и тотчас передернул плечами, закусил
губу, нахмурил брови, и вслед за тем из глаз его хлынули потоки слез, однако
ж Доротея не прервала своего рассказа:
- Печальная эта весть дошла до меня, и сердце мое, вместо того, чтобы
оледенеть, загорелось злобой и яростью, так что я чуть было с криком не
выбежала на улицу и не разгласила вероломство его и измену. Гнев мой, однако
ж, утих при мысли о том, как я нынче же ночью приведу в исполнение то, что
я, и точно, осуществила, а именно: поведала свое злоключение одному из тех,
кого в деревне называют подпасками, слуге моего отца, надела на себя его
платье и попросила проводить меня в город, где, по слухам, находился мой
недруг. Подпасок сначала пожурил меня за безрассудство и не одобрил моего
намерения, но затем, видя, чтоянепреклонна,изъявилготовность
сопровождать меня, как он выразился, хоть на край света. Я мигом уложила в
полотняную наволочку одно из моих платьев, взяла с собой на всякий случай
денег и кое-какие драгоценности и глухою ночью,ничегонесказав
предательнице-служанке, сопутствуемая слугою и роем неотвязных мыслей,
оставила отчий дом и пошла пешком в город, куда я так стремилась не с целью
расстроить уже совершившееся, а единственно для того, чтобы спросить дона
Фернандо, с какой совестью он мог так поступить. Спустя два с половиной дня
я пришла, куда мне было надобно, и, войдя в город, спросила, где живут
родители Лусинды, и первый, кому я задала этот вопрос, поведал мне больше,
чем я желала услышать. Он указал мне их дом и сообщил обо всем, что
произошло во время обручения их дочери, - должно заметить, что событие это
получило в городе широкую огласку и люди собирались на улицах кучками,
только чтобы посудачить. Вот что он мне сообщил: в тот вечер, когда дон
Фернандо обручился с Лусиндой, после того, как она изъявила согласие быть
его супругой, с ней приключился глубокий обморок, супруг же ее, расстегнув
ей корсаж, чтобы легче было дышать, обнаружил у нее на груди написанную
собственной ее рукой записку, в коей она уведомляла и объявляла, что не
может быть женою дона Фернандо, ибо она жена Карденьо, некоего весьма
знатного, по словам того, кто мне это рассказывал, кавальеро, местного
уроженца, и что она дала согласие дону Фернандо единственно потому, что не
желала выходить из родительской воли. Из дальнейшего, по словам того же
самого человека, явствовало, что она намеревалась тотчас после обручения
наложить на себя руки, и в записке этой она объясняла, почему она решилась
покончить с собой, - найденный же, как говорят, в ее платье кинжал всему
этому служил подтверждением. Тогда дон Фернандо вообразил, что Лусинда
насмехается и издевается над ним и не ставит его ни во что, и не успела она
очнуться, как он уже бросился на нее с найденным при ней кинжалом и, уж
верно, заколол бы ее, когда бы ее родители и все, кто только там ни
находился, его не удержали. Еще говорили, будто дон Фернандо тот же час
выехал из города, а Лусинда пришла в себя только на другой день и рассказала
родителям своим, как она стала законной супругой помянутого мною Карденьо.
Еще я узнала, что Карденьо, по слухам, присутствовал при обручении, и как
скоро она обручилась, что было для него совершенно непостижимо, он в полном
отчаянии бежал из города, оставив письмо, в коем объяснял, как его оскорбила
Лусинда и что он удаляется от мира. Все это стало достоянием всего города, и
все только об этом и говорили, и заговорили еще больше, когда узнали, что
Лусинда бежала из родительского дома, - бежала, должно полагать, прочь из
города, ибо ее нигде не могут найти, - что родители совсем потеряли голову и
не знают, как быть. Вести эти оживили мои надежды, и я рассудила так: лучше,
что я совсем не видела дона Фернандо, чем если бы увидела его женатым, ибо
мне казалось, что дверь, ведущая к моему исцелению, еще не захлопнулась
окончательно, и я убеждала себя, что, может статься, само небо наложило
запрет на этот второй его брак для того, чтобы он сознал наконец свой долг
по отношению к первому браку и вспомнил, что он христианин и что ему
надлежит думать более о душе своей, нежели о том, что скажут люди. Такие
мысли проносились у меня в голове, и, чтобы поддержать постылое свое
существование, я, безутешная, себя утешала, ласкаясь слабыми и смутными
надеждами.
Между тем я все еще находилась в городе и не знала, что делать, ибо
дона Фернандо я нигде не могла найти, как вдруг слуха моего достигнул голос
глашатая, который, суля большое вознаграждение тому, кто меня разыщет,
сообщал мой возраст и описывал мою одежду. И еще я услышала, что похитил
меня из родительского дома тот самый слуга, который вызвался меня проводить,
и это меня сразило, ибо слух этот свидетельствовал о том, как низко я пала
во мнении света: одного того, что я погубила свою честь, уйдя из дома, людям
показалось мало, надобно было еще выдумать - с кем, и вот предметом моим
сделали человека столь низкого звания, человека, недостойного моей любви.
Услышав, что говорит глашатай, я тот же час покинула город вместе со слугою,
который, как видно, уже начал раскаиваться, что присягнул мне на верность, и
ночью мы, опасаясь погони, укрылись в этой теснине. Но беда, говорят, беду
кличет, конец одной невзгоды - это начало другой, еще более тяжкой: так же
точно случилось и со мною, ибо верный мой слуга, дотоле преданный и
надежный, как скоро мы с ним очутились в этой глуши, побуждаемый не столько
моею красотою, сколько собственной низостью,положилвоспользоваться
случаем, который, как он склонен был думать, в этом безлюдном краю ему
представлялся, и, утратив стыд и, тем паче, страх божий и всякое уважение ко
мне, стал домогаться моей любви. Но, выслушав в ответ на бесстыдные свои
предложения мои справедливые и гневные речи, он от молений, с помощью коих
первоначально рассчитывал добиться успеха, перешел к насилию.Однако
праведное небо, которое всегда илипочтивсегдаспоспешествуети
покровительствует правому делу, оказало и мне покровительство, так что я
слабыми своими руками без труда столкнула его с кручи, и жив он теперь или
нет - того я не ведаю, а затем, превозмогая волнение и усталость, я бодро
двинулась дальше с одною лишь мыслью и целью - скрыться в горах от отца и от
тех, кого он снарядил за мною в погоню. Влекомая этим желанием, я и
проникла, назад тому несколько месяцев, в эти ущелья, и здесь, в самом
сердце гор, повстречался мне скотовод, - он взял меня к себе в услужение, и
это время я была у него подпаском, и, чтобы скрыть свои волосы, из-за
которых ныне столь неожиданно все открылось, я старалась целые дни проводить
в поле. Однако ж все усилия мои и старания пропали даром, ибо хозяин мой
догадался, что я не мужчина, и у него появились столь же грешные мысли, что
и у моего слуги. А как судьба далеко не всегда вместе с недругом посылает и
средство от него, то на сей раз поблизости не нашлось обрыва или же кручи,
которая любовную его кручину рассеяла бы навек, - вот почему я решила, что
лучше оставить его в покое и снова начать скрываться в этих теснинах, нежели
мериться с ним силами и увещевать его. Итак, гнев я свой уняла и вновь
предприняла поиски такого уголка, где бы я беспрепятственно, вздыхая и
плача, молила небо сжалиться надо мною, молила помочь и подать мне силы
избыть мою беду либо послать мне смерть в пустынных этих местах, чтобы и
воспоминания не осталось о несчастной, которая невольно подала людям повод
судачить о ней и злословить не только в ее родном, но и в чужих краях.
ГЛАВА XXIX,
повествующая о том, каким забавным и хитроумные, способом влюбленный
наш рыцарь избавлен был от прежестокого покаяния, которое он на себя наложил
- Вот вам, сеньоры, правдивая повесть о моем злосчастии, - решайте и
судите сами, довольно ли у меня причин, чтобы вздохи, которые вы слышали,
слова, которым вы внимали, и слезы, которые лились из моих очей, были еще
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000