существует (я же, перестав быть приближенным дона Фернандо, стал его
другом), то он поверял мне теперь все свои думы, в частности думу любовную,
причинявшую ему некоторое беспокойство. Он полюбил крестьянку, дочь богатых
вассалов его отца, и была она так прекрасна, благонравна, рассудительна и
скромна, что все, кто знал ее, затруднялись определить, какое из этих
качеств в ней преобладает и какое из них выше. Редкие достоинства прелестной
поселянки до того воспламенили страсть дона Фернандо, что он положил, дабы
достигнуть цели и сломить ее упорство, дать слово девушке жениться на ней,
ибо прибегать к какому-либо иному способу значило добиваться невозможного.
Тогда я на правах дружбы, приведя наиболее веские доводы и наиболее яркие
примеры, попытался воспрепятствовать этому и отговорить его. Видя, однако ж,
что усилия мои тщетны, порешил я рассказать обо всем его отцу, герцогу
Рикардо, но дон Фернандо, будучи человеком проницательным и умным, проник в
тайные мои помыслы и испугался, - он подумал, что я, как верный слуга, не
почту себя вправе утаить от герцога, моего господина, то, что может бросить
тень на его доброе имя. И вот, чтобы сбить меня с толку и провести, он
сказал, что наилучшее средство забыть красавицу, которая так его поработила,
это на несколько месяцев отсюда уехать, - он-де вместе со мной поедет к
моему отцу, а герцогу скажет, что желает присмотреть и купить коней, ибо
таких чудесных коней, как у нас в городе, на всем свете не сыщешь. Выслушав
его, я, движимый своею любовью, способен был и не столь благоразумное
решение почесть за одно из самых мудрых, какое только можно вообразить,
единственно потому, что мне представлялись удобный случай и возможность
свидеться с моею Лусиндою. Руководимый этою мыслью и желанием, я, приняв его
предложение и поощрив его замысел, сказал, чтобы он как можно скорее
осуществил его, ибо разлука, точно, сделает свое дело, невзираяна
неотвязные мысли. Но когда Фернандо вел со мною этот разговор, он, как я
узнал потом, уже обладал поселянкою под видом ее супруга и ждал лишь случая
открыть свою тайну без риска для себя, - его пугала мысль, как поступит
герцог, когда узнает о его проказах. Между тем любовь юношей по большей
части есть не любовь, но похоть, конечная же цель похоти есть насыщение, и,
достигнув ее, она сходит на нет, а то, что казалось любовью, принуждено
возвратиться вспять, ибо оно не в силах перейти предел, положенный самою
природою и которого истинная любовь не знает, - словом, как скоро дон
Фернандо насладился поселянкою, страсть его охладела и пыл его угас. И если
первоначально он притворялся, что хочет удалиться, дабы охладить его, то
теперь он, точно, желал уехать, дабы не расточать его более. Герцог изъявил
согласие и велел мне сопровождать дона Фернандо. Мы прибыли в мой родной
город, отец принял его как должно, я тотчас же свиделся с Лусиндой, и моя
страсть ожила (впрочем, она никогда не умирала и не ослабевала), о чем я, на
свое несчастье, сообщил дону Фернандо, - сообщил, ибо мне казалось, что в
силу того особого дружеского расположения, какое он ко мне выказывал, я
ничего не должен от него скрывать. Я так расхвалил красоту, прелесть и
рассудительность Лусинды, что хвалы мои вызвали в нем желание увидеть
девушку, таковыми достоинствами отмеченную. По воле злого рока я исполнил
его желание и однажды вечером при свете свечи показал ему ее в окне, через
которое мы с нею обыкновенно переговаривались. Она была в ночном одеянии, и
все красоты, виденные им прежде, пред нею померкли. Он замер на месте, он
потерял голову, он пришел в восторг, он полюбил ее, а как горячо - это вы
увидите дальше из рассказа о моем злоключении. И дабы усилить в нем чувство,
которое он скрывал от меня и лишь наедине с самим собою поверял небу, судьба
устроила так, что однажды на глаза ему попалось ее письмо, где она умоляла
меня просить у отца ее руки и где она выказала такую рассудительность,
скромность и нежность, что, прочитав его, он сказал мне, что в одной Лусинде
заключены ум и красота, между всеми женщинами на светеобыкновенно
распределяемые. Положа руку на сердце, могу вам теперь признаться, что хотя
я и понимал, что у дона Фернандо есть все основания восхвалять Лусинду,
однако же слышать эти похвалы из его уст мне было неприятно, и я стал
бояться и остерегаться его, ибо он поминутно, при всяком удобном и неудобном
случае, заговаривал со мной о Лусинде, каковое обстоятельство возбуждало во
мне нечто похожее на ревность, однако ж вовсе не потому, чтобы я опасался
неожиданного удара со стороны добродетельной и верной Лусинды; как бы то ни
было, судьба заставляла меня бояться за то, что сама же она мне сулила. Дон
Фернандо всякий раз изъявлял желание читать письма, которые я писал Лусинде
и которые я получал от нее в ответ, под тем предлогом, что красоты нашего
слога будто бы доставляют ему величайшее удовольствие. Случилось, однако ж,
так, что Лусинда попросила у меня почитать один рыцарский роман, до которого
она была большая охотница, а именно Амадиса Галльского...
Стоило Дон Кихоту услышать название рыцарского романа, и он тотчас
прервал юношу:
- Если б ваша милость с самого начала предуведомила меня, что ее
милость сеньора Лусинда - охотница до рыцарских романов, то никаких других
славословий не понадобилось бы для того, чтобы уверить меня в возвышенности
ее ума, да ум у нее и не был бы столь тонким, как это вы, сеньор,
утверждаете, когда бы она к столь занимательномучтениюнеимела
пристрастия, а потому ради меня не должно тратить много слов на описание ее
красоты, добродетели и ума, - довольно мне узнать ее вкус, и я сей же час
признаю ее прекраснейшею и разумнейшею женщиною в мире. И мне бы хотелось,
сеньор, чтобы вместе с Амадисом Галльским ваша милость послала ей Дона
Рухела Греческого, - я уверен, что сеньоре Лусинде очень понравятся Дараида
и Гарайя, остроумие пастушка Даринеля, а также чудесные стихи его буколик,
которые он с величайшей приятностью, искусно и непринужденно пел и исполнял.
Однако со временем замеченный мною пробел будет восполнен, и время его
восполнения настанет, как скоро ваша милость соизволит отправиться вместе со
мною в мою деревню, ибо там я предоставлю в ваше распоряжение более трехсот
романов, каковые суть услада моей души и радость моей жизни. Впрочем, не
остается сомнений, что у меня ни одного романа уже не осталось, - по милости
злых волшебников, завистливых и коварных. Простите же меня, ваша милость, за
то, что я нарушил обещание не прерывать вас, но когда при мне говорят о
рыцарских делах и о странствующих рыцарях, то не поддержать разговор зависит
от меня в такой же мере, в какой от лучей солнца зависит не греть, а от
лучей месяца - не увлажнять землю. Итак, прощу простить меня и продолжать,
что было бы сейчас как нельзя более кстати.
Пока Дон Кихот вел с Карденьо вышеприведенную речь, тот, свесив голову
на грудь, казалось, впал в глубокое раздумье. Дон Кихот дважды обращался к
нему с просьбой продолжать свой рассказ, но он не поднимал головы и не
отвечал ни слова; по истечении долгого времени он, однако же, вскинул голову
и сказал:
- Я стою на том, - и не родился еще такой человек, который бы меня с
этого сбил или же доказал обратное, да и дурак тот, кто думает или
рассуждает иначе, - что эта архибестия лекарь Элисабат сожительствовал с
королевой Мадасимой.
- Ах вы, такой-сякой! - в великом гневе вскричал Дон Кихот (по своему
обыкновению, выразившийся сильнее). - Да это есть величайшее с вашей стороны
вероломство или, лучше сказать, низость! Королева Мадасима -весьма
почтенная сеньора, и нельзя себе представить, чтобы столь знатная особа
сошлась с каким-то коновалом, а кто утверждает противное - тот лжет, как
последний мерзавец. И я берусь ему это доказать пеший и конный, вооруженный
и безоружный, и ночью и днем, словом, как ему будет угодно.
Карденьо смотрел на него весьма внимательно; он уже находился в
состоянии умоисступления и не способен был продолжать рассказ, точно так же
как Дон Кихот - слушать, ибо то, что он услышал о королеве Мадасиме,
возмутило его. Странное дело: он вступился за нее так, как если бы она
воистину была его истинною и природною сеньорой, и все из-заэтих
богомерзких романов! Карденьо, как известно, и без того был не в себе, когда
же ему надавали всяких оскорбительных названий вроде лжеца, мерзавца и тому
подобных, то он рассердился не на шутку и, запустив в Дон Кихота первым
попавшимся булыжником, угодил ему в грудь, так что тот повалился навзничь.
Санчо Панса, видя, как обходятся с его господином, бросился на умалишенного
с кулаками, однако оборванец встретил его достойно; одним ударом сшиб его с
ног, вслед за тем навалился на него и наломал ему бока в свое удовольствие.
Козопаса, попытавшегося защитить Санчо, постигла та же участь. Расшвыряв же
их всех и переколотив, оборванец как ни в чем не бывало скрылся в горах.
Санчо встал и, в ярости от того, что столь незаслуженно получил взбучку,
сорвал злобу на козопасе, объявив, что это он во всем виноват, ибо не
предуведомил их, что на этого человека временами находит, и что если б они
это знали, то были бы начеку и сумели за себя постоять. Козопас возразил,
что он их упреждал, а что ежели Санчо не слышал, то он, дескать, не виноват.
Санчо Панса ему слово, козопас ему два, следствием же всех этих слов было
то, что они вцепились друг другу в бороду и пустили в ход кулаки, так что
если б Дон Кихот не усмирил их, то от обоих остались бы одни клочья.
Схватившись с козопасом, Санчо кричал:
- Оставьте меня, ваша милость, сеньор Рыцарь Печального Образа! Ведь он
такой же мужик, как я, а не посвященный в рыцари, стало быть, я имею полное
право без всякого стеснения отплатить ему за обиду и как честный человек
померяться с ним силами один на один.
- Так-то оно так, - заметил Дон Кихот, - но, сколько мне известно, он
ничуть не виноват в том, что произошло.
Это его замечание утихомирило противников, и Дон Кихот снова спросил
козопаса, можно ли сыскать Карденьо, ибо ему страх как хотелось дослушать
его историю до конца. Козопас сказал ему то же, что говорил вначале, а
именно - что местопребывание Карденьо в точности ему неизвестно, но что если
Дон Кихот как можно дольше в этих краях постранствует, то непременно найдет
его - может статься, в здравом уме, а может, и невменяемого.
1 Тисба - героиня повести Овидия о Пираме и Тисбе ("Метаморфозы").
ГЛАВА XXV,
повествующая о необычайных происшествиях, случившихся в Сьерре Морене с
отважным рыцарем Ламанчским, и о покаянии, которое он по примеру Мрачного
Красавца на себя наложил
Простившись с козопасом, Дон Кихот снова сел на Росинанта и велел Санчо
следовать за ним, каковое приказание тот вкупе со своим ослом весьма
неохотно исполнил. Наконец они достигли самых что ни на есть крутизн, и
Санчо смерть как захотелось побеседовать со своим господином, но, боясь
ослушаться его, он ждал, чтобы тот заговорил первым. Однако, не выдержав
столь продолжительного молчания, он начал так:
- Сеньор Дон Кихот! Благословите меня, ваша милость, и отпустите с
миром: я сей же час намерен возвратиться домой, к жене и детям, - с ними я,
по крайности, душу отведу и наговорюсь всласть, а требовать, чтобы я день и
ночь скитался вместе с вашей милостью в этой глуши, да еще и молчал, когда
мне охота поговорить, - это все равно что живьем закопать меня в землю.
Ежели б судьбе угодно было, чтобы животные умели говорить, как говорили они
во времена этого, как бишь его, Укропа или Езопа {1}, - это бы еще куда ни
шло: я выкладываю моему ослику все, что только на ум взбредет, и мне и горя
мало. А то ведь не так-то легко и не у всякого достанет терпения всю жизнь
странствовать в поисках приключений, которые состоят в том, что тебя пинают
ногами, подбрасывают на одеяле, побивают камнями, учиняют над тобой кулачную
расправу, а у тебя рот на замке, и ты, словно немой, не смеешь заговорить о
том, что у тебя на сердце.
- Я тебя понимаю, Санчо, - сказал Дон Кихот. - тебе, мочи нет, хочется,
чтобы я снял запрет, наложенный на твои уста. Считай, что он уже снят, и
говори все, что тебе вздумается, с условием, однако же, что снятие это будет
действительно до тех пор, пока мы не проедем горы.
- Ну ладно, - согласился Санчо, - мне бы только теперь поговорить, а
там что господь даст. Так вот, понеже сие дозволение уже вошло в силу, я
осмелюсь обратиться к вам с вопросом: что это вашей милости пришло в голову
так горячо вступиться за королеву Мордасиму или как бишь ее? И что нужды вам
до того, был этот самый, как его, аббат ее милым или нет? Ведь вы им не
судья, и я уверен, что если б вы промолчали, то сумасшедший докончил бы свой
рассказ и дело обошлось бы без булыжников, попавших вам в грудь, без пинков
и без полдюжины затрещин.
- Право, Санчо, - снова заговорил Дон Кихот, - если б ты знал так же
хорошо, как это знаю я, сколь почтенна и благородна была королева Мадасима,
- я знаю, ты сказал бы, что я был еще слишком терпелив: другой на моем месте
вырвал бы язык, с которого столь кощунственные срывались слова. В самом
деле, величайшее кощунство - не только сказать, но даже помыслить, что
какая-либо королева делит ложе с лекарем. Истина же заключается в том, что
доктора Элисабата, о которомтолковалпомешанный,человекавесьма
благоразумного и весьма мудрого советчика, королева держала при себе в
качестве лекаря и наставника. Но воображать,будтоонабылаего
возлюбленной, - это нелепица, заслуживающая строгого наказания. И если ты
примешь в рассуждение, что, когда Карденьо говорил это, он был уже не в
своем уме, то, верно, согласишься, что он сам не знал, что говорил.
- Я про то и толкую, что вам не стоило обращать внимание на
сумасшедшего, - заметил Санчо, - мало ли что он сболтнет. Ведь если бы
счастливый случай не пришел вашей милости на помощь да направил булыжник
прямехонько вам в голову, а не в грудь, то хороши бы мы тогда были, а все
потому, что стали на защиту этой самой сеньоры, разрази ее господь. А
Карденьо еще как здорово вывернулся бы, потому он умалишенный!
- Любой странствующий рыцарь обязан защищать честь женщин, кто бы они
ни были, как от людей разумных, так и от невменяемых, наипаче же честь
королев, столь могущественных и достойных, какова королева Мадасима, которую
я особенно чту за ее добродетели, ибо она была не только прекрасна, но и в
высшей степени благоразумна и стойка в несчастиях, а ведь несчастия
случались с ней беспрестанно. Советы же и общество доктора Элисабата были ей
очень полезны: они умудряли ее и помогали безропотно нести тяготы жизни. А
невежественной и злопыхательствующей черни это дало основание думать и
утверждать, что она была его наложницей. Но я опять скажу и еще двести раз
повторю, что лгут те, кто так думает и говорит.
- Да я ничего не говорю и не думаю, - сказал Санчо, - ну их совсем,
пусть себе на здоровье. Сожительствовали они или нет - за это они дадут
ответ богу. Мое дело сторона, я знать ничего не знаю, не любитель я
вмешиваться в чужие дела, кто покупает да надувает, у того кошелек тощает.
Тем более, голышом я родился, голышом весь свой век прожить ухитрился, да
хоть бы они и сожительствовали - мне-то что? И ведь люди часто про других
думают: у них дом - полная чаша, а поглядишь - хоть шаром покати. Ну да
разве на чужой роток накинешь платок? Чего лучше: на самого господа бога
наговаривали.
- Господи Иисусе! - воскликнул Дон Кихот. - Какую ты околесицу несешь,
Санчо! Какое отношение имеют нанизываемые тобою пословицы к нашему предмету?
Ради бога, замолчи, Санчо, и впредь заботься о своем осле и перестань
заботиться о том, что тебя не касается. И постарайся наконец воспринять
всеми своими пятью чувствами, что все, что я делал, делаю и буду делать,
вполне разумно и вполне соответствует правилам рыцарского поведения, которые
я знаю лучше, чем все рыцари в мире, когда-либо им следовавшие.
- Сеньор! - возразил Санчо. - А это тоже мудрое рыцарское правило -
плутать в горах без пути, без дороги и разыскивать сумасшедшего, которому,
когда мы с ним встретимся, еще, чего доброго, захочется довершить начатое, -
я разумею не рассказ, а голову вашей милости и мои бока, - и войну с нами он
доведет до полной победы?
- Говорят тебе, Санчо, замолчи! - сказал Дон Кихот. - Да будет тебе
известно, что в эти края влечет меня не только желание сыскать безумца, но и
желание совершить здесь некий подвиг и через то стяжать себе бессмертную
славу и почет во всем мире. И подвиг мой будет таков, что отныне все
странствующие рыцари станут смотреть на него как на нечто в своем роде
совершенное, как на нечто такое, что может привести их к славе и на чем они
могут проявить свое искусство.
- А что, этот подвиг очень опасен? - осведомился Санчо Панса.
- Нет, - отвечал Рыцарь Печального Образа. - Хотя к нам может прийти
такая карта, что мы проиграемся в пух. Впрочем, все зависит от твоего
рвения.
- От моего рвения? - переспросил Санчо.
- Да, - сказал Дон Кихот, - ведь если ты скоро возвратишься оттуда,
куда я намерен тебя послать, то и мытарства мои кончатся скоро и скоро
начнется пора моего величия. Однако не должно держать тебя долее в неведении
касательно того, что я под всем этим разумею, а посему да будет тебе
известно, Санчо, что славный Амадис Галльский был одним из лучших рыцарей в
мире. Нет, я не так выразился: не одним из, а единственным, первым,
непревзойденным, возвышавшимся над всеми, кто только жил в ту пору на свете.
Не видать ему добра, этому дону Бельянису, и тем, кто уверял, будто он в
чем-то с ним сравнялся, - это одни разговоры, даю тебе слово. Скажу еще, что
художник, жаждущий славы, старается подражать творениям единственных в своем
роде художников, и правило это распространяется на все почтенные занятия и
ремесла, украшению государства способствующие, и оттого всякий, кто желает
прослыть благоразумным и стойким, должен подражать и подражает Одиссею, в
лице которого Гомер, описав претерпенные им бедствия, явил нам воплощение
стойкости и благоразумия, подобно как Вергилий в лице Энея изобразил
добродетелипочтительногосынаипредусмотрительностьхраброгои
многоопытного военачальника, при этом оба изображали и описывали своих
героев не такими, каковы они были, а такими, каковыми они должны были бы
быть, и тем самым указали грядущим поколениям на их доблести как на
достойный подражания пример. Так же точно и Амадис был путеводною звездою,
ярким светилом, солнцем отважных и влюбленных рыцарей, и мы все, сражающиеся
под стягом любви и рыцарства, должны ему подражать. Следственно, друг Санчо,
я нахожу, что тот из странствующих рыцарей в наибольшей степени приближается
к образцу рыцарского поведения, который больше, чем кто-либо, Амадису
Галльскомуподражает.Ноособоеблагоразумие,доблесть, отвагу,
выносливость, стойкость и силу чувства выказал Амадис, когда, отвергнутый
сеньорой Орианой, наложил он на себя покаяние и удалился на Бедную
Стремнину, дав себе имя Мрачного Красавца, имя, разумеется, заключающее в
себе глубокий смысл и соответствующее тому образу жизни, который он с
превеликою охотою избрал. А что касается меня, то мне легче подражать ему в
этом, чем рубить великанов, обезглавливать драконов, убивать андриаков {2},
обращать в бегство войска, пускать ко дну флотилии и разрушать злые чары. И
раз что это весьма удобное место для таких предприятий, как мое, то и
незачем упускать удобный случай, который ныне столь услужливо подставляет
мне свой вихор.
- А позвольте узнать, что же именно ваша милость намерена совершить в
такой глухой местности? - осведомился Санчо.
- Разве я тебе не говорил, - отвечал Дон Кихот, - что я намерен
подражать Амадису и делать вид, что я обезумел и впал в отчаяние и
неистовство, дабы одновременно походить и на храброго Роланда, который,
обнаружив возле источника следы Анджелики Прекрасной и догадавшись, что она
творила блуд с Медором {3}, сошел с ума от горя, - с корнем вырывал деревья,
мутил воду прозрачных ручьев, убивал пастухов, истреблял стада, поджигал
хижины, разрушал дома, угонял кобылиц и совершил еще сто тысяч неслыханных
деяний, достойных на вечные времена быть занесенными на скрижали истории?
Разумеется, я не собираюсь во всем подражать Роланду, или Орландо, или
Ротоландо, - его называют и так и этак, - перенимать все его безумные
выходки, речи и мысли, я лишь возможно точнее воспроизведу то, что
представляется мне наиболее существенным. Иможетстаться,чтоя
удовольствуюсь подражанием только Амадису, который без всяких вредных
сумасбродств, одними лишь своими слезами и чувствами стяжал себе такую
славу, какою никто еще себя не покрывал.
- Сдается мне,- сказал Санчо, - что вытворять все это рыцарей
заставляла необходимость, что у них была причина каяться и валять дурака.
Ну, а у вашей милости что за причина сходить с ума? Что, вас отвергла дама,
что ли, или вы нашли следы и установили, что сеньора Дульсинея Тобосская
резвилась с каким-нибудь мавром или христианином?
- В этом-то вся соль и есть, - отвечал Дон Кихот, - в этом-то и
заключается необычность задуманного мною предприятия. Кто из странствующих
рыцарей по какой-либо причине сошел с ума, тот ни награды, ни благодарности
не спрашивай. Весь фокус в том, чтобы помещаться без всякого повода и дать
понять моей даме, что если я, здорово живешь, свихнулся, то что же будет,
когда меня до этого доведут! Притом у меня есть достаточное к тому
основание, - я имею в виду долгую разлуку с навеки поработившею меня
Дульсинеей Тобосской, а ты слышал, что сказал пастух Амбросьо: в разлуке
человек всего страшится и все ему причиняет боль. А потому, друг Санчо, не
трать времени на то, чтобы отговорить меня от столь своеобразного, столь
отрадного и столь необычного подражания. Я безумен и пребуду таковым до тех
пор, пока ты не возвратишься с ответом на письмо, которое я намерен послать
с тобой госпоже моей Дульсинее. Отдаст она должное моей верности - тут и
конец моему безумию и покаянию. Если же нет, то я, и точно, обезумею и,
обезумев, уже ничего не буду чувствовать. Словом, что бы она ни ответила,
так или иначе выйдет срок предстоящему мне испытанию и пройдет это состояние
тревоги, в котором ты меня оставляешь ныне: ведь если ты принесешь мне
радость, то я ею упьюсь, потому что я буду тогда в здравом уме, если же
причинишь мне боль, то я ее не почувствую, потому что пребуду безумцем. А
что, Санчо, цел ли у тебя шлем Мамбрина? Ведь ты на моих глазах подобрал
его, после того как этот неблагодарный чуть было его не разбил, но все же
так и не разбил, из чего явствует, сколь крепкого он закала.
Санчо ему на это ответил так:
- Клянусь богом, сеньор Рыцарь Печального Образа, с вашей милостью
всякое терпение потерять можно, - такие вещи вы иной раз говорите, - ведь я
начинаю догадываться, что все, что вы мне толковали про рыцарство, про
завоевание королевств и империй, про раздачу островов и прочих милостей и
наград, что все это, видать, россказни и враки, что все это анихея, или
ахинея, - не знаю, как правильно. Потому, если кто узнает, что ваша милость
таз для бритья именует шлемом Мамбрина и уже сколько дней находится в этом
заблуждении, то что же иное могут о вас подумать, как не то, что человек,
который это утверждает и отстаивает, верно, рехнулся? Таз у меня в мешке,
весь как есть погнутый, однако дома я его починю и приспособлю для бритья,
если только, господь даст, я когда-нибудь увижусь с женой и детьми.
- Послушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - клянусь тебе тою же самою
клятвою, которою только что клялся ты, что ни у кого из покойных и ныне
здравствующих оруженосцев ум не был так короток, как у тебя. Как могло
случиться, что, столько странствуя вместе со мной, ты еще не удостоверился,
что все вещи странствующих рыцарей представляются ненастоящими, нелепыми, ни
с чем не сообразными и что все они как бы выворочены наизнанку? Однако на
самом деле это не так, на самом деле нас всюду сопровождает рой волшебников,
- вот они-то и видоизменяют и подменивают их и возвращают в таком состоянии,
в каком почтут за нужное, взависимостиоттого,намереныони
облагодетельствовать нас или же сокрушить. Вот почему то, чтотебе
представляется тазом для бритья, мне представляется шлемом Мамбрина, а
другому - чем-нибудь еще. И это было необычайно предусмотрительно со стороны
покровительствующего мне чародея - сделать так, чтобы самый настоящий,
доподлинный шлем Мамбрина все принимали за таз: ведь это столь великая
драгоценность, что на него всякий польстился бы, а как видят, что это
просто-напросто таз, то и не пытаются у меня его отнять, в чем мы могли
убедиться на примере того человека, который сперва вознамерился сломать
шлем, а затем швырнул его наземь и так и оставил. Можешь мне поверить, что
если б он знал ему цену, то ни за что бы с ним не расстался. Береги же его,
дружок, а мне он пока не нужен, - напротив того, мне надлежит снять все
доспехи и остаться в таком виде, в каком я появился на свет, если только я
надумаю следовать в своем покаянии не столько Амадису, сколько Роланду.
Разговаривая таким образом, приблизились они к подошве высокой горы,
которая, почти как отвесная скала, одиноко стояла среди многих других, ее
окружавших. По ее склону тихий сбегал ручеек, а опоясывавший ее луг был до
того зелен и травянист, что глаз невольно на нем отдыхал. Множество дерев,
растения и цветы сообщали этому уголку особую прелесть. Эту лужайку Рыцарь
Печального Образа и избрал местом своего покаяния, - при виде ее он, точно
помешанный, громким голосом заговорил:
- Эти места, о небо, я избираю и предназначаю для того, чтобы выплакать
посланное мне тобою несчастье. Здесь, в этом уголке, от влаги моих очей
разольется этот ручеек, а от всечасных моих и глубоких вздохов не престанет
колыхаться листва горного леса - в знак и свидетельство того,как
истерзанное мое сердце крушится. Кто б ни были вы, о сельские боги,
населяющие этот пустынный край, приклоните слух к стенаниям несчастного
любовника, которого долговременная разлука и ревнивые мечты влекут в эти
ущелья роптать и жаловаться на жестокий нрав прелестной мучительницы,
являющей собою верх и предел земной красоты! О напеи и дриады, имеющие
обыкновение селиться в лесистых горах! Да не возмущают сладостный ваш покой
быстроногие и похотливые сатиры, в вас - безнадежно, впрочем, - влюбленные,
вы же восплачьте вместе со мною над горестным моим уделом или, по крайней
мере, неустанно внимайте моему плачу. О Дульсинея Тобосская, день моей ночи,
блаженство муки моей, веха моих дорог, звезда судьбы моей! Да наградит тебя
небо судьбою счастливою и да пошлет оно тебе все, что ты у него ни
попросишь, ты же, молю, помысли о том, в каком месте и в каком состоянии я
нахожусь по причине разлуки с тобою, и верности моей воздай по заслугам! О
стоящие одиноко деревья, отныне друзья моего одиночества! Подайте мне знак
легким трепетаньем ветвей, что присутствие мое вам не досаждает! О ты, мой
оруженосец, милый мой спутник, делящий со мною удачи и невзгоды! Запомни
все, что я сейчас совершу, запомни, дабы рассказать и доложить о том
единственной виновнице всего происходящего!
С этими словами он спешился и, в один миг стащив с Росинанта уздечку и
седло, хлопнул его по крупу и сказал:
- Тот, кто сам лишается свободы, дарует ее тебе, о конь, чьи деяния
столь же непревзойденны, сколь обойден ты судьбой! Ступай, куда хочешь, ибо
на челе твоем написано, что ни Астольфову Гиппогрифу {4}, ни знаменитому
Фронтину {6}, который так дорого обошелся Брадаманте {5}, в резвости с тобой
не сравняться.
Тут его прервал Санчо:
- Кто-то, дай бог ему здоровья, избавил нас от труда расседлывать
серого, а то бы я его тоже похлопал и, можете быть уверены, наговорил бы
всяких приятных вещей. Впрочем, если б он был тут, я бы никому не позволил
его расседлывать, потому не для чего: повадки влюбленных и удрученных ему не
указ, - ведь не они его хозяева, его хозяином когда-то, в незабвенные
времена, был я. И сказать по совести, сеньор Рыцарь Печального Образа, если
только мой отъезд и сумасшествие вашей милости - все это взаправду, не
мешало бы снова оседлать Росинанта: он заменил бы серого, и это мне и туда и
обратно сократило бы время, а то если я двинусь пешком, то уж и не знаю,
когда прибуду, когда возвращусь: ведь ходок-то я, собственно говоря,
неважный.
- Вот что я тебе сказку, Санчо, - объявил Дон Кихот, - пусть будет
по-твоему, мысль твоя представляется мне правильной. И еще скажу тебе, что
ты уедешь через три дня, ибо я желаю, чтобы за это время ты увидел и услышал
все, что я ради нее свершу и скажу, а затем ты расскажешь об этом ей.
- Да ведь я такого навидался, что после этого что ж мне еще остается
увидеть? - возразил Санчо.
- Подумаешь, какой бывалый! - заметил Дон Кихот. - Сейчас я разорву на
себе одежды, разбросаю доспехи, стану биться головой о скалы и прочее тому
подобное, долженствующее привести тебя в изумление.
- Ради самого Христа, - сказал Санчо, - смотрите, ваша милость,
поберегите вы свою голову, а то еще нападете на такую скалу и на такой
выступ, что с первого же раза вся эта возня с покаянием кончится. И коль
скоро вы находите, что биться головой необходимо, а без этого, мол, никак, я
бы на вашем месте удовольствовался, - благо все это одно притворство, шутка
и подделка, - удовольствовался бы, говорю я, битьем головы о воду или же обо
что-нибудь мягкое, вроде хлопчатой бумаги, а остальное предоставьте мне: я
скажу моей госпоже, что вы бились головой о вершину скалы тверже алмаза.
- Спасибо тебе за добрый совет, друг Санчо, - сказал Дон Кихот, -
однако ж надобно тебе знать, что все это я проделываю не в шутку, а вполне
серьезно, иначе я нарушил бы законы рыцарства, приравнивающие ложь к ереси,
а ведь делать одно вместо другого - значит лгать. Следственно, задуманное
мной битье головою о скалы - это будет битье с подлинным верное, без всякой
примеси чего-либо ложного или показного. И ты непременно оставь мне немного
корпии для лечения, если уж судьбе угодно было, чтобы мы остались без
бальзама, который мы потеряли.
- Хуже всего, что мы потеряли осла, - отозвался Санчо, - потому вместе
с ним пропала корпия и все остальное. Но только умоляю вас, ваша милость,
забудьте вы про этот окаянный напиток, - при одном упоминании о нем у меня
не то что вся душа, а и нутро переворачивается. И еще умоляю вас:
представьте себе, что трехдневный срок, который вы дали мне для того, чтобы
я нагляделся на ваши безумства, уже истек, что я уже видел их, что все это,
как говорится, решено и подписано, а уж моей госпоже я расскажу про вас
чудеса. Ну так вот пишите письмо и отправляйте меня немедленно: мне до
смерти хочется как можно скорее вернуться, чтобы вызволить вас из этого
чистилища, в котором я вас оставляю.
- Ты называешь это чистилищем, Санчо? - спросил Дон Кихот. - Правильнее
было бы сравнить это с адом или же еще с чем-нибудь похуже, если только есть
на свете что-нибудь хуже ада.
- Кто попал в ад, то уж nulla es retencio {7}, - заметил Санчо.
- Я не понимаю, что значит retencio, - сказал Дон Кихот.
- Retencio - это когда кто-нибудь никак не может вырваться из ада, -
пояснил Санчо. - А с вашей милостью выйдет совсем даже наоборот, если только
у меня не отнимутся ноги, которые нужны мне будут для того, чтобы при помощи
шпор воодушевлять Росинанта. Словом, я поеду в Тобосо, прямо к госпоже моей
Дульсинее, и столько ей наговорю про то, как вы делали и продолжаете делать
глупости и безумствуете, - а ведь это одно и то же, - что она станет мягче
перчатки, хотя бы до этого она была тверже дуба, и с ее неясным и
медоточивым ответным посланием я, будто колдун, примчусь сюда по воздуху и
вызволю вашу милость из этого чистилища, которое напоминает ад, но таковым,
однако же, не является, ибо есть надежда отсюда выбраться, каковой надежды
выбраться, как я уже сказал, лишены те, которые в аду, с чем ваша милость
вряд ли станет спорить.
- Твоя правда, - согласился Рыцарь Печального Образа. - Как бы это нам,
однако ж, написать письмо?
- А приказ насчет ослят? - напомнил Санчо.
- Все будет сделано, - сказал Дон Кихот, - но раз что у нас нет бумаги,
то не худо было бы по примеру древних написать письмо на листьях дерева или
же на вощаных табличках, хотя, впрочем, найти здесь вощаную табличку так же
трудно, как и бумагу. Ну да я уже придумал, на чем писать, и это будет более
чем прилично: я имею в виду записную книжку, ранее принадлежавшую Карденьо,
а ты уж позаботься о том, чтобы в первом же селении, которое встретится на
твоем пути, тебе переписал письмо на хорошей бумаге и красивым почерком
школьный учитель, если таковой там имеется, а не то так пономарь, только не
давай писарям, - их росчерки да закорючки сам черт не разберет.
- А как же быть с подписью? - осведомился Санчо.
- Амадис никогда не ставил своей подписи, - отвечал Дон Кихот.
- Хорошо, - сказал Санчо, - но только скрепить приказ подписью
необходимо, потому как если он будет переписан, то скажут, что подпись
подделана, и я останусь без ослят.
- Приказ будет в той же самой книжке за моей подписью, и когда ты
предъявишь его моей племяннице, то она беспрекословновыполнитмое
распоряжение. Что же касается любовного послания, то ты вели подписать его
так: Ваш до гроба Рыцарь Печального Образа. А что кто-нибудь подпишет за
меня, то это несущественно: сколько я помню, Дульсинея не умеет ни читать,
ни писать и ни разу в жизни не видела моего почерка и ни одного моего
письма, ибо и мое и ее чувство всегда было платоническим идалее
почтительных взглядов не заходило. Да и взглядами-то мы редко-редко когда
обменивались, и я могу клятвенно утверждать, что вот уже двенадцать лет, как
я люблю ее больше, нежели свет моих очей, которые рано или поздно будут
засыпаны землею, и за все эти двенадцать лет я видел ее раза три. И притом
весьма возможно, что она ни разу и внимания-то не обратила, что я на нее
смотрю, - столь добродетельною и стыдливою воспитали ее отец, Лоренсо
Корчуэло, и мать, Альдонса Ногалес.
- Те-те-те! - воскликнул Санчо. - Стало быть, дочь Лоренсо Корчуэло, -
иначе говоря, Альдонса Лоренсо, - и есть сеньора Дульсинея Тобосская?
- Она самая, - подтвердил Дон Кихот, - и она же достойна быть
владычицею всей вселенной.
- Да я ее прекрасно знаю, - молвил Санчо, - и могу сказать, что барру
{8} она мечет не хуже самого здоровенного парня изо всего нашего села. Девка
ой-ой-ой, с ней не шути, и швея, и жница, и в дуду игрица, и за себя
постоять мастерица, и любой странствующий или только еще собирающийся
странствовать рыцарь, коли она согласится стать его возлюбленной, будет за
ней, как за каменной стеной. А уж глотка, мать честная, а уж голосина!
Взобралась она как-то, изволите ли видеть, на колокольню нашей церкви и
давай скликать отцовских батраков, и хотя они работали в поле, больше чем за
полмили от села, а слышно им было ее, как будто они внизу, под самой
колокольней стояли. А главное, она совсем не кривляка - вот что дорого,
готова к любым услугам, со всеми посмеется и изо всего устроит веселье и
потеху. Теперь я прямо скажу, сеньор Рыцарь Печального Образа, что вам не
только можно и должно безумствовать ради нее, но что у вас есть все
основания для того, чтобы впасть в отчаяние и повеситься, и всякий, кто про
это узнает, непременно скажет, что вы поступили как должно, хотя бы вас
потом утащил к себе дьявол. И я бы уж хотел быть в дороге для того только,
чтобы повидать ее, ведь я ее давно не видел, она, наверно, здорово
изменилась, день-деньской в поле, на солнце, на воздухе, а от этого цвет
лица у женщин портится. И теперь уж я вам признаюсь, сеньор Дон Кихот: до
сей поры я находился в полном неведении, я искренне и твердо верил, что
сеньора Дульсинея, в которую ваша милость влюбилась, это какая-нибудь
принцесса, вообще какая-нибудь важная особа, достойная тех щедрых даров,
которые ваша милость ей посылала - то в виде, например, бискайца, то в виде
каторжников, и еще много кой-чего вы ей, наверно, послали, потому, наверно,
много побед ваша милость одерживала и одержала в ту пору, когда я еще не был
оруженосцем. Но если поразмыслить хорошенько, то какой прок сеньоре Альдонсе
Лоренсо, то бишь Дульсинее Тобосской, что побежденные, которых ваша милость
к ней посылает и намерена посылать в дальнейшем, падут пред ней на колени?
Ведь может же так случиться, что встреча произойдет как раз, когда она будет
чесать лен или же молотить на гумне, и вот тут-то при виде ее как бы им не
смешаться, а она над вашим подарком начнет потешаться, да еще и обидится.
- Я тебе и прежде много раз говорил, Санчо, - сказал Дон Кихот, - что
ты превеликий болтун, и хотя от природы ты тупоумен, а все же вечно
пытаешься острить, но дабы ты уразумел, сколь ты глуп и сколь я умен, я хочу
тебе рассказать одну небольшую историйку. Надобно тебе знать, что одна
прелестная, молодая, свободная, богатая и, самое главное, веселая вдовушка
влюбилась в молодого послушника, крепыша и ражего детину. Дошло это до ее
духовника, и он сделал доброй вдове нечто вроде отеческого внушения: "Меня
крайне удивляет, сеньора, что такая знатная, такая прелестная и такая
богатая особа, как вы, ваша милость, полюбила человека столь низкого
происхождения, такого мужлана и такого остолопа, как этот самый имярек, а
между тем в нашей обители столько магистров и докторов богословия, и вы
можете выбирать их по своему вкусу, точно груши, да еще и приговаривать:
"Этого хочу, того не хочу". На это она весьма игриво и непринужденно
ответила: "Вы жестоко ошибаетесь, государь мой, и, как видно, ваша милость -
человек уж чересчур старинных понятий, коли полагаете, что я сделала
неудачный выбор, хотя имярек, по-вашему, и смахивает на дурачка, - ведь в
том, что мне от него надобно, он достаточно сведущ и самого Аристотеля за
пояс заткнет". Так вот, Санчо, в том, что мне надобно от Дульсинеи
Тобосской, она не уступит благороднейшей принцессе в мире. Да ведь и не все
дамы, которых воспевают поэты и которым они дают имена по своему хотению,
существуют в действительности. Неужели ты думаешь, что разные эти Амарилис,
Дианы, Сильвии, Филисы, Галатеи, Филиды {9}, коими полны романы, песни,
цирюльни, театры, что все они и правда живые существа, возлюбленные тех,
которые их славили и славят поныне? Разумеется, что нет, большинство из них
выдумали поэты, чтобы было о ком писать стихи и чтобы их самих почитали за
влюбленных и за людей, достойных любви. Вот почему мне достаточно воображать
и верить, что добрая Альдонса Лоренсо прекрасна и чиста, а до ее рода мне
мало нужды, - ведь ей в орден не вступать, значит, и незачем о том
справляться, словом, в моем представлении это благороднейшая принцесса в
мире. Надобно тебе знать, Санчо, если ты только этого еще не знаешь, что
более, чем кто-либо, возбуждают любовь две вещи, каковы суть великая красота
и доброе имя, а Дульсинея имеет право гордиться и тем и другим: в красоте
она не имеет соперниц, и лишь у весьма немногих столь же доброе имя, как у
нее. Коротко говоря, я полагаю, что все сказанное мною сейчас - это сущая
правда и что тут нельзя прибавить или убавить ни единого слова, и
воображению моему она представляется так, как я того хочу: и в рассуждении
красоты, и в рассуждении знатности, и с нею не сравнится Елена, и до нее не
поднимется Лукреция {10} и никакая другая из славных женщин протекших
столетий - равной ей не сыщешь ни у греков, ни у латинян, ни у варваров. А
люди пусть говорят, что угодно, ибо если невежды станут меня порицать, то
строгие судьи меня обелят.
- Должен сознаться, что вы совершенно правы, ваша милость, а я осел, -
сказал Санчо. - Вот только я не знаю, зачем у меня с языка сорвалось слово
"осел", - ведь в доме повешенного о веревке не говорят. Ну, готовьте
письмецо, а затем счастливо оставаться, я отправляюсь в путь.
Дон Кихот вынул записную книжку и, отойдя в сторону, углубился в
составление письма, потом, кончив писать, подозвал Санчо и сказал, что
намерен прочитать письмо вслух, дабы он выучил его наизусть на тот случай,
если потеряет дорогой, ибо при его незадачливости всего ожидать должно.
Санчо же ему на это сказал:
- Да вы несколько раз перепишите его, ваша милость, здесь же, в книжке,
и дайте мне, а я доставлю его в целости и сохранности, но чтобы я затвердил
его на память - это пустые бредни: у меня такая плохая память, что я сплошь
да рядом забываю, как меня зовут. Прочтите, однако ж, письмо, ваша милость,
- смерть хочется послушать, - уж верно, из него, как все равно из песни,
слова не выкинешь.
- Так вот о чем тут идет речь, - сказал Дон Кихот.
"Всемогущая и бесстрастная сеньора!
Тот, кого ранило острие разлуки и чья изъязвлена душа, желает тебе,
сладчайшая Дульсинея Тобосская, здоровья, коего он сам лишился. Если красота
твоя пренебрегает мною, если твои добродетели суть мои супостаты, если твое
презрение усугубляет мою кручину, то хотя я и много претерпел, однако сей
муки мне уже не вынести, зане она мало того что сильна, а еще и весьма
долговременна. Добрый мой оруженосец Санчо подробно опишеттебе,о
неблагодарная красавица, возлюбленная врагиня моя, то состояние, в какое ты
меня привела. Если ты рассудишь за благо прийти мне на помощь - я твой, если
нет, поступай, как тебе заблагорассудится, - я же, покончив счеты с жизнью,
тем самым утолю и твою жестокость, и свою страсть.
Твой до гроба Рыцарь Печального Образа".
- Даю голову на отсечение, - послушав, сказал Санчо Панса, - что ничего
более возвышенного я за всю свою жизнь не слыхал. Ах ты, будь я неладен, и
как это вы, ваша милость, сумели сказать в этом письме все, что вам надобно,
и как это все ловко подогнано к подписи Рыцарь Печального Образа! Ей-ей,
ваша милость, вы дьявол, а не человек, - нет ничего такого, чего бы вы не
знали.
- Все может пригодиться для того дела, коему я служу, - заметил Дон
Кихот.
- Ну, а теперь, ваша милость, - сказал Санчо, - черкните на обороте
записочку насчет ослят и подпишитесь как можно разборчивее, чтобы каждый,
как взглянет, узнал вашу руку.
- С удовольствием, - молвил Дон Кихот.
Он написал записку, а затем прочитал вслух от слова до слова:
"Благоволите, ваша милость, сеньора племянница, выдать подателю сего
первого ослиного векселя, оруженосцу моему Санчо Пансе, трех ослят из числа
пяти, коих я оставил у себя в имении и которые находятся на попечении вашей
милости. Вышеозначенных трех ослят сим повелеваю выдать ему в уплату за трех
других, которых я с него здесь получил наличными и которые в силу настоящего
векселя и его, Санчо, расписки долженствуют считаться погашенными. Писано в
сердце Сьерры Морены двадцать второго августа сего года".
- Отлично, - сказал Санчо. - Подпишитесь, ваша милость.
- Подписываться не обязательно, - возразил Дон Кихот, - требуется
только мой росчерк, - ведь это все равно что подпись, и этого не то что для
трех, а для целых трехсот ослов будет довольно.
- Я вам верю, ваша милость, - сказал Санчо. - А теперь позвольте, я
пойду оседлаю Росинанта, вы же, ваша милость,будьтеготовыменя
благословить, ведь я прямо сейчас и в дорогу и на ваши дикие выходки глядеть
не стану, - я их столько, скажу, видел, что уж больше невмоготу.
- Во всяком случае, мне угодно, Санчо, - ибо так нужно, - мне угодно,
говорю я, чтобы ты посмотрел, как я в голом виде раз двадцать пять
побезумствую, причем все это я в какие-нибудь полчаса сумею проделать, -
впоследствии же, коль скоро ты все это видел своими глазами, ты можешь,
положа руку на сердце, поклясться, что видел и другие мои выходки, какие
тебе вздумается присовокупить. Но уверяю тебя, что сколько бы ты их ни
описал, а все-таки у меня их будет больше.
- Ради всего святого, государь мой, не раздевайтесь при мне, а то мне
станет очень жаль вашу милость, и я непременно расплачусь. А вчера я так
плакал по своем сером, что у меня и сейчас еще голова трещит, и я не
расположен затевать новый плач. А коли вашей милости угодно, чтобы я
поглядел на некоторые безумства, то безумствуйте одетый, да поскорее, и
притом как попало. Тем более, мне все это ни к чему, и, как я уже сказал,
желательно ускорить мое возвращение, каковое долженствует быть с вестями,
коих ваша милость ожидает и заслуживает. А в случае чего берегитесь, сеньора
Дульсинея! Если она не ответит, как подобает, то я готов дать какое угодно
клятвенное обещание, что пинками и тумаками выколочу у нее из нутра
благоприятный ответ. Потому доколе же это можно терпеть, чтобы такой славный
странствующий рыцарь, как вы, ваша милость, лишался рассудка неизвестно
из-за чего, из-за какой-то... Пусть лучше эта сеньора не заставляет меня
договаривать, иначе, вот как бог свят, я ее выведу на чистую воду, а там
будь что будет. Я ведь на этот счет мастер! Плохо она еще меня знает! Коли
бы знала, так, ей-же-ей, относилась бы ко мне с почтением.
- Право, Санчо, ум у тебя, мне кажется, не намного здоровее, чем у
меня, - заметил Дон Кихот.
- Я не такой безумный, - возразил Санчо, - я только более вспыльчивый.
Но оставим этот разговор, - скажите лучше, чем ваша милость намерена
питаться впредь до моего возвращения? Уж не думаете ли вы по почину Карденьо
выходить на дорогу и грабить пастухов?
- Об этом ты не беспокойся, - сказал Дон Кихот, - если бы даже у меня и
было что поесть, я питался бы одними травами и плодами, коими сии деревья и
луг меня наделят, - необычность моего предприятия в том именно и состоит,
чтобы ничего не есть и терпеть прочие тому подобные лишения. Ну, с богом!
- А знаете, ваша милость, чего я опасаюсь? Что не попаду я опять на то
же самое место, - уж больно здесь глухо.
- Запоминай окрестные предметы, - сказал Дон Кихот, - а я постараюсь
далеко отсюда не уходить и даже не поленюсь взбираться на самые высокие
скалы и посматривать, не едешь ли ты обратно. Кроме того (и это будет самое
правильное), чтобы ты меня не потерял и не заблудился, советую тебе нарезать
дроку - его здесь гибель - и разбрасывать его по дороге до тех пор, пока не
выедешь на ровное место, и по этим вехам и приметам, словно по Тезеевой нити
в лабиринте {11}, ты и отыщешь меня на возвратном пути.
- Так я и сделаю, - сказал Санчо Панса.
Он нарезал дроку и, попросив у своего господина благословения, с ним
попрощался, - при этом и тот и другой проливали обильные слезы. Затем Санчо
сел на Росинанта, которого Дон Кихот поручил его заботам, приказав глядеть
за ним, как за самим собой, и двинулся в сторону равнины, время от времени
по совету своего господина бросая ветки дрока. И как ни приставал к нему Дон
Кихот, чтобы он посмотрел, по крайней мере, хоть на два его безумства, он
продолжал свой путь. Однако, не отъехав и на сто шагов, он все же вернулся и
объявил:
- Я хочу сказать, сеньор, что вы совершенно правы: чтобы я мог со
спокойной совестью поклясться, что видел ваши безумства, не худо было бы
поглядеть хоть на какое-нибудь из них, - впрочем, одно то, что вы здесь
остались, есть уже изрядное с вашей стороны безумие.
- А что я тебе говорил? - сказал Дон Кихот. - Погоди, Санчо, ты
оглянуться не успеешь, как я уже что-нибудь сотворю.
Тут он с необычайною быстротою снял штаны и, оставшись в одной сорочке,
нимало не медля дважды перекувырнулся в воздухе - вниз головой и вверх
пятами, выставив при этом напоказ такие вещи, что Санчо, дабы не улицезреть
ихвторично,довольныйиудовлетворенныйтем,чтомогтеперь
засвидетельствовать безумие своего господина, дернул поводья. И тут мы с ним
и расстанемся впредь до его возвращения, каковое последует весьма скоро.
1 Езоп - то есть Эзоп, знаменитый греческий баснописец (VI в. до н.э.).
2 Андриаки - чудовища в виде полулюдей-полузверей, фигурирующие в
романе "Амадис Галльский".
3 Медор - персонаж поэмы Ариосто "Неистовый Роланд".
4 Гиппогриф - сказочное животное, наполовину конь, наполовину гриф.
5 Астольф, Брадаманта - персонажи поэмы Ариосто "Неистовый Роланд":
Астольф - рыцарь, Брадаманта - сестра Ринальда и возлюбленная рыцаря
Руджера.
6 Фронтин - крылатый конь Руджера.
7 Искаженное "nulla est retentio" (лат.) - "никак не удержишься",
которое Санчо употребляет вместо "in inferno nulla est redemptio" - "от ада
нет избавления".
8 Барра - игра, заключающаяся в том, чтобы возможно дальше бросить
железный прут.
9 Амарилис, Дианы, Сильвии, Филисы, Галатеи, Филиды - имена героинь
популярных пасторальных романов.
10 Лукреция - римлянка, происходившая из знатного рода Тарквиниев;
прославилась своим мужеством и целомудрием.
11 Тезеева нить в лабиринте - намек на миф о Тезее, который выбрался из
запутанных ходов критского лабиринта, благодаря нити, полученной от Ариадны.
ГЛАВА XXVI,
в коей речь идет о новых странных поступках, которые Дон Кихот в
качестве влюбленного почел за нужное совершить в Сьерре Морене
Обращаясь же к рассказу о том, что делал Рыцарь Печального Образа,
оставшись один, история гласит, что как скоро Дон Кихот, от пояса до пят
нагой и от пояса до головы одетый, покончил с прыжками и кувырканьями, то,
видя, что Санчо, не пожелав долее задерживаться ради его сумасбродств, уже
отбыл, он тотчас взобрался на вершину высокой горы и стал думать о том, о
чем думал много раз, хотя пока еще ни к какому твердому решению не пришел, а
именно, что лучше и что целесообразнее: подражать буйному помешательству
Роланда или же меланхолическому - Амадиса; и, сам с собой рассуждая, он
говорил:
- Общее мнение таково, что Роланд был славным и храбрым рыцарем, но что
же в том удивительного? Как-никак, он был очарован, и умертвить его можно
было, лишь всадив ему в пятку булавку, а он постоянно носил сапоги с семью
железными подметками. Впрочем, хитрости эти его не спасли - Бернардо дель
Карпьо их разгадал и задушил его в своих объятиях в Ронсевале. Однако
довольно об его храбрости, перейдем к тому, как он потерял рассудок, - а он,
бесспорно, его потерял после того, как обнаружил следы возле источника, и
после того, как пастух ему сообщил, что Анджелика раза два, если не больше,
спала в часы полдневного зноя с Медором, курчавым мавритенком, пажом
Аграманта {1}. И коль скоро он поверил этому сообщению, а именно тому, что
возлюбленная покрыла его позором, то сойти с ума ему ничего не стоило, но
как же я-то буду подражать его безумствам, когда у меня отсутствует
подобного рода повод? Ведь я готов поклясться, что моей Дульсинее Тобосской
ни разу не попадался на глаза живой мавр, в его настоящем виде, и что она и
поныне остается такою же непорочною девою, как и ее родительница. И я нанес
бы ей явное оскорбление, когда бы, заподозрив ее в обратном, избрал тот вид
умственного расстройства, каким страдал неистовый Роланд. С другой стороны,
я знаю, что Амадис Галльский, не потеряв рассудка и без всяких безумств,
стяжал себе беспримерную славу одною лишь силою своего чувства: согласно
истории, он ограничился тем, что, когда Ориана пренебрегла им и велела не
показываться ей на глаза, пока не последует на то ее соизволение, удалился
вместе с одним отшельником на Бедную Стремнину, и там он исходил слезами и
горячо молился богу, пока наконец небо над ним не сжалилось - в то самое
мгновенье, когда он особенно сокрушался и горевал. А если так, то к чему мне
ныне брать на себя труд раздеваться догола, докучать деревьям, которые мне
ничего дурного не сделали, и возмущать прозрачную воду ручьев, которые в
случае нужды меня напоят? Да живет память об Амадисе и да последует его
примеру, в чем только может, Дон Кихот Ламанчский, о котором будут говорить
то же, что было сказано о ком-то еще: Он подвигов не совершил, но он погиб,
идя на подвиг. И пусть Дульсинея Тобосская не отринула меня и не пренебрегла
мною - повторяю, довольно и того, что я с ней разлучен. Итак, за дело!
Придите мне на память, деяния Амадиса, и научите меня, с чего надлежит
начать подражание вам. Впрочем, я уже вспомнил, что усерднее всего прочего
он молился и поручал себя богу. Да, но что же я буду делать без четок?
Но он тут же сообразил, как с этим быть, а именно: оторвал от
болтавшегося края сорочки огромный лоскут и сделал на нем одиннадцать
узелков, из коих один - побольше, и вот этот самый лоскут и заменял ему
четки в течение всего времени, которое он здесь провел и которого ему с
избытком хватило на то, чтобы миллион раз прочитать "Ave Maria". Однако же
он был весьма огорчен тем обстоятельством, что здесьнеоказалось
отшельника, который исповедовал бы его и утешал, а потому он проводил время
так: гулял по лугу и без конца вырезал на древесной коре и чертил на мелком
песке стихи, в коих преимущественно изливал свою тоску, а также воспевал
Дульсинею. Но когда наконец Дон Кихота сыскали, то из всех его стихов, как
показали дальнейшие поиски, оказались целыми и удобочитаемыми только лишь
следующие:
О кусты, деревья, травы,
Одеянье гор нагих,
Ледяных вершин оправа!
Пусть напеву с уст моих
Вторит хор ваш величавый,
Чтобы горестная весть -
В мире нет ее грустнее! -
Разнеслась повсюду днесь:
Дон Кихот рыдает здесь
От тоски по Дульсинее
Из Тобосо.
Здесь, страдая беспримерно
Без владычицы своей,
Дни влачит любовник верный,
Коего в край дикий сей
Бог любви, мальчишка скверный,
Хитростью сумел завесть.
И поэтому, худея,
Как бурдюк, где дырка есть,
Дон Кихот рыдает здесь
От тоски по Дульсинее
Из Тобосо.
Бранной славы многотрудной,
На несчастие свое,
Возжелал он, безрассудный,
И дерзнул искать ее
В этой местности безлюдной.
Тут Амур его и хлесть
По хребту, лопаткам, шее.
И, плетей не в силах счесть,
Дон Кихот рыдает здесь
От тоски по Дульсинее
Из Тобосо.
Этому добавлению к имени Дульсинея - из Тобосо - немало смеялись те,
кто вышеприведенные стихи обнаружил; они высказали такое предположение: Дон
Кихот, мол, вероятно, решил, что если к имени Дульсинея он не присовокупит -
из Тобосо, то смысл строфы останется неясным; и они были правы, ибо он сам
впоследствии в этом признался. Много еще написал он стихов, но, как уже было
сказано, полностью сохранились и могли быть разобраны только эти три строфы.
Так, в стихотворстве, во вздохах, в воплях к фавнам и сильванам {2}
окрестных дубрав, к нимфам рек, к унылому и слезами увлажненному Эхо - в
воплях о том, чтобы они выслушали его, утешили и отозвались, и проходило у
него время, а также в поисках трав, коими он намерен был пробавляться до
возвращения Санчо; должно заметить, что если б тот пробыл в отсутствии не
три дня, а три недели, то Рыцарь Печального Образа так изменил бы свой
образ, что его бы не узнала родная мать.
По пусть он себе сочиняет стихи и вздыхает, мы же расскажем, что
случилось с Санчо Пансою за время его посольства, а случилось с ним вот что:
выбравшись на большую дорогу, двинулся он в сторону Тобосо и на другой день
подъехал к тому самому постоялому двору, где происходило злополучное
подбрасывание на одеяле; и не успел Санчо хорошенько его разглядеть, как
вдруг почудилось ему, будто он снова летает по воздуху, и ему не захотелось
там останавливаться, нужды нет, что подъехал он в такое время, когда это
можно и должно было сделать, ибо время было обеденное, самаяпора
удовлетворить свою потребность в горячем, а ведь он уже давным-давно питался
всухомятку.
Необходимость заставила его приблизиться к постоялому двору, хотя он
все еще колебался, останавливаться ему или не останавливаться. Но в это
время оттуда вышли два человека и тотчас узнали его. И один из них сказал
другому:
- Послушайте, сеньор лиценциат! Вот этот всадник - не Санчо ли это
Панса, тот самый, который, порассказамключницынашегоискателя
приключений, отправился вместе со своим господиномвкачествеего
оруженосца?
- Так, это он, - отвечал лиценциат, - и едет он на коне нашего Дон
Кихота.
Они потому сразу узнали его, что то были его односельчане - священник и
цирюльник, те самые, которые подвергали осмотру книги Дон Кихота и выносили
им окончательный приговор. Узнав же Санчо Пансу и Росинанта, снедаемые
желанием расспросить про Дон Кихота, они приблизились к нему, и тут
священник, назвав его по имени, молвил:
- Друг Санчо Панса! Где твой господин?
Санчо Панса тотчас узнал их и порешил утаить то место и то состояние, в
котором его господин находился, а потому ответил, что господин его где-то
занят чрезвычайно важным делом, а каким именно - этого он, Санчо, лопни его
глаза, открыть не может.
- Нет, нет, Санчо Панса, - возразил цирюльник, - если ты нам не
скажешь, где он, мы подумаем, - да уже и начинаем думать, - что ты убил его
и ограбил, раз что едешь на его коне. В самом деле, верни нам хозяина этой
лошади, а то я тебе задам.
- Вы мне не грозите, я не такой человек, чтоб кого-нибудь грабить и
убивать, пусть их убивает судьба или же создатель. Мой господин в свое
удовольствие кается сейчас в горах.
И тут Санчо единым духом все и выпалил и рассказал о том, в каком
состоянии оставил он Дон Кихота, какие были у его господина приключения и
как он, Санчо Панса, отправился с письмом к сеньоре Дульсинее Тобосской, то
есть к дочери Лоренсо Корчуэло, в которую его господин влюбился по уши.
Подивились священник и цирюльник тому, что услышали из уст Санчо Пансы, и
хотя для них не являлось тайной, что Дон Кихот свихнулся и каким именно
видом умственного расстройства он страдал, однако это не мешало им всякий
раз снова даваться диву. Они попросили Санчо Пансу показать им послание,
которое он вез сеньоре Дульсинее Тобосской. Тот сказал, что послание
написано на одном из листков в памятной книжке и что Дон Кихот велел отдать
его переписать в первом же селении; священник, однако ж, попросил показать
письмо - он, дескать, отличным почерком его перепишет. Санчо Панса сунул
руку за пазуху и поискал книжку, но так и не нашел, да если б он искал ее
даже до сего дня, то все равно не нашел бы, потому что она осталась у Дон
Кихота и тот забыл ему передать, а Санчо невдомек было напомнить.
Когда Санчо обнаружил, что книжки нет, он стал бледен как смерть и,
вновь принявшись весьма поспешно себя ощупывать, вновь пришел к заключению,
что книжки нет, и, мигом запустив обе руки себе в бороду, половину вырвал, а
затем в мгновение ока раз шесть подряд хватил себя кулаком по лицу, так что
из носу у него потекла кровь. Увидевши это, священник и цирюльник спросили,
что с ним случилось и за что он так на себя напустился.
- Что со мной случилось? - воскликнул Санчо. - А то, что в одно, как
это говорится, мановение, я ахнуть не успел, - у меня уже не стало трех
ослят, из коих каждый стоит целого замка.
- Как так? - спросил цирюльник.
- Я потерял записную книжку, - пояснил Санчо, - с письмом к Дульсинее
Тобосской и с приказом за подписью моего господина, в котором он велит
племяннице выдать мне трех из тех четырех или пяти ослят, что остались у
него в имении.
И тут он сообщил им о пропаже серого. Священник принялся утешать его и
сказал, что, когда он разыщет своего господина, тот напишет другой приказ,
но уже на большом листе бумаги, согласно существующим правилам и законам,
ибо вексель, написанный на листке из записной книжки, никто не примет и не
оплатит.
Санчо этим утешился и сказал, что коли так, то пропажа письма к
Дульсинее не очень его огорчает, тем более что он знает письмо почти
наизусть и с его слов они могут записать его,когдаигдеим
заблагорассудится.
- Говори же, Санчо, - сказал цирюльник, - а мы будем записывать.
Силясь припомнить содержание письма, Санчо Панса почесывал затылок,
переминался с ноги на ногу, то поднимал, то опускал глаза, изгрыз полногтя
на пальце и, изрядное количество времени продержав в неведении священника и
цирюльника, ожидавших, что он скажет, наконец объявил:
- Ей-богу, сеньор лиценциат, видно, черти утащили все что осталось у
меня в памяти от этого письма. Впрочем, начиналось оно так: "Всемогущая и
безотказная сеньора".
- Да не безотказная, - поправил цирюльник, - а вернеевсего:
"бесстрастная" или же "всевластная сеньора".
- Вот-вот, - сказал Санчо. - А дальше, если только память мне не
изменяет, было так... если только мне не изменяет память: "Язвительный, и
бессонный, и раненый целует вашей милости руки, неблагодарная и никому не
известная красавица", и что-то еще насчет здоровья и болезни, коих он ей
желает, - одним словом, много всего было подпущено, а кончалось так: "Ваш до
гроба Рыцарь Печального Образа".
Немало потешила обоих путников отличная память Санчо Пансы, и они
выразили ему свое восхищение и попросили еще два раза прочитать письмо, дабы
они, в свою очередь, могли запомнить его и при случае записать. Санчо еще
три раза прочитал письмо и наговорил невесть сколько всякой чепухи. Засим он
рассказал о делах своего господина, умолчав, однако ж, о том, как его самого
подбрасывали на этом постоялом дворе, куда он теперь не решался попроситься
на постой. Еще он сказал, что его господин в предвидении благоприятного
ответа от сеньоры Дульсинеи Тобосской уже нацелился на императорский или, по
крайности, на королевский престол, что так-де между ними условлено и что это
- дело нехитрое, ежели принять в рассуждение храбрость Дон Кихота и мощь его
длани; и что как скоро это сбудется, то Дон Кихот его, Санчо, женит, ибо он
к тому времени овдовеет, это уж как пить дать, и сосватает ему наперсницу
императрицы, наследницу огромного и богатого имения, но только на материке,
без всяких этих островов и чертостровов, ибо они ему уже разонравились. Все
это Санчо проговорил весьма хладнокровно, время от времени прочищая нос и с
таким глупым видом, что его односельчане снова дались диву при мысли о том,
сколь пылким должно быть безумие Дон Кихота, если увлекло оно за собою
рассудок бедняги Санчо. Однако ж они не дали себе труда рассеять его
заблуждение: на душе, мол, у него будет спокойнее, если он останется при
своем мнении, а им и вовсе одно удовольствие слушать, как он городит чушь. А
потому они сказали, чтобы он молился богу о здравии своего господина, ибо со
временем стать, как он говорит, императором, или,помалоймере,
архиепископом, или же быть возведенным в какой-либо другой высокий сан - это
вещь возможная и очень даже легко исполнимая. Санчо же им на это сказал:
- Сеньоры! А что, если судьба повернет дело так, что моему господину
вспадет на ум стать не императором, а архиепископом? Так вот я бы хотел
знать заранее: чем обыкновенно награждают своих оруженосцев странствующие
архиепископы?
- Обычная награда, - отвечал священник, - это приход с отправлением
обязанностей духовника или же без оного, или назначают их причетниками, а
причетники получают хорошее жалованье, не считая столь же крупных побочных
доходов.
- Но для этого необходимо, - возразил Санчо, - чтобы оруженосец не был
женат и чтобы он, по крайности, умел прислуживать в церкви. А коли так, то
все пропало, потому, перво-наперво, я женат, а во-вторых, не учен грамоте! И
что только со мной будет, коли моему господину придет охотастать
архиепископом, а не императором, как это принято и как это водится у
странствующих рыцарей?
- Не беспокойся, друг Санчо, - заговорил цирюльник, - мы попросим
твоего господина, отсоветуем ему, скажем, что он поступит по совести, коли
станет императором, а не архиепископом, да это ему и легче, оттого что он
более храбр, нежели образован.
- Мне тоже так кажется, - заметил Санчо, - хотя должен вам сказать, что
он на все руки мастер. Я же буду молить бога направить моего господина в
такую сторону, где бы он и самому себе угодил, и меня осчастливил.
- Ты рассуждаешь, как человек здравомыслящий, - сказал священник, - и
намерен поступить, как истинный христианин. Но сейчас надлежит обсудить, как
нам избавить твоего господина от этого бессмысленного покаяния, о котором ты
нам рассказал. И дабы обдумать, как это осуществить, и дабы подкрепиться, -
ведь уже время, - не худо было бы зайти на постоялый двор.
Санчо сказал, что пусть, мол, они зайдут, а он подождет здесь, - потом,
дескать, он им объяснит, отчего он не зашел и отчего не след ему туда
заходить, - но что он просит вынести ему чего-нибудь горячего, а Росинанту -
овса. Они ушли, он остался, а немного погодя цирюльник вынес ему поесть.
После этого священник с цирюльником долго еще размышляли, как им достигнуть
желаемого, и наконец священник пришел к мысли совершенно во вкусе Дон Кихота
и вполне отвечавшей их намерениям, а именно - он сказал цирюльнику, что
измыслил он вот что: он, дескать, переоденется странствующею девицею, а
цирюльник приложит все старания, чтобы как можно лучше вырядиться ее слугою,
и в таком виде они отправятся к Дон Кихоту, и он, священник, прикинувшись
обиженною и беззащитною девицею, попросит его об одном одолжении, в котором
тот, как подобает доблестному странствующему рыцарю, разумеется, ему не
откажет. Одолжение это состоит в том, чтобы Дон Кихот последовал за девицею
и отметил за оскорбление, неким злым рыцарем ей нанесенное; кроме того,
девица попросит у него дозволения не снимать маски, ниже отвечать ему, коль
скоро он станет о чем-либо ее вопрошать, покуда он над тем злым рыцарем
должной расправы не учинит. В заключение же священник выразил твердую
уверенность, что Дон Кихот при таких условиях пойдет на все и что таким
образом они вызволят его оттуда и доставят в село, а там уж они попытаются
сыскать средство от столь необычайного помешательства.
1 Аграмант - мавританский царь, один из персонажей"Неистового
Роланда".
2 Фавны, сильваны (миф.) - божества полей и лесов.
ГЛАВА XXVII
О том, как священник и цирюльник справились со своею задачей, а равно и
о других вещах, достойных упоминания на страницах великой этой истории
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000