- Я один стою сотни, - возразил Дон Кихот.
Не долго думая, выхватил он свой меч и ринулся на янгуасцев, и,
побуждаемый и увлекаемый его примером, так же точно поступил и Санчо Панса;
и при первом же натиске Дон Кихот разрубил на одном из погонщиков кожаное
полукафтанье, отхватив при этом изрядный кусок плеча.
Но тут погонщики, видя, что их так много, а нападающих всего только
двое, взялись за дубинки и, окружив обоих противников, с необычайным рвением
и горячностью принялись охаживать их. По правде сказать, довольно было двух
ударов для того, чтобы Санчо растянулся на земле, и та же участь постигла и
Дон Кихота, несмотря на выказанную им ловкость и присутствие духа; при этом
судьбе угодно было, чтобы Дон Кихот упал к ногам Росинанта, который все еще
не мог встать и являл собою наглядное доказательство того, какую бешеную
силу обретают дубины в руках обозленных сельчан. Увидев же, что они
натворили, янгуасцы с великим проворством навьючили своих кобыл и тронулись
в путь, оставив двух искателей приключений в самом бедственном положении и в
еще худшем состоянии духа.
Санчо Панса очнулся первый; заметив, что его господин лежит рядом с
ним, он слабым и жалобным голосом окликнул его:
- Сеньор Дон Кихот, а сеньор Дон Кихот!
- Что ты, брат Санчо? - таким же упавшим и печальным голосом спросил
Дон Кихот.
- Будьте так добры, ваша милость, - продолжал Санчо Панса, - если есть
у вас бальзам этого, как бишь его, Безобраза, дайте мне глоточка два: может,
он и от переломов помогает не хуже, чем от ран.
- Увы мне, несчастному! - воскликнул Дон Кихот. - Если бы бальзам
Фьерабраса был у меня под рукой, то нам нечего было бы больше желать. Но,
клянусь тебе честью странствующего рыцаря, Санчо Панса, что не пройдет и
двух дней, - если только судьба не распорядится иначе, - как я добуду его,
или у меня отсохнут руки.
- А как вы думаете, ваша милость, когда у нас начнут двигаться ноги? -
спросил Санчо Панса.
- Что касается меня, то я не сумею сказать, когда именно, - отвечал
избитый рыцарь. - Но виноват во всем я: незачем мне было обнажать меч против
тех, кто не посвящен в рыцари. И вот в наказание за то, что я нарушил законы
рыцарства, бог сражений {2} и допустил, думается мне, чтобы меня постигла
подобная кара. А потому, Санчо Панса, впредь тебе надлежит руководствоваться
тем, что я сейчас скажу, это может послужить на пользу нам обоим. Ну так
вот: коль скоро ты увидишь, что подобный сброд причиняет нам зло, то не жди,
чтобы я выхватил меч, - ты этого все равно не дождешься, а берись за свой и
карай их по своему усмотрению. Если же на выручку им подоспеют рыцари, то я
всегда сумею выручить тебя из беды и обрушить на них всю свою мощь, - в силе
же доблестной моей длани ты имел множество случаев удостовериться, ибо
проявлял я ее при тебе неоднократно.
Бедный наш сеньор, как видно, все еще гордился победой над храбрым
бискайцем. Санчо Панса, однако же, не признал наказ своего господина столь
разумным, чтобы обойти его молчанием.
- Сеньор! - возразил он. - Я человек тихий, смирный, миролюбивый, я
готов снести любое унижение, потому мне надо жену кормить и детей вывести в
люди. Так что вот вам мой сказ, ваша милость, - сказ, а не указ, ибо
указывать вам я не имею права: ни за что я не обнажу меча ни против рыцаря,
ни против смерда, и как перед богом говорю, что раз навсегда прощаю всем
когда-либо меня обидевшим или же долженствующим меня обидеть, независимо от
их чина и звания, независимо от того, кто именно меня обижал, обижает или
еще когда-нибудь обидит: благородный человек или же худородный, богач или
бедняк, дворянин или холоп.
На это его господин ответил так:
- У меня спирает дыхание, и мне трудно говорить, да к тому же еще не
прошла боль в боку, а то я объяснил бы тебе, Панса, в какую ты впал ересь.
Слушай, греховодник: когда бы ветер Фортуны, доселе стольдлянас
неблагоприятный, сменился попутным и мы на раздутых парусах упования нашего
благополучно и беспрепятственно причалили к острову, который я тебе обещал,
то что же было бы с тобой, если б я завоевал его и отдал тебе во владение?
Да ты ничего с ним не мог бы поделать, раз что ты не рыцарь и не желаешь
быть таковым, - не желаешь развивать в себе мужество, отмщать за нанесенные
тебе оскорбления и отстаивать свои права. Надобно тебе знать, что во вновь
завоеванных королевствах и провинциях обыкновенно наблюдается брожение умов,
и далеко не все туземцы бывают довольны своим государем, вследствие чего
всегда можно опасаться, что кто-нибудь, желая вновь изменить порядок вещей
и, как говорится, попытать счастье, задумает произвести переворот, вот
почему новый правитель должен уметь властвовать собою и быть достаточно
мужественным для того, чтобы в случае необходимости защитить себя или же
перейти в наступление.
- Давеча с нами произошел такой случай, что я не прочь был бы обладать
этим самым мужеством и уменьем, - подхватил Санчо. - Но клянусь честью
бедняка, что в настоящее время я нуждаюсь более в пластырях, нежели в
наставлениях. Попробуйте встать, ваша милость, а затем давайте поможем
Росинанту, хотя он этого и не заслуживает, потому как именно он явился
главным виновником давешнего побоища. Не ожидал я этого от Росинанта: я
думал, он такой же целомудренный и миролюбивый, как я. Видно, правду говорят
люди, что чужая душа потемки и что все на свете меняется. Кто бы мог
подумать, что за сокрушительными ударами меча, которые вы нанесли этому
несчастному странствующему рыцарю, так скоро последует сильнейший град
палочных ударов, что посыпался на наши спины?
- Твоя спина, Санчо, верно, привыкла к подобным напастям, - возразил
Дон Кихот, - моя же, приученная к тончайшему голландскомуполотну,
разумеется, должна сильнее чувствовать боль. И если бы я не предполагал...
да что я говорю: предполагал? - если б я не знал наверное, что все эти
неприятности неразрывно связаны с походной жизнью, то я тут же умер бы с
досады.
- Сеньор! - снова заговорил оруженосец. - Коли подобные бедствия и есть
тот урожай, что снимают рыцари, то не можете ли вы мне сказать, ваша
милость, часто ли они повторяются, или же для них существуют известные
сроки? Ведь после двух таких урожаев снять третий, думается мне, нам будет
уже не под силу, если только господь бог, по бесконечному милосердию своему,
нам не поможет.
- Знай, друг Санчо, - отвечал Дон Кихот, - что жизнь странствующих
рыцарей сопряжена с бесчисленным множеством опасностей и злоключений, но
зато, как показывает опыт многих рыцарей, коих разнообразные похождения мне
хорошо известны, у них всегда есть возможность стать королями или же
императорами. И если б не боль в боку, я рассказал бы тебе о том, как
некоторые из них достигали упомянутых мною высоких степеней единственно
благодаря доблестным своим дланям, хотя и до и после этого им случалось
терпеть бедствия и лишения. Так, например, доблестный Амадис Галльский
однажды попался в руки смертельному своему врагу, волшебнику Аркалаю, и тот,
взяв его в плен, тотчас же привязал к столбу посреди двора, схватил поводья
и отсчитал ему более двухсот ударов, о чем у меня имеются самые достоверные
сведения. А еще один неизвестный, но заслуживающий полного доверия автор
повествует о том, как Рыцаря Феба в некоем замке заманили в ловушку; пол под
ним провалился, и он полетел в глубокую яму, и там, в этом подземелье, ему,
связанному по рукам и ногам, поставили клистир из ледяной воды с песком,
отчего он чуть не отправился на тот свет. И несдобровать бы бедному нашему
рыцарю, когда бы в этой великой беде ему не помог некий кудесник, верный его
друг. И вот если уж таким достойным людям надобно было пострадать, то мне и
подавно. Притом они подвергались таким неслыханным унижениям, каким мы с
тобою доселе не подвергались: знай, Санчо, что раны, нанесенные оружием,
случайно подвернувшимся под руку, чести не задевают, ибо в правилах о
поединке ясно сказано, что если один сапожник ударит другого колодкой,
которую он держит в руке, то хотя это и деревянная колодка, однако ж из
этого не следует, что потерпевшему нанесли удар палкой. Говорю я это к тому,
что хотя нас и поколотили, но честь наша, да будет тебе известно, осталась
незапятнанной, ибо орудия, которые эти люди держали в руках и которыми они
нас избили, - всего-навсего дубинки, тогда как рапир, шпаг и кинжалов,
сколько мне помнится, не было ни у кого.
- Они не дали мне разглядеть, - сказал Санчо. - Только хотел я взяться
за булатный мой меч, а уж они кольями по плечам, да так окрестили, что у
меня искры из глаз посыпались и ноги подкосились, и я растянулся на том
самом месте, где возлежу и по сие время, и болит у меня не душа - при мысли
о том, запятнали мою честь палочные удары или не запятнали, а болит тело от
их дубинок, которые с такой же силой врезались мне в память, с какой
врезались они в мою спину.
- Со всем тем надобно тебе знать, Панса, - заметил Дон Кихот, - что нет
такого несчастья, которого не изгладило бы из памяти время, и нет такой
боли, которой не прекратила бы смерть.
- Что же может быть хуже злоключения, которое ничто, кроме времени,
прекратить не может и которое одна лишь смерть способна изгладить из памяти?
- возразил Панса. - Если б нашему горю можно было пособить двумя пластырями,
то это еще куда ни шло, но я вижу, что все пластыри, сколько их ни припасено
в больнице, не поставили бы нас теперь на ноги.
- Не думай об этом, Санчо, бери пример с меня и не падай духом, -
сказал Дон Кихот. - Лучше посмотри, что с Росинантом: кажется, беднягу
постигла не менее горькая участь.
- В этом нет ничего удивительного, - заметил Санчо, - ведь он не просто
скотина, а скотина странствующая. Меня удивляет другое: отчего это у моего
осла ребра целехоньки, тогда как нам их пересчитали все до единого?
- С кем бы ни стряслась беда - судьба непременно укажет выход, -
заметил Дон Кихот. - Говорю я это к тому, что твоя животина на сей раз может
заменить мне Росинанта и довезти меня до какого-нибудь замка, где мне
помогут залечить раны. Унизить же меня подобное верховое животное не может,
ибо, помнится мне, я читал, что добрый старый Силен {3}, воспитатель и
наставник веселого бога смеха, въехал в стовратный город {4}, сидя верхом на
превосходном осле, и чувствовал себя при этом великолепно.
- То-то и есть, что сидя верхом, как вы сами изволили заметить, ваша
милость, - возразил Санчо. - Одно дело - сидеть верхом, а другое - лежать
поперек седла, точно мешок с трухой.
На это ему Дон Кихот ответил так:
- Раны, полученные в бою, скорее могут прославить, нежели обесславить.
Поэтому, друг Санчо, не спорь со мной, соберись с силами и встань, о чем я
уже тебя просил, а затем устрой меня на осле, как тебе заблагорассудится, -
мы должны тронуться в путь прежде, чем настанет ночь и застигнет нас в этих
пустынных местах.
- Вы же сами говорили, ваша милость, - возразил Панса, - что
странствующие рыцари чуть ли не весь год ночуют обыкновенно в пустынных и
безлюдных местах, да еще и за великую удачу это почитают.
- Это в тех случаях, когда им ничего иного не остается или же когда они
влюблены, - сказал Дон Кихот. - В самом деле, был один такой рыцарь, который
и в жару, и в холод, и в бурю целых два года стоял на скале, а госпожа его
об этом и не подозревала. Тот же Амадис, назвавшись Мрачным Красавцем, не то
на восемь лет, не то на восемь месяцев, точно не помню, удалился на Бедную
Стремнину, - словом, он в чем-то провинился перед госпожой своей Орианой и
наложил на себя епитимью. Но довольно об этом, Санчо, пора и в путь, а то,
чего доброго, и с ослом случится несчастье, вроде как с Росинантом.
- Того и гляди! - отозвался Санчо.
Тридцать раз охнув, шестьдесят раз вздохнув, сто двадцать раз ругнув
того, кому он обязан был своим злоключением, и послав на его голову столько
же проклятий, он встал, но на полпути его скрючило наподобие турецкого лука,
так что он долго потом не мог выпрямиться. И вот с такими-то ужасными
мучениями взнуздал он кое-как своего осла, тоже слегкаогорошенного
событиями этого слишком бурного дня, а затем поднял Росинанта, который, если
б только умел жаловаться, наверняка превзошел бы в этом искусстве и Санчо
Пансу и его господина. В конце концов Санчо устроил Дон Кихота на осле,
Росинанта привязал сзади и, взяв осла под уздцы, двинулся примерно в том
направлении, где, по его расчетам, должна была пролегать большая дорога. И
не прошел он и одной мили, как судьба, которая все делала к лучшему для
него, вывела его на эту дорогу, и он тут же заприметил постоялый двор, но
Дон Кихот, вопреки мнению Санчо и на радость самому себе, решил, что это
замок. Санчо уверял, что это постоялый двор, а его господин - что это не
постоялый двор, а замок; и так долго они пререкались, что, еще не кончив
пререканий, успели за это время добраться до постоялого двора, куда Санчо,
не подумав даже справиться, что же это в самом деле такое, и проследовал со
всем своим караваном.
1 Янгуасские погонщики. - Ниже упоминаются также и богатые аревальские
погонщики. Извозным промыслом занимались тогда целые селения.
2 Бог сражений (миф.) - Марс.
3 Силен (миф.) - воспитатель и постоянный спутник Вакха, вечно пьяный
тучный старик.
4 Стовратный город. - Стовратными назывались Фивы, столица Верхнего
Египта на реке Нил; Фивы, куда въехал Силен, столица Беотии, назывались
Семивратными.
ГЛАВА XVI
О том, что случилось с хитроумным идальго на постоялом дворе, который
он принял за некий замок
Хозяин постоялого двора, видя, что Дон Кихот лежит поперек осла,
спросил Санчо, что с ним стряслось. Санчо ответил, что ничего особенного,
что он упал со скалы и слегка повредил бока. Жена хозяина не походила на
трактирщицу: это была натура отзывчивая, принимавшая сердечное участие в
страданиях своего ближнего: она тотчас принялась ухаживать за Дон Кихотом и
велела дочери своей, молоденькой и очень хорошенькой девушке, помочь ей в
уходе за постояльцем. В услужении у хозяев находилась девица родом из
Астурии, широколицая, курносая, со срезанным затылком, на один глаз кривая,
- впрочем, и другой глаз был у нее не в порядке. Правда, сложена она была
отлично, и это искупало все прочие ее недостатки; если бы смерить ее всю от
головы до ног, то не набралось бы и семи четвертей, а чересчур высоко
поднятые плечи заставляли ее более внимательно смотреть себе под ноги, чем
этого требовала необходимость. Эта самая красотка стала помогать хозяйской
дочери, и обе они соорудили Дон Кихоту прескверное ложе в чулане, по всем
видимостям на протяжении многих лет заменявшем сеновал. Здесь же ночевал
некий погонщик, причем ложе его находилось неподалеку от ложа Дон Кихота; и
хотя, кроме седел и попон, подстелить ему было нечего, все же он находился в
гораздо более выгодном положении, нежели Дон Кихот, которого ложе состояло
из четырех далеко не гладких досок, настеленных на две не весьма ровные
скамьи, тюфяка, такого тоненького, что он скорей напоминал стеганое одеяло,
и такого жесткого, что если бы из его дыр вылезала шерсть, то комки этой
шерсти на ощупь можно было бы принять за булыжники, двух простынь, сшитых,
должно полагать, из той самой коней, что идет на изготовление щитов, и
шерстяного одеяла, коего шерстинки при желании нетрудно было бы пересчитать,
и при этом вы ни разу не сбились бы со счета.
Дон Кихот возлег на это треклятое ложе, и тут хозяйка с дочкой
принялись лечить его, так что в скором времени он с головы до ног был
облеплен пластырями, а Мариторнес - так звали астурийку - им светила.
Занявшись же его лечением и увидев, что он весь в синяках, хозяйка
сказала, что синяки эти, по всей вероятности, от побоев, а не от ушибов.
- Нет, не от побоев, - возразил Санчо. - Беда в том, что скала попалась
острая, вся в выступах, и каждый такой выступ оставил на теле по синяку.
Смею вас уверить, сеньора, - прибавил он, - что если у вас найдется хоть
немного этой пакли, то охотники на нее найдутся: у меня самого что-то ломит
поясницу.
- Значит, вы тоже, наверно, упали? - спросила хозяйка.
- Нет, я не падал, - отвечал Санчо. - Но я был так напуган падением
моего господина, что у меня до сих пор все тело болит, словно меня
отколотили палками.
- Это бывает, - сказала девушка. - Мне самой часто снится, будто я
падаю с башни и все никак не могу долететь до земли, а когда проснусь, то
чувствую себя такой разбитой и такой измученной, точно я и правда упала.
- В том-то и дело, сеньора, - возразил Санчо, - что я отнюдь не во сне,
но будучи еще свежее и бодрее, нежели сейчас, испытал такое чувство, будто
мне наставили почти столько же синяков, сколько моему господину Дон Кихоту.
- Как зовут этого кавальеро? - спросила астурийка Мариторнес.
- Дон Кихот Ламанчский, - отвечал Санчо Панса. - Он странствующий
рыцарь, один из самых отважных и могучих рыцарей, каких когда-либо видел
свет.
- Что такое странствующий рыцарь? - спросила служанка.
- Да вы что, только вчера родились? - воскликнул Санчо Панса. -
Странствующий рыцарь - это, знаете ли, сестрица, такая штука! Только сейчас
его избили - не успеешь оглянуться, как он уже император. Нынче беднее и
несчастнее его нет никого на свете, а завтра он предложит своему оруженосцу
на выбор две, а то и три королевские короны.
- Почему же вы у такого доброго господина, как видно, даже графства - и
того не заслужили? - вмешалась хозяйка.
- Больно скоро захотели, - отвечал Санчо. - Мы всего только месяц ищем
приключений, и пока что ни одного стоящего приключения у нас не было. Бывает
ведь и так, что пойдешь за одним, а найдешь совсем другое. Но если только
мой господин, Дон Кихот, оправится от ран, то есть от ушибов, и я сам не
останусь на всю жизнь калекой, то даю вам слово, что я на самого знатного
испанского вельможу не захочу смотреть.
Дон Кихот весьма внимательно прислушивался к этой беседе, а затем,
сколько мог, приподнялся, взял хозяйку за руку и сказал:
- Поверьте, прелестная сеньора, вы должны быть счастливы, что приютили
у себя в замке такую особу, как я, ибо если я себя и не хвалю, то
единственно потому, что, как говорится, самовосхваление унижает, но мой
оруженосец расскажет вам обо мне. Я же скажу лишь, что услуга ваша никогда
не изгладится из моей памяти и что я буду вам благодарен до конца моих дней.
И когда бы, по воле всемогущих небес, законы любви еще не приобрели надо
мною такой неодолимой власти и очи жестокой красавицы, которой имя я
произношу сейчас мысленно, меня еще не поработили, то свободою моею
завладели бы очи этой прелестной девушки.
Хозяйка, ее дочь и добрая Мариторнес слушали странствующего рыцаря с
таким недоумением, как если бы он говорил по-гречески; одно лишь они уловили
- что он рассыпается в похвалах и изъявлениях преданности, и все же, не
привыкшие к подобным оборотам речи, они смотрели на него и дивились: они
принимали его за человека совсем из другого мира. Наконец, выразив на своем
трактирном языке благодарность нашему рыцарю за его учтивые речи, хозяйка с
дочерью удалились, астурийка же Мариторнес принялась лечить Санчо, который
нуждался в этом не меньше, чем его господин.
Погонщик и Мариторнес заранее уговорились весело провести эту ночь, и
она дала ему слово, что, когда постояльцы угомонятся, а хозяева заснут, она
придет сюда, дабы утолить его страсть и исполнить все, что только он от нее
ни потребует. А про эту славную девицу говорили, что такого рода обещания
она исполняла даже в тех случаях, когда они были даны ею в глухом лесу и
притом без свидетелей, ибо упомянутая девица весьма кичилась дворянским
своим происхождением {1}, каковое, по ее мнению, не могла унизить служба в
трактире, раз что довели ее до этого превратности судьбы и выпавшие на ее
долю несчастья.
У самого входа в это стойло, куда сквозь дырявую крышу заглядывали
звезды, находилось жесткое, узкое, жалкое и ненадежное ложе Дон Кихота, а
чуть подальше устроил себе ложе Санчо Панса, причем оно состояло лишь из
тростниковой циновки и из одеяла, на которое, видимо, большепошло
свалявшейся пакли, нежели шерсти. За этими двумя ложами помещался погонщик,
соорудивший себе ложе, как уже было сказано, из седел и прочего убранства
двух лучших своих мулов, - всего же их у него было двенадцать, лоснящихся,
сытых и резвых, ибо он принадлежал к числу богатых аревальских погонщиков
{2}, как указывает автор этой истории, который хорошо знал нашего погонщика,
будто бы даже приходился ему родственником и оттого почел за нужное уделить
ему особое внимание. Вообще говоря, Сид Ахмед Бен-Инхали - повествователь
чрезвычайно любознательный и во всех отношениях добросовестный: это явствует
из того, что все, о чем мы здесь сообщаем, даже низменное и ничтожное, не
пожелал он обойти молчанием, и с него не худо бы взять пример историкам
солидным, чей слишком беглый и чересчур сжатый рассказ о событиях течет у
нас по усам, а в рот не попадает, и которые то ли по собственной
небрежности, то ли из коварных побуждений, то ли по своему невежеству
оставляют самую суть дела на дне чернильницы. Но да будутстократ
прославлены автор Табланта Рикамонтского и автор книги о подвигах графа
Томильяса: {3} до чего же обстоятельно они все описывают!
Итак, погонщик, навестив мулов и еще раз задав им корму, в ожидании
весьма исправной Мариторнес вытянулся на своих седлах. Санчо, облепленный
пластырями, также улегся, но из-за боли в боках долго не мог заснуть. Болели
бока и у Дон Кихота и он, точно заяц, лежал с открытыми глазами. На
постоялом дворе все затихло и погрузилось во мрак, только у входа горел
фонарь.
Глубокая тишина и неотвязная мысль о тех событиях, что встречаются на
каждой странице любой из книг, повинных в несчастье нашего рыцаря, навеяли
ему одну из самых странных и безумных грез, какие так, ни с того ни с сего,
кому-либо могли пригрезиться; а именно ему пригрезилось, что он прибыл в
некий славный замок, - как известно, постоялые дворы, где ему приходилось
останавливаться, он неизменно принимал за замки, - и что дочь хозяина, то
бить владельца замка, которую он якобы сумел очаровать, влюбилась в него и
обещала нынче ночью, тайком от родителей, провести с ним часок-другой; но,
приняв всю эту нелепицу, им же самим придуманную, за нечто непреложное и
бесспорное, он тотчас приуныл и, представив себе, какому тяжкому испытанию
должно подвергнуться его целомудрие, мысленно дал себе слово не изменить
своей госпоже Дульсинее Тобосской, хотя бы перед ним предстала сама королева
Джиневра со своею придворною дамою Кинтаньоной.
Итак, он все еще думал об этой чепухе, а между тем настал роковой для
него час, - час, когда должна была прийти астурийка, и точно: босая, в одной
сорочке и в сетке из грубой нитки на голове явилась она на свидание к
погонщику и неслышной и легкой стопою вошла в помещение, гдетрое
постояльцев расположились на ночлег; но как скоро приблизилась она к двери,
Дон Кихот, заслышав ее шаги, сел на постели и, невзирая на пластыри и боль в
боках, раскрыл объятия, дабы заключить в них прелестную деву. Астурийка,
безмолвная и настороженная, вытянув руки, пробиралась к своему милому и
вдруг наткнулась на руки Дон Кихота, - тот схватил ее, онемевшую от ужаса,
за кисть, притянул к себе и усадил на кровать. Дотронувшись же до ее
сорочки, сшитой из мешковины, он вообразил, что это дивный тончайший шелк.
На руках у нее висели стеклянные четки, но ему почудилось, что это
драгоценный восточный жемчуг. Волосы ее, отчасти напоминавшие конскую гриву,
он уподобил нитям чистейшего арабского золота, коего блеск затмевает свет
солнца. Пахло от нее, по всей вероятности, прокисшим салатом, а ему
казалось, что от нее исходит неясноеблагоухание.Словом,вего
представлении образ астурийки слился с образом некоей принцессы, о которой
он читал в романах, что, не в силах долее сдерживать свои чувства, она в
вышеописанном наряде явилась на свидание к тяжело раненному рыцарю. И до
того был слеп наш идальго, что ни его собственное осязание, ни запах,
исходивший от этой очаровательной девицы, а равно и все прочие ее свойства,
способные вызвать тошноту у всех, кроме погонщика, не могли его разуверить,
- напротив, ему казалось, будто он держит в объятиях богиню красоты.
И не разжимая рук, он тихим и ласковым голосом заговорил:
- О, если б я был в силах отплатить вам, прелестная и благородная
сеньора, за великую милость, какую вы мне явили, дозволив созерцать дивную
красоту вашу! Однако ж судьбе, неустанно преследующей добрых людей, угодно
было, чтобы я, истерзанный и разбитый, возлег на это ложе и чтобы я при всем
желании не мог исполнить ваше желание. Кроме этого препятствия существует и
другое, совершенно непреодолимое, а именномояклятвавверности
несравненной Дульсинее Тобосской, единственной владычице сокровеннейших моих
помыслов. Так вот, если бы между вами и мною не стояли эти преграды, то я,
конечно, не ударил бы в грязь лицом и не упустил благоприятного случая,
дарованного мне вашею безграничною добротой.
Мариторнес изнывала в объятиях нашего рыцаря и обливалась потом; не
слушая и не понимая его речей, она молча пыталась высвободиться. Между тем
бравый погонщик, которому не давали спать нечистые желания и который учуял
свою возлюбленную, как скоро она шагнула за порог, внимательно прислушивался
к тому, что ей говорил Дон Кихот; наконец, мучимый ревнивою мыслью, что
астурийка изменяет ему с другим, он приблизился к ложу Дон Кихота и, силясь
понять, куда тот клонит, остановился послушать невразумительные его речи; но
когда он увидел, что девица хочет вырваться, а Дон Кихот ее не пускает, то
это ему не понравилось, - он размахнулся, что было мочи ударил влюбленного
рыцаря по его узкой скуле и разбил ему рот в кровь; не удовольствовавшись
этим, погонщик подмял его под себя, а затем даже не рысью, а галопом
промчался по всем его ребрам. Вслед за тем ложе Дон Кихота, и без того не
весьма прочное, воздвигнутое на довольно шатких основаниях, не вынеся
добавочного груза, каковым явился для него погонщик,незамедлительно
рухнуло, причем вызванный его падением отчаянный грохот разбудил хозяина, и
тот сейчас же смекнул, что это проказы Мариторнес, ибо на его зов она не
откликалась. Желая удостовериться, насколько основательно его подозрение, он
встал, зажег светильник и потел в ту сторону, где, по-видимому, происходило
побоище. Служанка, растерявшись и струхнув ненашуткупривиде
рассвирепевшего хозяина, забралась на кровать к спящему Санчо Пансе и
свернулась клубком. Хозяин ворвался с криком:
- Эй, девка, ты где? Бьюсь об заклад, что все это твои штучки.
В это время проснулся Санчо; почувствовав, что кто-то всей тяжестью на
него навалился, и решив, что это дурной сон, он стал яростно работать
кулаками, причем львиная доля щедро раздаваемых им колотушек досталась
Мариторнес, - Мариторнес же, забыв от боли всякий стыд, дала ему сдачи
столько, что у него сразу прошел весь сон; и вот, чувствуя, что кто-то его
тузит, а кто - неизвестно, он, сколько мог, приподнялся и сцепился с
Мариторнес, и тут у них началась самая ожесточенная и самая уморительная
схватка, какую только можно себе представить. Погонщик же, увидев при свете
хозяйского фитилька, что его даме приходится туго, бросил Дон Кихота и
поспешил к ней на подмогу. Его примеру последовал и хозяин, но с другой
целью:будучи совершенно уверен, что единственною виновницею всего шума
является Мариторнес, он вознамерился ее проучить. А дальше пошло совсем как
в сказке: "кошка на мышку, мышка на кошку", - погонщик ринулся на Санчо,
Санчо на служанку, служанка на него, хозяин на служанку, и все при этом без
устали молотили кулаками. К довершению всего у хозяина погас светильник, и,
очутившись впотьмах, бойцы принялись колошматить друг друга наугад и уже без
всякой пощады, так что где только прошелся чей-нибудь кулак - там не
оставалось живого места.
На этом самом постоялом дворе случилось ночевать стражнику из старого
толедского Святого братства. И тот, услыхав необычайный шум битвы, схватил
вещественные знаки своего достоинства, как-то: полужезл и жестяную коробку с
бумагами, и, ощупью пробравшись в чулан, крикнул:
- Именем правосудия, остановитесь! Остановитесь,именемСвятого
братства!
Прежде всего стражник наткнулся на избитого и впавшего в беспамятство
Дон Кихота, распростертого на своем рухнувшем ложе, и, нащупав его бороду и
зажав ее в кулак, несколько раз крикнул: "На помощь правосудию!" Но, видя,
что тот, кого он схватил, не двигается и не шевелится, подумал, что это
убитый, а что все остальные - убийцы, и, как скоро мелькнуло у него это
подозрение, он еще громче крикнул:
- Заприте ворота! Не выпускайте отсюда никого - здесь человека убили!
Крик этот перепугал дерущихся, и каждый невольно замер на том месте,
где его застал голос стражника. Затем хозяин возвратился к себе, погонщик к
своим седлам, служанка в свою каморку, - одни лишь горемычные Дон Кихот и
Санчо не могли сдвинуться с места. Тут стражник разжал кулак и, выпустив
бороду Дон Кихота, пошел искать огня,дабыизловитьизадержать
преступников; однако ж поиски его оказались тщетными, оттого что хозяин,
проходя к себе в комнату, нарочно погасил фонарь, - тогда стражник направил
свои стопы к очагу и, потратив немало времени и немало труда, зажег наконец
второй светильник.
1 ...кичилась дворянским своим происхождением... - Мариторнес была
родом из Астурии, области, не завоеванной маврами. Уроженцы Астурии,
независимо от сословной принадлежности, считали себя потомками вестготов, а
потому дворянами. Племя вестготов в V в. завоевало Испанию.
2 Аревальские погонщики. - Аревало - селение в Кастилии.
3 Граф Томильяс - один из второстепенных персонажей рыцарского романа
"ИсторияЭнрике,сынаОливы,царяиерусалимскогои императора
константинопольского" (1498).
ГЛАВА XVII,
в коей описываются новые неисчислимые бедствия, ожидавшие мужественного
Дон Кихота и его верного оруженосца Санчо Пансу на постоялом, дворе, который
наш рыцарь, на свое несчастье, принял за некий замок
Тем временем Дон Кихот очнулся и точно таким же голосом, каким он звал
своего оруженосца, лежа в долине дубинок, стал взывать к нему и теперь:
- Друг Санчо, ты спишь? Ты спишь, друг Санчо?
- Как же, заснешь тут, прах меня возьми, - полный досады и печали,
отвечал Санчо, - когда нынче ночью словно все черти на меня насели!
- У тебя есть все основания думать так, - заметил Дон Кихот, - потому
что или я ничего не понимаю, или это очарованный замок. Надобно тебе
знать... Нет, прежде ты должен поклясться, что и после моей смерти будешь
хранить в тайне все, что я сейчас скажу.
- Клянусь, - сказал Санчо.
- Я потому требую от тебя клятвы, что мне дорога честь каждого
человека, - пояснил Дон Кихот.
- Да ведь я уж поклялся в том, что буду молчать и после вашей кончины,
- возразил Санчо, - но дай-то бог, чтобы я проговорился завтра же!
- Верно, я причинил тебе зло, если ты желаешь мне столь скорой смерти?
- спросил Дон Кихот.
- Вы тут ни при чем, - возразил Санчо. - Просто-напросто не любитель я
что бы то ни было долго хранить в себе: хранишь-хранишь, глядь, а оно уже и
прогоркло - вот я чего боюсь.
- Как бы то ни было, порукой мне твоя преданность и твое благородство,
- сказал Дон Кихот. - Итак, знай же, что сегодня ночью со мной случилось
одно из самых удивительных происшествий, какими я могу похвалиться. Коротко
говоря, да будет тебе известно, что ко мне только что приходила дочь
владельца этого замка, такая очаровательная и такая изящная девушка, какой
на всем свете не сыщешь. Кто возьмется описать ее наряд? Остроту ее ума? Ее
скрытые прелести, которые я, будучи верен госпоже моей Дульсинее Тобосской,
принужден оставить в покое и обойти молчанием? Одно могу сказать; то ли небо
позавидовало блаженству, которое счастливый случай послал мне, а быть может,
- даже наверное, - как я уже сказал, мы находимся в очарованном замке,
только в то время, как мы в самых нежных выражениях изъяснялись друг другу в
любви, невидимая и неизвестно откуда взявшаяся рука некоего чудовищного
великана с такой силой ударила меня по челюсти, что у меня все еще полон рот
крови, а затем так меня избила, что я сейчас чувствую себя хуже, чем вчера,
после того как погонщики нанесли нам памятное тебе оскорбление из-за
нескромности Росинантовой. Это наводит меня на мысль, что сокровище красоты
этой девушки охраняет какой-нибудь заколдованный мавр и что предназначено
оно не мне.
- И не мне, - подхватил Санчо, - меня четыреста с лишним мавров
колотили, да так, что после этого дубины погонщиков показались мне пирожками
и пряниками. Но скажите мне, сеньор, можно ли назвать этот случай счастливым
и редким, коли мы оба не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой? Вашей
милости еще повезло: у вас хоть была в руках несравненная красавица, о чем
вы мне только что рассказали. Ну, а я? Я получил столько тумаков, сколько,
надеюсь, не получу теперь до самой смерти. Видно, уж я таким несчастным
уродился: ведь я не странствующий рыцарь и, надеюсь, никогда им не буду, а
почти все шишки валятся на меня!
- Значит, тебя тоже отколотили? - спросил Дон Кихот.
- А разве я вам про это не говорил, нелегкая побери всю мою родню? - в
свою очередь, спросил Санчо.
- Не кручинься, друг мой, - молвил Дон Кихот. - Сейчас я приготовлю
драгоценный бальзам, и мы с тобой выздоровеем в мгновение ока.
В это самое время стражник, коему удалось наконец зажечь светильник,
явился взглянуть на мнимого мертвеца; шел он в одной сорочке, с платком на
голове, держа в руках светильник, и при этом с такой злющей рожей, что Санчо
невольно спросил своего господина:
- Сеньор! А это часом не заколдованный мавр, - ну, как он собирается
нас доконать?
- Не может быть, чтобы мавр, - отвечал Дон Кихот, - очарованных видеть
нельзя.
- Видеть-то, может, и нельзя, а чувствовать можно, - возразил Санчо. -
Об этом вам могут рассказать мои бока.
- Да и мои также, - признался Дон Кихот. - Однако это еще не дает
повода думать, что человек, коего мы видим перед собой, - заколдованный
мавр.
Стражник подошел ближе и, видя, что они мирно беседуют, замер от
удивления. Должно заметить, что Дон Кихот все еще лежал на спине: избитый до
полусмерти и облепленный пластырями, он не в силах был пошевелиться. Наконец
стражник приблизился к нему и сказал:
- Ну как дела, горемыка?
- Нельзя ли повежливее? - заметил Дон Кихот. - Или, быть может, местные
обычаи таковы, что всякий болван имеет право такразговариватьсо
странствующими рыцарями?
Эти столь непочтительные выражения, исходившие из уст человека, у
которого был такой жалкий вид, привели стражника в бешенство: запустив в Дон
Кихота светильником со всем его содержимым, он угодил ему прямо в голову и
чуть не раскроил череп, а затем, воспользовавшись темнотой, поспешил
удалиться.
- Сомнений нет, сеньор, - сказал Санчо Панса, - это заколдованный мавр,
и сокровище свое, должно полагать, он бережет для других, а для нас с вами
приберегает одни лишь тумаки, а то и светильником засветит.
- Твоя правда, - заметил Дон Кихот, - однако ж обращать внимание на
всякие такие чародейства нам не следует, и не следует гневаться и выходить
из себя: ведь это все призраки и невидимки, - следственно, мстить некому,
как бы мы этого ни желали. Вставай-ка лучше, Санчо, если только это тебе
нетрудно, да сходи к коменданту крепости и постарайся достать у него немного
масла, вина, соли и розмарину, чтобы я мог приготовить целебный бальзам:
сказать по совести, он мне теперь совершенно необходим, ибо рана, которую
нанес мне этот призрак, сильно кровоточит.
Санчо, превозмогая изрядную боль в костях, поднялся со своего ложа и
стал ощупью пробираться к хозяину; наткнувшись на стражника, который в это
время подслушивал и силился уяснить себе, куда клонит его недруг, он сказал:
- Кто бы вы ни были, сеньор, сделайте нам такую милость и одолжение,
дайте немного розмарину, масла, соли и вина, - все это требуется для лечения
одного из лучших странствующих рыцарей, какие только есть на свете, каковой
рыцарь лежит сейчас на кровати, раненный заколдованным мавром, который
пребывает на вашем постоялом дворе.
Послушав такие речи, стражник заключил, что у этого человека зашел ум
за разум; но как начало уже светать, то он отворил дверь и, окликнув
хозяина, передал ему просьбу этого чудака. Хозяин наделил Санчо всем, что
только ему требовалось, и тот отнес это Дон Кихоту. Дон Кихот же, обхватив
руками голову, стонал от боли, хотя отделался он всего лишьдвумя
основательными шишками, и по лицу у него струился пот, а вовсе не кровь ибо
от пережитых тревог и волнений его и в самом деле прошибла испарина.
Все же он взял снадобья, смешал их, затем стал подогревать эту смесь и
снял ее с огня лишь тогда, когда ему показалось, что бальзам готов. Затем он
попросил склянку, чтобы перелить в нее бальзам, но на всем постоялом дворе
не нашлось ни одной склянки; тогда он решился употребить для этой цели
жестянку из-под оливкового масла, каковую хозяин и предоставил ему в
безвозмездное пользование, после чего Дон Кихот, при каждом слове творя
крестное знамение и как бы благословляя жестянку, прочитал над нею более
восьмидесяти раз "Pater noster" и приблизительно столько же раз "Ave Maria",
"Salve" и "Credo", при каковой церемонии присутствовали Санчо, хозяин и
стражник, - погонщик же как ни в чем не бывало возился в это время со своими
мулами. По совершении обряда Дон Кихот, пожелав сей же час испытать на себе
целебные свойства этого драгоценного бальзама, выпил почти все, что не вошло
в жестянку и оставалось в чугунке, в котором это зелье варилось, то есть
приблизительно с поласумбры, но стоило ему хлебнуть из чугунка - и его тут
же начало рвать, да так, что в желудке у него буквально ничего не осталось;
и от истомы и от натуги у него выступила обильная испарина, вследствие чего
он попросил укрыть его и оставить одного. Просьба его была исполнена, и он
проспал более трех часов, а когда проснулся, то ощутил во всем теле
необычайную легкость, да и боль в костях почти не давала себя знать, так что
он почувствовал себя соврешенно здоровым и проникся убеждением, что ему и в
самом деле удалось приготовить бальзам Фьерабраса и что с этим снадобьем ему
уже нечего бояться любых, даже самых опасных, битв, столкновений и схваток.
Чудесное исцеление Дон Кихота поразило его оруженосца, и он попросил
позволения осушить чугунок, а там еще оставалось изрядное количество
бальзама. Дон Кихот изъявил согласие, тогда Санчо, обеими руками придерживая
чугунок, с горячей верой и превеликой охотой припал к нему и влил в себя
немногим меньше своего господина. Но желудок у бедняги Санчо оказался не
столь нежным, как у Дон Кихота: прежде чем его вырвало, приступы и позывы,
испарина и головокружение довели его до такого состояния, что он уже
нисколько не сомневался, что пришел его последний час; измученный и
удрученный, он проклинал самый бальзам и того злодея, который попотчевал его
этим бальзамом. Видя, как он страдает, Дон Кихот сказал:
- Я полагаю, Санчо, что тебе стало худо оттого, что ты не посвящен в
рыцари, а я совершенно уверен, что эта жидкость не приносит пользы тем, кто
не вступил в рыцарский орден.
- Если ваша милость про это знала, то почему же, будь неладен я сам и
вся моя родня, вы позволили мне его попробовать?
Но тут напиток наконец подействовал, и бедный оруженосецстоль
стремительно стал опорожняться через оба отверстия, чтотростниковая
циновка, на которую он повалился, и даже одеяло из пакли, которым он
укрывался, пришли в совершенную негодность. Его выворачивало наизнанку, он
обливался потом, бился в судорогах, так что не только он сам, но и все здесь
присутствовавшие решили, что он при смерти. Эта буря и эта невзгода длились
около двух часов, по истечении которых нашему оруженосцу легче не стало, - в
противоположность своему господину, он чувствовал себя таким разбитым и
пришибленным, что не мог стоять на ногах; между тем Дон Кихот, как известно,
поздоровел и приободрился, и теперь он горел желанием отправиться на поиски
приключений, ибо ему казалось, что задержаться в пути - значит лишить
человеческий род и всех, кто в нем, Дон Кихоте, нуждается, защиты и
покровительства; к тому же он твердо верил в чудотворную силу своего
бальзама. Того ради, влекомый этим желанием, он собственноручно оседлал и
навьючил обоих верховых животных, помог своему оруженосцу одеться и подсадил
его на осла. Затем сел на Росинанта и, отъехав в самый конец двора,
прихватил стоявшее там копьецо, которое отныне долженствовало заменять ему
копье.
Обитатели постоялого двора, человек двадцать, если не больше, - словом,
все, сколько их ни было, смотрели на него, в том числе и хозяйская дочь; он
тоже не сводил с нее глаз и по временам так тяжело вздыхал, что казалось,
будто вздохи эти вырываются из глубины его души, но все были уверены, что он
стонет от боли в боках, - по крайней мере, те, что вчера вечером
присутствовали при том, как ему ставили пластыри.
Когда же рыцарь и оруженосец подъехали к крыльцу, Дон Кихот, обратясь к
хозяину, спокойно и важно молвил:
- Благодеяния, которые вы, сеньор алькайд, в этом замке мне оказали,
столь велики и многообразны, что я чувствую себя перед вами в долгу и век
этого не забуду. В благодарность я желал бы отомстить за вас какому-нибудь
гордецу, который вас чем-либо обидел, ибо знайте, что моя прямая обязанность
в том именно и состоит, чтобы помогать беззащитным, мстить за обиженных и
карать вероломных. Поройтесь в памяти, и если с вами что-нибудь подобное
случилось, то вы смело можете обратиться ко мне: клянусь рыцарским орденом,
к коему я принадлежу, что вы будете удовлетворены и вознаграждены согласно
вашему желанию.
Хозяин ответил ему столь же невозмутимо:
- Сеньор кавальеро! Я вовсе не нуждаюсь в том, чтобы ваша милость
мстила моим обидчикам, я и сам в случае чего сумею им отомстить. Я хочу
одного - чтобы ваша милость уплатила мне за ночлег на моем постоялом дворе,
то есть за солому и овес для скотины, а также за ужин и за две постели.
- Как, разве это постоялый двор? - спросил Дон Кихот.
- И притом весьма почтенный, - отвечал хозяин.
- Значит, я до сего времени заблуждался, - сказал Дон Кихот. -
Откровенно говоря, я думал, что это замок, и к тому же не из последних, но
если это не замок, а постоялый двор, то единственно, что я могу сделать, это
обратиться к вам с просьбой не брать с меня ничего: ведь я не имею права
нарушить устав странствующих рыцарей, а между тем я знаю наверное, - ив
доказательство могу сослаться на какой хотите роман, - что на постоялых
дворах они никогда не платили ни за ночлег, ни за что-либо еще, ибо все
должны и обязаны оказывать им радушный прием за неслыханные муки, которые
они терпят, ища приключений, ищут же они их денно и нощно, зимою и летом, в
стужу и в зной, пешие и конные, алчущие и жаждущие, не защищенные от
стихийных бедствий и изнывающие под бременем земных тягот.
- Это меня не касается, - возразил хозяин. - Платите денежки - вот вам
мой сказ, а сказки про рыцарей расскажите кому-нибудь другому. Мое дело
получить с вас за постой.
- Вы тупоумный и грубый трактирщик, - заметил Дон Кихот.
ПришпоривРосинантаиположивпоперекседла копьецо, он
беспрепятственно покинул пределы постоялого двора, и даже когда отъехал на
довольно значительное расстояние, то и тут не поглядел, следует ли за ним
его оруженосец. Между тем, видя, что рыцарь уехал не расплатившись, хозяин
вознамерился получить за постой с Санчо Пансы, но тот объявил, что если его
господин не пожелал платить, то и он не заплатит, ибо он, Санчо, является
оруженосцем странствующего рыцаря и как таковой обязан придерживаться тех же
правил и установлений, что и его господин, то есть ровно ничего не платить
как в трактирах, так и на постоялых дворах. Хозяина это взорвало, и он
пригрозил, что если Санчо ему не заплатит, то он все равно свое возьмет, но
только прибегнет к такому способу, что тот не обрадуется. Санчо ему на это
ответил, что, следуя уставу рыцарского ордена, к коему принадлежит его
господин, он не заплатит ни гроша, хотя бы это стоило ему жизни, - он-де не
намерен ломать славный и древний обычай странствующих рыцарей и не желает,
чтобы будущие оруженосцы роптали на него и упрекали в нарушении столь
справедливого закона.
К умножению несчастий бедного Санчо, среди тех, кто в это время
находился на постоялом дворе, оказались четыре сеговийских сукнодела, трое
иголщиков из кордовского Потро и двое с севильской Ярмарки, - все, как на
подбор, шутники, затейники, озорники и проказники; и вот эти-то самые люди,
словно по уговору или по команде, подошли к Санчо, стащили его с осла,
повалили на хозяйское одеяло, за которым не поленился сбегать один из них, а
затем, подняв глаза и обнаружив, что навес слишком низок для задуманного ими
предприятия, решились перейти на скотный двор, коему кровлюзаменял
небосвод, и там, положив Санчо на одеяло, стали резвиться и подбрасывать
его, как собаку во время карнавала.
Истошные вопли злосчастного летуна донеслись до его господина, - тот
остановился, прислушался и сначала подумал, что это какое-нибудь новое
приключение, а затем, явственно различив голос своего оруженосца, повернул
обратно, грузным галопом подскакал к постоялому двору, но, обнаружив, что
ворота заперты, с целью как-нибудь туда проникнуть решился объехать его
кругом; однако ж не успел он приблизиться к забору, коим был обнесен скотный
двор, кстати сказать,не слишком высокому, как вдруг увидел, что над его
оруженосцем измываются. На его глазах Санчо то взлетал, то опускался, и при
этом с такой быстротою и легкостью, что если бы гнев, овладевший Дон
Кихотом, в это самое мгновение утих, то он, уж верно, покатился бы со смеху.
Попытался было он перескочить с седла на забор, но он чувствовал себя таким
слабым и разбитым, что не мог даже спешиться, а потому ограничился тем, что,
не слезая с коня, принялся осыпать подбрасывавших Санчо Пансу ругательствами
и оскорблениями, которые мы не осмеливаемся здесь привести; однако летун
Санчо по-прежнему стонал, перемежая стоны мольбами и угрозами, а сорванцы
продолжали гоготать и заниматься своим делом, ибо все это на них не
действовало, - отпустили же они в конце концов Санчо только тогда, когда
устали его подбрасывать. Затем они подвели осла, усадили Санчо и накинули на
него пыльник, а сердобольная Мариторнес, видя, как он измучен, рассудила за
благо сбегать на колодец и принести ему кувшин холодной воды. Санчо взял
кувшин и уже поднес ко рту, как вдруг услышал громкие крики своего
господина:
- Сын мой Санчо, не пей воды! Сын мой, не пей воды, - она тебя погубит.
Смотри, вот животворный бальзам (тут он показал ему жестянку), прими две
капли, и я ручаюсь, что ты поправишься.
Санчо покосился на него и в ответ еще громче крикнул:
- Да разве вы забыли, ваша милость, что я не рыцарь? Или вы хотите,
чтобы я выблевал те внутренности, которые у меня еще остались после
вчерашней ночи? Пусть им лечатся бесы, а меня увольте.
Произнеся эти слова, он мигом припал к кувшину, но, уверившись после
первого же глотка, что это просто вода, не стал больше пить и попросил
Мариторнес принести ему вина, что та весьма охотно и исполнила, уплатив за
вино из своего кармана, - видно, недаром про нее говорили, будто, несмотря
на свое ремесло, какие-то христианские чувства она все же сумела в себе
сохранить. Выпив вина, Санчо тотчас же пришпорил осла, настежь распахнул
ворота и в восторге от того, что так ничего и не заплатил и все же вырвался
отсюда, - хотя эта радость омрачалась тем, что за него расплатились обычные
его поручители, то есть его же собственные бока, - выехал со двора. Впрочем,
не только бока, - хозяин позаботился о том, чтобы в уплату за ночлег пошла
его дорожная сума, но Санчо в расстройстве чувств даже не заметил этого.
После того как он уехал, хозяин вознамерился запереть ворота на засов,
однако ж мучители нашего оруженосца отговорили его: это были такие удальцы,
что не посчитались бы не только с Дон Кихотом, но и с Рыцарем Круглого
Стола.
ГЛАВА XVIII,
содержащем замечания, коими Санчо Панса поделился со своим господином
Дон Кихотом, и повествующая о разных достойных упоминания событиях
Санчо не мог даже подогнать осла, - в таком состоянии он находился,
когда подъехал к своему господину. Видя, что он так слаб и пришиблен, Дон
Кихот сказал ему:
- Теперь, добрый мой Санчо, я совершенно удостоверился, что этот замок,
то есть постоялый двор, действительно очарован. В самом деле, те, что так
жестоко над тобой насмеялись, - разве это не привидения и не выходцы с того
света? Говорю я это на том основании, что когда я глядел через забор и
наблюдал за ходом мрачной твоей трагедии, то не мог не только перескочить
через ограду, но даже сойти с коня, оттого что, по всей вероятности, был
заколдован. Клянусь честью, будь я в состоянии перескочить через забор или
спешиться, я бы за тебя отомстил этим грубиянам и лиходеям, да так, что раз
навсегда отбил бы у них охоту издеваться над людьми, хотя бы для этого мне
пришлось нарушить законы рыцарства, которые, о чем я уже неоднократно ставил
тебя в известность, дозволяют рыцарю поднимать руку на того, кто таковым не
является, лишь в случае крайней и острой необходимости, когда посягают на
его, рыцаря, жизнь и особу.
- Если б я мог, я бы и сам за себя отомстил, хоть я и не посвящен в
рыцари, да то-то и дело, что не мог. А все-таки я стою на том, что те, кто
надо мной потешался, - это не бесплотные призраки и не заколдованные, как
уверяет ваша милость, а такие же люди, как мы с вами. И у каждого из них
есть имя, - они подбрасывали меня, а сами переговаривались, и тут я узнал,
что одного зовут Педро Мартинесом, другого - Тенорьо Эрнандесом, а хозяин -
Хуан Паломеке, по прозвищу Левша. Так что, государь мой, перескочить через
забор и слезть с коня вам помешало не колдовство, а что-то другое. Все это
ясно показывает, что приключения, которых мы ищем, в конце концов приведут
нас к таким злоключениям, что мы своих не узнаем. И лучше и спокойнее было
бы нам, по моему слабому разумению, вернуться домой: теперь самая пора
жатвы, самое время заняться хозяйством, а мы с вами скитаемсякак
неприкаянные и, что называется, кидаемся из огня да в полымя.
- Как плохо ты разбираешься в том, что касается рыцарства, Санчо! -
воскликнул Дон Кихот. - Молчи и наберись терпения: придет день, когда ты
воочию убедишься, сколь почетно на этом поприще подвизаться. Нет, правда,
скажи мне: что может быть выше счастья и что может сравниться с радостью
выигрывать сражения и одолевать врага? Разумеется, ничто.
- Положим, что так, хотя я этого на себе не испытывал, - отвечал Санчо.
- Я знаю одно: с тех пор, как мы стали странствующими рыцарями, или, вернее,
вы, ваша милость, - ведь у меня-то нет никаких прав на столь высокий сан, -
мы еще не выиграли ни одного сражения, если не считать сражения с бискайцем,
да и то ваша милость потеряла в этом бою пол-уха и половину шлема. Так вот с
той поры мы беспрерывно принимаем побои и получаем тумаки, а меня вдобавок
еще и подбрасывали и, как назло, какие-то заколдованные личности: ведь я им
даже отомстить не могу и так никогда и не узнаю, велико ль подлинно
удовольствие от победы над врагом, как уверяет ваша милость.
- Именно это меня и огорчает, и тебя должно огорчать, Санчо, - заметил
Дон Кихот, - однако ж в недалеком будущем я постараюсь добыть себе меч,
столь искусно сделанный, что тому, кто им владеет, не страшны никакие чары.
А может быть, даже судьба предоставит в мое распоряжение меч Амадиса, тот
самый, который служил ему в те времена, когда он именовался Рыцарем
Пламенного Меча, а это был один из лучших мечей, каким когда-либо владели
рыцари, ибо, помимо указанного свойства, он резал, как бритва, и самая
прочная или же заколдованная броня не могла перед ним устоять.
- Мне так везет в жизни, - сказал Санчо, - что если б это сбылось и
ваша милость подыскала для себя такой меч, то оказалось бы, что он может
сослужить службу и принести пользу только рыцарям, как это случилось с
бальзамом, оруженосцам же, видно, на роду написано похмелье в чужом пиру.
- Не унывай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - скоро небо сжалится и над
тобой.
Оба продолжали беседовать в том же духе, как вдруг Дон Кихот заметил,
что навстречу им движется по дороге огромное и густое облако пыли; увидев
это облако, Дон Кихот обратился к Санчо с такими словами:
- Настал день, Санчо, когда обнаружится благодеяние, которое намерена
оказать мне судьба. В этот день, говорю я, как никогда, проявится вся мощь
моей длани и я совершу подвиги, которые будут вписаны в книгу славы на
вечные времена. Видишь ли ты, Санчо, облако пыли? Так вот, эту пыль
поднимает многочисленная и разноплеменная рать, что идет нам навстречу.
- Уж если на то пошло, так не одна, а целых две рати, - возразил Санчо,
- потому с противоположной стороны поднимается точно такое же облако пыли.
Оглянувшись, Дон Кихот убедился, что Санчо говоритправду;он
чрезвычайно обрадовался и проникся уверенностью, что войска предполагают
встретиться и сразиться на этой широкой равнине. Должно заметить, что
воображение его всечасно и неотступно преследовали битвы, чары, приключения,
всякого рода нелепости, любовные похождения, вызовы на поединок - все, о чем
пишут в рыцарских романах, и этим определялись все его поступки, вокруг
этого вращались все его помыслы, и на это он сводил все разговоры, тогда как
на самом деле пыль, которую он заметил, поднимали два больших стада овец и
баранов, двигавшиеся по дороге навстречу друг другу, но за пылью их не было
видно до тех пор, пока они не подошли совсем близко. Дон Кихот, однако, с
таким жаром доказывал, что это два войска, что Санчо в конце концов поверил
ему и сказал:
- Что же нам делать, сеньор?
- Что делать? - переспросил Дон Кихот. - Оказыватьпомощьи
покровительство слабым и беззащитным. Да будет тебе известно, Санчо, что
войско, которое движется нам навстречу, ведет великий император Алифанфарон,
правитель огромного острова Трапобаны {1}, а тот, что идет за нами, - это
его враг, король гарамантов {2} Пентаполин Засученный Рукав, названный так
потому, что перед боем он всегда обнажает правую руку.
- Почему же эти два сеньора так невзлюбили друг друга? - осведомился
Санчо.
- А потому, - отвечал Дон Кихот, - что Алифанфарон, закоренелый
язычник, влюбился в дочь Пентаполина, красивую, обворожительную девушку и к
тому же христианку, а отец не желает отдавать ее за языческого короля до тех
пор, пока тот не отречется от закона лжепророка Магомета и не примет
христианства.
- Ей-богу, Пентаполин совершенно прав! - воскликнул Санчо. - Я, со
своей стороны, готов сделать для него все, что могу.
- И ты поступишь как должно, Санчо, - сказал Дон Кихот, - для того
чтобы вступить в подобного рода бой, можно и не иметь рыцарского звания.
- Это я отлично понимаю, - сказал Санчо, - но только куда бы нам деть
осла, чтобы потом не искать его, когда стычка кончится? Потому, думается
мне, вряд ли кто вступал в бой, гарцуя на осле.
- Твоя правда, - заметил Дон Кихот. - Единственный выход - это бросить
его на произвол судьбы, пропадет так пропадет: ведь если мы выйдем
победителями, то у нас будет столько коней, что и Росинант не избежит
опасности получить отставку. А теперь слушай меня внимательно и смотри сюда,
- я хочу назвать тебе главных рыцарей, которые находятся в рядах этих войск.
А дабы ты их получше рассмотрел и приметил, я предлагаю удалиться вон на тот
бугорок, и оба войска, уж верно, откроются нашему взору.
Как сказано, так и сделано: Дон Кихот и Санчо въехали на холм, откуда
оба стада, которые наш рыцарь преобразил в войска, были бы хорошо видны,
когда бы поднятая ими пыль не застилала зрение и не слепила глаза; однако ж
Дон Кихот, воображению которого рисовалось то, чего он не видел и чего на
самом деле не было, заговорил громким голосом:
- Вон тот рыцарь в ярко-желтых доспехах, на щите которого изображен
венценосный лев, распростертый у ног девы, - это доблестный Лауркальк,
владелец Серебряного моста. Тот, чьи доспехи разукрашены золотыми цветами и
на щите которого по синему полю нарисованы три серебряные короны, - это
грозный Микоколемб, великий герцог Киросский. Справа от него, вон тот рыцарь
исполинского телосложения, это неустрашимый Брандабарбаран деБоличе,
повелитель трех Аравий; одежды на нем из змеиной кожи, а щитом ему служит
дверь, - предание гласит, что это одна из дверей того храма, который
разрушил Сампсон, когда он ценою собственной жизни отомстил врагам своим. А
теперь оглянись и посмотри в другую сторону: впереди другого войска -
всепобеждающий и никем не победимый Тимонель Каркахонский, повелитель Новой
Бискайи, в доспехах с синими, зелеными, белыми и желтыми полосками, и на
щите у него по желто-бурому полю нарисована золотая кошка, а под ней
написано: Мяу, - это сокращенное имя его дамы, то есть, если верить слухам,
несравненной Мяулины, дочери герцога Альфеньикена Алгарвского. Тот, под
тяжестью которого сгибается его ретивый конь, тот, у которого белоснежные
доспехи и белый щит без всякого девиза, - это недавно посвященный в рыцари
француз по имени Пьер Папен, правитель баронств Утрехтских. Тот, в доспехах,
покрытых голубою эмалью, вонзающий железные шпоры в бока полосатой и
быстроногой зебры, - это всемогущий герцог Нербийский Эспартафилард дель
Боске; на щите у него пучок спаржи и девиз, написанный по-кастильски: Следи
за моей судьбой.
Так, увлекаемый собственным воображением, отмеченным печатью его доселе
невиданного умопомешательства, он продолжалговоритьбезумолкуи
перечислять рыцарей обеих воображаемых ратей, тут же сочиняя девизы и
прозвища и придумывая для каждого из них особый цвет и особую форму
доспехов.
- Войско, которое идет намнавстречу,составляютиобразуют
многоразличные племена. Здесь можно встретить тех, что пьют сладкие воды
прославленного Ксанфа {3}; тех, что попирают массилилийские горные луга {4};
тех, что просеивают тончайшую золотую пыль счастливой Аравии; тех, что
блаженствуют на чудесных прохладных берегах светлого Фермодонта {5}; тех,
что разными способами достают золотой песок со дна Пактола {6}; изменчивых
нумидийцев; персов, славящихся своими луками и стрелами; парфян и мидян,
сражающихся на бегу; арабов с их кочевыми шатрами; скифов, славящихся как
своею жестокостью, так и белизною кожи; эфиопов с проколотыми губами, и еще
я вижу и узнаю бесчисленное множество племен, но только не могу вспомнить их
названия. В рядах другого войска находятся те, что утоляют жажду прозрачными
струями Бетиса, окаймленного оливковыми рощами; те, что моют и освежают лицо
влагою всегда полноводного и золотоносного Тахо; те,чтоупиваются
животворящею водою дивного Хениля; те, что попирают тартесийские долины {7}
с их тучными пажитями; те, что веселятся на Елисейских полях Хереса; богатые
ламанчцы в венках из золотых колосьев; те, что закованы в латы, - последние
потомки древних готов; те, что купаются в водах Писуэрги, славящейся
спокойным своим течением; те, что пасут стада на бескрайних лугах извилистой
Гуадианы {8}, славящейся потаенным своим руслом; дрожащие от холода в лесах
Пиренеев и осыпаемые снежными хлопьями на вершинах Апеннин, - словом, все
племена, которые населяют и наполняют собою Европу.
Господи ты боже мой, какие только страны не назвал Дон Кихот, впитавший
в себя все, что он вычитал в лживых романах, и потрясенный этим до глубины
души, какие только народы не перечислил, в мгновение ока наделив каждый из
них особыми приметами! Санчо Панса слушал Дон Кихота разинув рот, сам же от
себя не вставлял ни слова и только время от времени озирался - не видать ли
рыцарей и великанов, которых перечислял Дон Кихот, но как он никого из них
не обнаружил, то обратился к своему господину с такими словами:
- Сеньор! Верно, черт унес всех ваших великанов и рыцарей, я, по
крайней мере, их не вижу: они тоже, поди, заколдованы не хуже вчерашних
привидений.
- Как ты можешь так говорить! - воскликнул Дон Кихот. - Разве ты не
слышишь ржанья коней, трубного звука и барабанного боя?
- Я слышу только блеянье овец и баранов, - отвечал Санчо.
И точно, оба стада подошли уже совсем близко.
- Страх, овладевший тобою, Санчо, ослепляет и оглушает тебя, - заметил
Дон Кихот, - в том-то и заключается действие страха, что он приводит в
смятение наши чувства и заставляет нас принимать все предметы не за то, что
они есть на самом деле. И вот если ты так напуган, то отъезжай в сторону и
оставь меня одного, я и один сумею сделать так, чтобы победа осталась за
теми, кому я окажу помощь.
Тут он пришпорил Росинанта и, взяв копье наперевес, с быстротою молнии
спустился с холма.
Санчо кричал ему вслед:
- Воротитесь, сеньор Дон Кихот! Клянусь богом, вы нападаете на овец и
баранов. Воротитесь! Господи, и зачем только я на свет родился! В уме ли вы,
сеньор? Оглянитесь, нет тут никаких великанов, рыцарей, котов, доспехов,
щитов, ни разноцветных, ни одноцветных, ни цвета небесной лазури, ни черта
тут нет. Да что же он делает? Вот грех тяжкий!
Но Дон Кихот и не думал возвращаться назад, - как раз в это время он
громко воскликнул:
- Смелее, рыцари, - вы, что шествуете и сражаетесь под знаменами
доблестного императора Пентаполина Засученный Рукав, - следуйте за мною, и
вы увидите, какую скорую расправу учиню я над его врагом Алифанфароном
Трапобанским!
С этими словами он врезался в овечье стадо и столь отважно и столь
яростно принялся наносить удары копьем, точно это и впрямь были его
смертельные враги. Пастухи пытались остановить его; однако, уверившись, что
это ни к чему не ведет, они отвязали свои пращи и принялись услаждать его
слух свистом летящих камней величиною с кулак. Но Дон Кихот, не обращая
внимания на камни, носился взад и вперед по полю и кричал:
- Где ты, заносчивый Алифанфарон? Выходи на меня. Я - рыцарь, желающий
один на один помериться с тобою силами и лишить тебя жизни в наказание за
то, что ты чуть было не отнял жизнь у доблестного Пентаполина Гарамантского.
В это самое время голыш угодил ему в бок и вдавил два ребра. Невзвидев
света от боли, Дон Кихот вообразил, что он убит или, по меньшей мере, тяжело
ранен; но тут он вспомнил про бальзам, схватил жестянку, поднес ее ко рту и
стал вливать в себя жидкость; однако ж не успел он принять необходимую, по
его мнению, дозу, как другой снаряд, необычайно метко пущенный, угодил ему в
руку, пробил жестянку насквозь, мимоходом вышиб ему не то три, не то четыре
зуба, в том числе сколько-то коренных, и вдобавок изуродовал два пальца на
руке. И таков был первый удар и таков второй, что бедный наш рыцарь слетел с
коня. К нему подбежали пастухи и, решив, что они убили его, с величайшей
поспешностью собрали стадо, взвалили себе на плечи убитых овец, каковых
оказалось не менее семи, и без дальних размышлений тронулись в путь.
Санчо все это время пребывал на холме и, следя за безумными выходками
своего господина, рвал на себе волосы и проклинал тот день и час, когда
судьба свела его с ним. Увидев же, что Дон Кихот грянулся оземь, а пастухи
удалились, он спустился с холма, приблизился к нему и, удостоверившись, что
его отделали здорово, хотя и не до бесчувствия, сказал:
- Не говорил ли я вам, сеньор Дон Кихот, чтобы вы не вступали в бой, а
возвращались назад, потому это не войско, а стадо баранов?
- Вот на какие ухищрения и подделки способен этот гнусный волшебник,
мой враг. Знай, Санчо, что таким, как он, ничего не стоит ввести нас в
обман, и вот этот преследующий меня злодей, позавидовав славе, которую мне
предстояло стяжать в бою, превратил вражескую рать в стадо овец. Если же ты
все еще сомневаешься, Санчо, то, дабы ты разуверился и признал мою правоту,
я очень прошу тебя сделать одну вещь садись на осла и не торопясь следуй за
ними, - ты увидишь, что, отойдя на незначительное расстояние, они вновь
примут первоначальный свой вид и из баранов снова превратятся в самых
настоящих людей, в тех людей, о которых я тебе рассказывал. Но только ты
погоди, - сейчас я нуждаюсь в твоей помощи и поддержке. Подойди поближе и
посмотри, сколько мне выбили коренных и передних зубов, - по-моему, у меня
ни одного не осталось.
Санчо так близко к нему наклонился, что чуть не влез с головою в рот;
но в это самое время начал оказывать свое действие бальзам, и, как раз когда
Санчо заглянул к Дон Кихоту в рот, рыцарь наш с быстротою мушкетного
выстрела извергнул все, что было у него внутри,прямонабороду
сердобольного оруженосца.
- Пресвятая богородица! - воскликнул Санчо. - Что же это такое? Стало
быть, бедняга смертельно ранен, коли его рвет кровью.
Однако, вглядевшись пристальнее, он по цвету, вкусу и запаху догадался,
что это не кровь, а бальзам, который Дон Кихот на его глазах пил из
жестянки; но тут Санчо почувствовал такое отвращение, что желудок у него
вывернуло наизнанку, и он облевал своего собственного господина, так что вид
у обоих был теперь хоть куда. Санчо бросился к своему ослу, чтобы достать из
сумки что-нибудь такое, чем бы можно было утереться и перевязать Дон Кихота,
но, удостоверившись, что сумки нет, пришел в бешенство; он снова разразился
проклятиями и мысленно дал себе слово броситьсвоегогосподинаи
возвратиться домой, хотя бы ему пришлось отказаться и от заработанного
жалованья, и от мысли когда-нибудь сделаться правителем обещанного острова.
Дон Кихот между тем стал на ноги и, левою рукою придерживая рот, чтобы
не вылетели последние зубы, а другою взяв под уздцы Росинанта, который не
отходил ни на шаг от своего господина (такой это был верный и благонравный
конь), направился к оруженосцу; оруженосец же, поставив локоть на осла и
подперев щеку ладонью, пребывал в задумчивости. Видя, что он пригорюнился,
Дон Кихот сказал:
- Знай, Санчо, что только тот человек возвышается над другими, кто
делает больше других. Бури, которые нам пришлось пережить, - это знак того,
что скоро настанет тишина и дела наши пойдут на лад. Горе так же
недолговечно, как и радость, следственно, когда полоса невзгод тянется
слишком долго, это значит, что радость близка. Итак, да не огорчают тебя
случившиеся со мною несчастья, тем более что тебя они не коснулись.
- Как так не коснулись? - воскликнул Санчо. - А тот, кого вчера
подбрасывали на одеяле, - кто же он, по-вашему, как не родной сын моего
отца? А нынче у меня пропала сумка со всеми драгоценностями, - что же, она
чужая, а не моя?
- Как, Санчо, разве у тебя пропала сумка? - спросил Дон Кихот.
- Ну да, пропала, - отвечал Санчо.
- Значит, нам придется сегодня поголодать, - заключил Дон Кихот.
- Пришлось бы, - возразил Санчо, - когда бы на этих лугах не росли
травы, которые, как уверяет ваша милость, вам хорошо известны и которые в
таких случаях вполне удовлетворяют столь незадачливых странствующих рыцарей,
как вы, ваша милость.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000