дождавшись такого времени, когда ворота были отворены, он двух кавальеро
поставил у входа на часах, а сам вместе с третьим пошел за Лусиндой. Лусинда
же в это время беседовала с монахиней на монастырском дворе; и, не дав ей
опомниться, они схватили ее и спрятали в таком месте, где можно было
заняться необходимыми для ее увоза приготовлениями; и все это обошлось для
них вполне благополучно, ибо монастырь стоял в чистом поле, вдали от
селений. Лусинда же, как скоро очутилась в руках у дона Фернандо, лишилась
чувств, а придя в себя, все только молча вздыхала и плакала; и так,
сопутствуемые молчанием и слезами, попали они на этот постоялый двор или,
как ему теперь кажется, на небо, где предаются забвению и прекращаются все
земные страдания.
ГЛАВА XXXVII,
содержащаяпродолжениеисторииславнойинфантыМикомиконыи
повествующая о других забавных приключениях
Санчо слушал все это не без душевного прискорбия, ибо надежды его на
получение титула разлетелись и развеялись в прах: прелестная принцесса
Микомикона превратилась в Доротею, великан - в дона Фернандо, а между тем
его господин, ничего не подозревая, спит себе крепким сном. Доротея все еще
не могла поверить, что ее счастье - не сон; Карденьо тоже мнилось, что его
счастье - греза, да и Лусинда склонна была так же думать о своем счастье.
Дон Фернандо благодарил провидение за то, что оно над ним сжалилось и вывело
его из сложнейшего лабиринта, где он чуть было не погубил свою душу и доброе
имя; словом, все, кто находился на постоялом дворе, были рады и счастливы,
что это, казалось, безнадежно запутанное дело так благополучно окончилось.
Священник всему этому давал весьма разумное истолкованиеикаждого
поздравлял с радостью; но никто так не ликовал и не торжествовал, как
хозяйка постоялого двора, ибо Карденьо и священник обещали с лихвою
возместить ей убытки, понесенные из-за Дон Кихота. Только Санчо, как уже
было сказано, сокрушался, горевал и тужил; с унылым видом явился он к своему
господину, который как раз в это время проснулся, и сказал:
- Ваша милость, сеньор Печальный Образ, может спать сколько влезет:
никакого великана теперь убивать не нужно и не нужно возвращать принцессе ее
королевство, - все уже сделано и все кончено.
- Я тоже так думаю, - сказал Дон Кихот, - у меня завязался с великаном
такой лютый и жаркий бой, подобного которому, пожалуй, больше не выпадет на
мою долю. Я ему раз - и голова с плеч долой, а крови вытекло из него
столько, что она струилась потоками по всему полу, будто вода.
- Скажите лучше - будто красное вино, ваша милость, - возразил Санчо. -
Было бы вам известно, коли вы этого не знаете, что убитый великан - это
продырявленный бурдюк, кровь - это шесть арроб красного вина, которое было у
него в брюхе, а отрубленная голова... разэдакая мамаша, и ну их всех к
чертям!
- Что ты говоришь, безумец! - вскричал Дон Кихот. - В своем ли ты уме?
- Встаньте, ваша милость, - сказал Санчо, - и поглядите, что вы
натворили и сколько нам придется уплатить, а заодно поглядите и на королеву,
которая превратилась в самую обыкновенную даму по имени Доротея, и еще тут
случилось много такого, что если вы только в это вникнете, то, верно уж,
дадитесь диву.
- Меня ничто не удивит, - возразил Дон Кихот. - Если ты помнишь, я еще
в прошлый раз, когда мы здесь останавливались, сказал тебе, что все, что в
этом доме происходит, это чародейство, и нет ничего странного в том, что и
теперь то же самое.
- Я бы всему этому поверил, - объявил Санчо, - когда бы и мое летание
на одеяле было такого же рода делом, но в том-то и штука, что это было самое
настоящее и доподлинное летание. И я собственными глазами видел, как этот же
хозяин держал за один конец одеяло и весело и ловко подбрасывал меня чуть не
до неба, и смех его был столь же могуч, сколь мощны были его телодвижения. И
хотя я человек простой и грешный, а все-таки я стою на том, что ежели тебе
эти люди знакомы, значит, нет никакого чародейства, а есть великая трепка и
величайшая незадача.
- Ну, ничего, бог даст, все уладится, - заметил Дон Кихот. - Подай мне
одеться, - я пойду узнаю, что это за происшествия и превращения, о которых
ты рассказываешь.
Санчо подал ему одеться, а пока он одевался, священник рассказал дону
Фернандо и всем присутствовавшим о безумных выходках Дон Кихота и о той
хитрости, на какую они пустились, чтобы вызволить его с Бедной Стремнины,
куда, как ему казалось, он удалился из-за того, что его сеньора пренебрегла
им. Далее священник рассказал почти обо всех приключениях, о которых он
слышал от Санчо, и все много дивились им и смеялись и в конце концов пришли
к мысли, к какой приходил всякий, кто сталкивался с Дон Кихотом, а именно -
что ни один расстроенный ум не страдал такимнеобыкновеннымвидом
помешательства. Еще священник сказал: коли счастливая развязка не даст, мол,
сеньоре Доротее возможности продолжать игру, то необходимоподыскать
кого-нибудь другого и попросить доставить Дон Кихота на родину. Карденьо
сказал, что надобно довести дело до конца и что Лусинда заменит Доротею и
сыграет за нее.
- Нет, так не годится, - возразил дон Фернандо, - пусть лучше Доротея
продолжает в том же духе. Если только имение доброго этого кавальеро отсюда
недалеко, я с радостью буду содействовать его исцелению.
- Не больше двух дней пути.
- Да хотя бы и больше - ради такого доброго дела я с удовольствием туда
съезжу.
В это время вошел Дон Кихот в полном боевом снаряжении, с погнутым
шлемом Мамбрина на голове, держа в руке щит и опираясь на жердеобразное свое
копье. Он поразил дона Фернандо и всех остальных странною своею наружностью:
лицом в полмили длиною, испитым и бледным, разнородностью своих доспехов и
важным своим видом, и все примолкли в ожидании, что он скажет, а он
необычайно торжественно и спокойно, устремив взор на прелестную Доротею,
молвил:
- Мой оруженосец, прелестная сеньора, довел до моего сведения, что ваше
величие рухнуло и что вы, как таковая, перестали существовать, ибо из
королевы и знатной сеньоры превратились в обыкновенную девушку. Если это
случилось по воле вашего отца, короля-чернокнижника, опасавшегося, что я не
окажу вам должной и необходимой помощи, то уверяю вас, что он круглый
невежда и в рыцарских историях не разбирается. Ведь если б он читал и изучал
их столь же внимательно и долго, как изучал и читал их я, то на каждом шагу
находил бы в них примеры того, как другие рыцари, менее славные, чем я,
справлялись с более сложными задачами, а убить какого-то там великанишку,
пусть даже предерзкого, тут еще ничего мудреного нет. Ведь я с ним
встретился назад тому всего несколько часов - и уже... но я лучше помолчу, а
то еще скажут, что я лгу. Однако время, разгласитель всех тайн, в один
прекрасный день откроет и мою тайну.
- Вы встретились с двумя бурдюками, а не с великаном, - вмешался
хозяин.
Но дон Фернандо велел ему замолчать и ни под каким видом не прерывать
Дон Кихота, а Дон Кихот продолжал:
- В заключение я хочу вам сказать, благородная и развенчанная сеньора,
что если отец ваш произвел с вашей особой эту метаморфозу по вышеуказанной
мною причине, то ни в коем случае не придавайте ей веры, ибо нет на свете
такой опасности, через которую мой меч не проложил бы дороги, и с помощью
этого же меча, который обезглавил и повергнул наземь вашего недруга, я вам
на главу возложу в скором времени корону вашей родной земли.
Дон Кихот умолк и стал ждать, что скажет принцесса, а та, зная, что дон
Фернандо намерен не прекращать обмана, пока не проводит Дон Кихота до дому,
с великою важностью и приятностью заговорила:
- Кто бы ни сказал вам, доблестный Рыцарь Печального Образа, что
сущность моя изменилась и стала иною, он сказал неправду, ибо я и сегодня та
же, что была вчера. Известного рода перемена во мне, в самом деле, произошла
благодаря некоторой выпавшей на мою долю удаче, и доля моя стала теперь
лучше, чем я могла ожидать, но это не значит, что я перестала быть такою,
какой была прежде, и что я отказалась от всечасной моей мысли прибегнуть к
помощи вашей мощной и непобедимой длани. А посему, государь мой, благоволите
снять с моего родного отца подозрение и признайте, что он был человек мудрый
и проницательный, ибо благодаря своей науке сыскал такой легкий и верный
способ выручить меня из беды: ведь я убеждена, что если б не вы, сеньор, то
не видать бы мне того счастья, которого я удостоилась ныне. Все это могут
подтвердить нелицеприятные свидетели моего счастья, то есть большинство
здесь присутствующих сеньоров. Нам только придется тронуться в путь завтра,
- сегодня мы все равно много не проедем, что же касается успешного
завершения начатого предприятия, то тут я полагаюсь на бога и на вашу
неустрашимость.
Так говорила умница Доротея, и, выслушав ее, Дон Кихот обратился к
Санчо и с сердцем сказал ему:
- Вот что я тебе скажу, паршивец Санчо: другого такого пакостника, как
ты, нет во всей Испании. Говори, вор-побродяжка, не ты ли мне только что
объявил, что принцесса превратилась в девицу по имени Доротея, а что
отрубленная мною голова великана - разэдакая мать, и всей этой чушью так
меня озадачил, как это еще никому не удавалось? Клянусь... - тут он возвел
очи к небу и стиснул зубы, - что я готов искрошить тебя, дабы впредь
неповадно было всем лживым оруженосцам, какие когда-либо у странствующих
рыцарей заведутся!
- Успокойтесь, государь мой, - сказал Санчо. - Очень может быть, что я
ошибся насчет превращения сеньоры принцессы Микомиконы, ну, а насчет головы
великана, вернее сказать, насчет продырявленных бурдюков и насчет того, что
кровь - это красное вино, то уж тут я, ей-богу, не ошибся, потому вон они,
худые бурдюки, у изголовья вашей милости, а вина на полу - целое озеро.
Погодите, хлопнет это вас по карману - тогда поверите, то есть, я хочу
сказать, поверите, когда его милость сеньор хозяин подаст вам счет. А что
сеньора королева как была, так и осталась, то я этому душевно рад, - стало
быть, мое от меня не уйдет.
- Вот что я тебе скажу, Санчо, - объявил Дон Кихот, - прости меня, но
ты дурак, и баста.
- Баста, - подхватил дон Фернандо, - не будем больше об этом говорить.
И коли сеньора принцесса хочет, чтобы мы поехали завтра, ибо сегодня уж
поздно, значит, так тому делу и быть, и всю ночь до рассвета мы можем
провести в приятной беседе, а с рассветом выедем и будем сопровождать
сеньора Дон Кихота, ибо все мы желаем быть очевидцами смелых и неслыханных
подвигов, которые ему надлежит совершить во исполнение данного им великого
обета.
- Это мне надлежит служить вам и сопровождать вас, - возразил Дон
Кихот. - Я чрезвычайно вам благодарен за ваше доброе ко мне расположение и
за ваше лестное мнение обо мне, которое я непременно постараюсь оправдать,
хотя бы это стоило мне жизни, и даже еще дороже, если только что-нибудь
может стоить дороже.
Долго еще Дон Кихот и дон Фернандо обменивались любезностями и
изъявлениями преданности; умолкнуть жеихневольнозаставилнекий
путешественник, который в это время вошел на постоялый двор и по одежде
которого можно было догадаться, что это христианин, недавно прибывший из
страны мавров, ибо на нем было коротенькое синего сукна полукафтанье с
рукавами до локтей и без воротника, синие полотняные штаны, такого же цвета
берет, на ногах желтые полусапожки, через плечо перевязь, а на перевязи
кривая мавританская сабля.Сзадиехаланаослеженщина,одетая
по-мавритански: лица ее не было видно под покрывалом, на голове у нее была
парчовая шапочка, альмалафа {1} доходила ей до самых пят. Мужчина был статен
и широкоплеч, лет около сорока, несколько смугловат, с длинными усами и
красивою бородою; словом, наружность его говорила о том, что, будь он хорошо
одет, его приняли бы за человека знатного и родовитого. Войдя, он спросил
комнату; ему сказали, что свободной комнаты нет, и это его, видимо,
огорчило; он подошел к женщине, которую по одежде можно было принять за
мавританку, и подхватил ее на руки. Лусинда, Доротея, хозяйка, ее дочь и
Мариторнес, привлеченные диковинным и дотоле невиданным нарядом мавританки,
обступили ее, и Доротея, заметив, что и мавританка и ее спутник приуныли,
оттого что им негде остановиться, со свойственною ей приветливостью,
учтивостью и рассудительностью сказала:
- Пусть не смущает вас, госпожа моя, отсутствие удобств: ведь на
постоялых дворах везде так, однако ж если вам благоугоднобудет
остановиться у нас, - примолвила она, указывая на Лусинду, - то на всем
протяжении вашего пути вряд ли вы найдете более радушный прием.
Женщина под покрывалом ничего ей на это не ответила, а только встала,
скрестила на груди руки и в знак благодарности поклонилась в пояс. А как она
при этом не проронила ни слова, то все заключили, что она, вне всякого
сомнения, мавританка и что она не умеет говорить по-христиански. В это время
подошел пленник, который до того был занят чем-то другим, и, видя, что
женщины окружили его спутницу, а она на все их слова отвечает молчанием,
сказал:
- Сеньоры мои! Эта девушка с трудом понимает наш язык и говорит только
на языке своей отчизны, - вот почему она, должно полагать, не отвечала и не
отвечает на ваши вопросы.
- Мы не задавали ей никаких вопросов, - возразила Лусинда, - мы только
предложили ей переночевать вместе с нами в той комнате, где мы остановились
и где она найдет все удобства, какие только может предоставить ночевка на
постоялом дворе, ибо это наш долг - оказыватьгостеприимствовсем
нуждающимся в нем чужестранцам, в особенности женщинам.
- За себя и за нее я целую вам руки, госпожа моя, - сказал пленник, - и
высоко ценю, ценю по достоинству, вашу услугу, ибо, приняв в соображение,
при каких обстоятельствах и сколь знатными, судя по вашему виду, особами она
оказана, ее нельзя не признать великой.
- Скажите, сеньор, эта сеньора - христианка или мавританка? - спросила
Доротея. - Ее наряд и ее молчание заставляют нас думать о ней не то, что бы
мы хотели.
- Она мавританка по одежде и по плоти, в душе же она ревностная
христианка, ибо горит желанием сделаться таковою.
- Значит, она еще не крещена? - спросила Лусинда.
- Мы не успели, - отвечал пленник. - С той поры, как она оставила
Алжир, родную землю свою и страну, и до сего дня над ней ни разу не нависала
угроза смерти, которая могла бы принудить ее креститься без предварительного
ознакомления со всеми обрядами, соблюдать которые велит нам святая церковь.
Но, даст бог, скоро она примет крещение, как подобает особе ее звания, ибо
звание ее выше, чем можно предполагать, глядя на ее и мой наряд.
Слова эти вызвали у слушателей желание узнать, кто такие мавританка и
пленник, но никто не решился об этом спросить, - всем было ясно, что прежде
должно им дать отдохнуть, а потом уже их расспрашивать. Доротея взяла
мавританку за руку, усадила ее рядом с собой и попросила снять покрывало.
Мавританка взглянула на пленника, точно спрашивая, что ей говорят и как ей
надлежит поступить. Он ей сказал по-арабски, что ее просят снять покрывало и
чтобы она так и сделала; тогда она откинула покрывало, и взорам всех
открылось столь прекрасное ее лицо, что Доротее она показалась красивее
Лусинды, а Лусинде - красивее Доротеи, прочие же нашли, что если кто и
выдержит сравнение с ними обеими, то только мавританка, а некоторые даже кое
в чем отдавали ей предпочтение. А как красота наделена исключительною
способностью и благодатною силою умиротворять дух и привлекать сердца, то
всем захотелось обласкать прелестную мавританку и угодить ей.
Дон Фернандо спросил пленника, как зовут мавританку, - тот сказал, что
ее зовут Лела Зораида, а мавританка, услышав это, поняла, о чем на языке
христиан спрашивают пленника, и весьма поспешно, с живостью и беспокойством
проговорила:
- Нет, не Зораида, - Мария, Мария! - Этим она хотела сказать, что ее
зовут Мария, а не Зораида.
Самые эти слова и то волнение, с каким мавританка их произносила, не
одну слезу исторгли у присутствовавших, особливо у женщин, от природы
неясных и добросердечных. Лусинда с чрезвычайною ласковостью обняла ее и
сказала:
- Да, да, Мария, Мария.
А мавританка подтвердила:
- Да, да, Мария, - Зораида маканш! (Что значит: нет.)
Меж тем наступил вечер, и по распоряжению спутников дона Фернандо
хозяин приложил все свое усердие и старание, чтобы ужин удался на славу. И
когда пришло время и все сели за длинный стол, вроде тех, что стоят в
трапезных и в людских, ибо ни круглого, ни четырехугольного на постоялом
дворе не оказалось, то на почетное, председательское место, хотя он и
отнекивался, посадили Дон Кихота, Дон Кихот же изъявил желание, чтобы рядом
с ним села сеньора Микомикона, ибо он почитал себя ее телохранителем. Рядом
с ними сели Лусинда и Зораида, против них дон Фернандо и Карденьо, затем
пленник и прочие кавальеро, а рядом с дамами священник и цирюльник, и все с
великим удовольствием принялись за ужин, но еще большее удовольствие
доставил им Дон Кихот, - вновь охваченный вдохновением, как во время ужина с
козопасами, когда он произнес столь длинную речь, он вдруг перестал есть и
заговорил:
- Поразмысливши хорошенько, государи мои, невольноприходишьк
заключению, что тем, кто принадлежит к ордену странствующих рыцарей,
случается быть свидетелями великих и неслыханных событий. В самом деле, кто
из живущих на свете, если б он въехал сейчас в ворота этого замка и мы
явились бы его взору так, как мы есть, почел и принял бы нас за тех, кем мы
действительно являемся? Кто бы мог подумать, что сеньора, сидящая рядом со
мной, - всем нам известная великая королева, а я - тот самый Рыцарь
Печального Образа, чье имя на устах у самой Славы? Теперь уже не подлежит
сомнению, что рыцарское искусство превосходит все искусства и занятия,
изобретенные людьми, и что оно тем более достойно уважения, чтос
наибольшими сопряжено опасностями. Пусть мне не толкуют, что ученость выше
поприща военного, - кто бы ни были эти люди, я скажу, что они сами не знают,
что говорят. Довод, который они обыкновенно приводят и который им самим
представляется наиболее веским, состоит в том, что умственный труд выше
труда телесного, а на военном, дескать, поприще упражняется одно только
тело, - как будто воины - это обыкновенные поденщики, коим потребна только
силища, как будто в то, что мы, воины, именуем военным искусством, не входят
также смелые подвиги, для совершения коих требуется незаурядный ум, как
будто мысль полководца, коему вверено целое войско или поручена защита
осажденного города, трудится меньше, нежели его тело! Вы только подумайте:
можно ли с помощью одних лишь телесных сил понять и разгадать намерения
противника, его замыслы, военные хитрости, обнаружить ловушки, предотвратить
опасности? Нет, все это зависит от разумения, а тело тут ни при чем. Итак,
военное поприще нуждается в разуме не меньше, нежели ученость, - посмотрим
теперь, чья мысль трудится более: мысль ученого человека или же мысль воина,
а это будет видно из того, какова мета и какова цель каждого из них, ибо тот
помысел выше, который к благороднейшей устремлен цели. Мета и цель наук, - я
говорю не о богословских науках, назначение коих возносить и устремлять наши
души к небу, ибо с такой бесконечной конечною целью никакая другая
сравниться не может, - я говорю о науках светских, и вот их цель состоит в
том, чтобы установить справедливое распределение благ, дать каждому то, что
принадлежит ему по праву, и следить и принимать меры, чтобы добрые законы
соблюдались. Цель, без сомнения, высокая и благородная, достойная великих
похвал, но все же не таких, каких заслуживает военное искусство, коего цель
и предел стремлений - мир, а мир есть наивысшее из всех земных благ. И
оттого первою благою вестью, которую услыхали земля и люди, была весть,
принесенная ангелами, певшими в вышине в ту ночь, что для всех нас
обратилась в день: "Слава в вышних богу; и на земле мир, в человеках
благоволение". И лучший учитель земли и неба заповедал искренним своим и
избранным при входе в чей-либо дом приветствовать его, говоря: "Мир дому
сему". И много раз говорил он им; "Мир оставляю вам, мир мой даю вам; мир
вам", и воистину это драгоценность и сокровище, данные и оставленные такою
рукой, - драгоценность, без которой ни на земле, ни на небе ничего хорошего
быть не может. Так вот, мир и есть прямая цель войны, а коли войны, то,
значит, и воинов. Признав же за истину, что цель войны есть мир и что
поэтому она выше цели наук, перейдем к телесным тяготам ученого человека и
ратника и посмотрим, чьи больше.
В таком духе и так красноречиво говорил Дон Кихот, и теперь никто из
слушателей не принял бы его за сумасшедшего, - напротив того, большинство их
составляли кавальеро, то есть люди, на бранном поле выросшие, и они слушали
его с превеликою охотою, а он между тем продолжал:
- Итак, тяготыстудентасутьследующие:во-первых,бедность
(разумеется, не все они бедны, я нарочно беру худший случай), сказав же, что
студент бедствует, я, думается мне, все сказал об его злополучии, ибо жизнь
бедйяка беспросветна. Он терпит всякого рода нужду: и голод, и холод, и
наготу, а то и все сразу. Впрочем, он все-таки питается, хотя и несколько
позже обыкновенного, хотя и крохами со стола богачей, что служит у студентов
признаком полного обнищания и называется у них супничатъ, и у кого-нибудь да
найдется для них место возле жаровни или же очага, где они если и не
согреваются, то, во всяком случае, не мерзнут, и, наконец, спят они под
кровом. Я не буду останавливаться на мелочах, как-то: на отсутствии сорочек
и недостаче обуви, на изрядной потертости верхнего платья, довольно редко,
впрочем, у них появляющегося, и на той жадности, с какою они набрасываются
на угощение, которое счастливый случай им иной раз устраивает. И вот
описанным мною путем, тернистым и тяжелым путем, то и дело спотыкаясь и
падая, поднимаясь для того, чтобы снова упасть, они и доходят до вожделенной
ученой степени. Наконец степень достигнута, песчаные мели Сциллы и Харибды
{2} пройдены, как если бы благосклонная Фортуна перенесла их на крыльях, и
вот уже многие из них, сидя в креслах, на наших глазах правят и повелевают
миром, и, как достойная награда за их добронравие, голод обернулся для них
сытостью, холод - прохладой, нагота - щегольством, спанье на циновке -
отдыхом на голландском полотне и дамасском шелке. Но сопоставьте и сравните
их тяготы с тяготами воина-ратоборца, и, как вы сейчас увидите, они
останутся далеко позади.
1 Альмалафа - арабское мужское и женское верхнее платье.
2 Сцилла и Харибда. - Сцилла - утес на итальянской стороне Сицилийского
пролива, против водоворота Харибды - на сицилийской стороне. В мифологии -
чудовища, угрожавшие проходившим судам; синоним большой опасности.
ГЛАВА XXXVIII,
в коей приводится любопытная речь Дон Кихота о военном поприще и
учености
Далее Дон Кихот сказал следующее:
- Мы начали с разбора видов бедности студента,- посмотрим, богаче ли
его солдат. И вот оказывается, что беднее солдата нет никого на свете, ибо
существует он на нищенское свое жалованье, которое ему выплачивают с
опозданием, а иногда и вовсе не выплачивают, или на то, что он сам сумеет
награбить - с явной опасностью для жизни и идя против совести. С одеждой у
него подчас бывает так плохо, что рваный колет служит ему одновременно и
парадной формой, и сорочкой, и в зимнюю стужу, в открытом поле он
согревается обыкновенно собственным своим дыханием, а я убежден, что,
вопреки законам природы, дыхание, коль скоро оно исходит из пустого желудка,
долженствует быть холодным. Но подождите: от непогоды он сможет укрыться с
наступлением ночи, ибо его ожидает ложе, которое человек непритязательный
никогда узким не назовет, - на голой земле он волен как угодно вытягивать
ноги или же ворочаться с боку на бок, не боясь измять простыни. И вот
наконец настает день и час получения степени, существующей у военных:
настает день битвы, и тут ему надевают сшитую из корпии докторскую шапочку,
в случае если пуля угодила ему в голову, если же не в голову, то, стало
быть, изуродовала ему руку или ногу. Но пусть даже этого не произойдет, и
милосердное небо убережет его и сохранит, и он пребудет здрав и невредим,
все равно вряд ли он разбогатеет, и надлежит быть еще не одной схватке и не
одному сражению, и из всех сражений ему надлежит выйти победителем, чтобы
несколько продвинуться по службе, но такие чудеса случаются редко. В самом
деле, сеньоры, скажите: задумывались ли вы над тем, что награжденных на
войне гораздо меньше, чем погибших? Вы, конечно, скажете,чтоэто
несравнимо, что мертвым и счету нет, а число награжденных живых выражается в
трехзначной цифре. А вот у судейских все обстоит по-другому: им-то уж
непременно доставят пропитание, не с переднего, так с заднего крыльца, -
следственно, труд солдата тяжелее, а награда меньше. Могут, впрочем,
возразить, что легче наградить две тысячи судейских, нежели тридцать тысяч
солдат, ибо первые награждаются должностями, которые по необходимости
предоставляются людям соответствующего рода занятий, солдат жеможно
наградить единственно из средств того сеньора, которому они служат, но ведь
это только подтверждает мою мысль. Однако оставим это, ибо из подобного
лабиринта выбраться нелегко, и возвратимся к превосходству военного поприща
над ученостью - вопросу, до сих пор не разрешенному, ибо каждая из сторон
выискивает все новые и новые доводы в свою пользу. И, между прочим, ученые
люди утверждают, что без них не могли бы существовать военные, ибо и у войны
есть свои законы, коим она подчиняется, и составление таковых - это уж дело
наук и людей ученых. Военные на это возражают, что без них не было бы и
законов, ибо это они защищают государства, оберегают королевства, обороняют
города, охраняют дороги, очищают моря от корсаров, - словом, если б их не
было, в государствах, королевствах, монархиях, городах, на наземных и
морских путях - всюду наблюдались бы ужасы и беспорядки, которые имеют место
во время войны, когда ей дано особое право и власть. А ведь что дорого
обходится, то ценится и долженствует цениться дороже, - это всем известно.
Чтобы стать изрядным законником, потребно время, потребна усидчивость, нужно
отказывать себе в одежде и пище, не считаясь с головокружениями, с
несварением желудка, и еще кое-что в том же роде потребно для этого, отчасти
мною уже указанное. Но чтобы стать, в свой черед, хорошим солдатом, для
этого потребно все, что потребно и студенту, но только возведенное в такую
степень, что сравнение тут уже невозможно, ибо солдат каждую секунду рискует
жизнью. В самом деле, что такое страх перед бедностьюинищетою,
охватывающий и преследующий студента, по сравнению с тем страхом, который
овладевает солдатом, когда он в осажденной крепости стоит на часах, охраняя
равелин или же кавальер {1}, и чувствует, что неприятель ведет подкоп, а ему
никак нельзя уйти с поста и избежать столь грозной опасности? Единственно,
что он может сделать, это дать знать своему начальнику, и начальник
постарается отвести угрозу контрминою, а его дело стоять смирно, с трепетом
ожидая, что вот-вот он без помощи крыльев взлетит под облака или же, отнюдь
не по своей доброй воле, низвергнется в пропасть. А если и это, по-вашему,
опасность небольшая, то не менее страшно, а, пожалуй, даже и пострашнее,
когда в открытом море две галеры идут на абордажный приступ, сойдутся,
сцепятся вплотную, а солдату приходится стоять на таране в два фута шириной.
Да притом еще он видит пред собой столько же грозящих ему прислужников
смерти, сколько с неприятельской стороны наведено на него огнестрельных
орудий, находящихся на расстоянии копья, сознает, что один неосторожный шаг
- и он отправится обозревать Нептуновы подводные владения, и все же из
чувства чести бесстрашно подставляет грудь под пули и тщится по узенькой
дощечке пробраться на вражеское судно. Но еще удивительнее вот что: стоит
одному упасть туда, откуда он уже не выберется до скончания века, и на его
место становится другой, а если и этотканетвморскуюпучину,
подстерегающую его, словно врага, на смену ему ринутся еще и еще, и не
заметишь, как они, столь же незаметно, сгинут, - да, подобной смелости и
дерзновения ни в каком другом бою не увидишь. Благословенны счастливые
времена, не знавшие чудовищной ярости этих сатанинских огнестрельных орудий,
коих изобретатель, я убежден, получил награду в преисподней за свое
дьявольское изобретение, с помощью которого чья-нибудь трусливая и подлая
рука может отнять ныне жизнь у доблестного кавальеро, - он полон решимости и
отваги, этот кавальеро, той отваги, что воспламеняет и воодушевляет храбрые
сердца, и вдруг откуда ни возьмись шальная пуля (выпущенная человеком,
который, может статься, сам испугался вспышки, произведенной выстрелом из
этого проклятого орудия, и удрал) в одно мгновение обрывает и губит нить
мыслей и самую жизнь того, кто достоин был наслаждаться ею долгие годы. И
вот я вынужден сознаться, что, приняв все это в рассуждение, в глубине души
я раскаиваюсь, что избрал поприще странствующего рыцарства в наше подлое
время, ибо хотя мне не страшна никакая опасность, а все же меня берет
сомнение, когда подумаю, что свинец и порох могут лишить меня возможности
стяжать доблестною моею дланью и острием моего меча почет и славу во всех
известных нам странах. Но на все воля неба, и если только мне удастся
совершить все, что я задумал, то мне воздадут наибольшие почести, ибо я
встречаюсь лицом к лицу с такими опасностями, с какими странствующим рыцарям
протекших столетий встречаться не доводилось.
Всю эту длинную цепь рассуждений развертывал Дон Кихот в то время, как
другие ужинали, сам же он так и не притронулся к еде, хотя Санчо Панса
неоднократно напоминал ему, что сейчас, мол, время ужинать, а поговорить он
успеет потом. Слушатели снова пожалели, что человек, который, по-видимому,
так здраво рассуждает и так хорошо во всем разбирается, чуть только речь
зайдет о распроклятом этом рыцарстве, безнадежно теряет рассудок. Священник
заметил, что доводы, приведенные Дон Кихотом в пользу военного поприща,
весьма убедительны и что хотя он, священник, человек ученый и к тому же еще
имеющий степень, а все же сходится с ним во мнениях.
Но вот кончили ужинать, убрали со стола, и пока хозяйка, ее дочь и
Мариторнес приводили в порядок чулан Дон Кихота Ламанчского, где на сей раз
должны были ночевать одни только дамы, дон Фернандо обратился к пленнику с
просьбой рассказать историю своей жизни, каковая-де не может не быть
своеобразною и занимательною, судя по одному тому, что он вместе с Зораидою
здесь появился. Пленник ему на это сказал, что он весьма охотно просьбу эту
исполнит, хотя опасается, что рассказ может разочаровать их, но что, дабы
они удостоверились, сколь он послушен их воле, он, однако же, рассказать
соглашается. Священник и все остальные поблагодарили его и ещераз
подтвердили свою просьбу, он же, видя, что все наперебой упрашивают его,
сказал, что там, где довольно приказания, просьбы излишни.
- Так будьте же, ваши милости, внимательны, и вы услышите историю
правдивую, по сравнению с которой вымышленные истории, отмеченные печатью
глубоких раздумий и изощренного искусства, может статься, покажутся вам
слабее.
При этих словах все сели на свои места, и водворилось глубокое
молчание, он же, видя, что все затихли и приготовились слушать, негромким и
приятным голосом начал так:
1 Кавальер - высокое сооружение на главном валу крепости.
ГЛАВА XXXIX,
в коей пленник рассказывает о своей жизни и об ее превратностях
- В одном из леонских горных селений берет начало мой род, по отношению
к которому природа выказала большую щедрость и благосклонность, нежели
Фортуна, - впрочем, кругом была такая бедность, что отец мой сходил там за
богача, да он и в самом деле был бы таковым, когда бы его тянуло копить, а
не расточать. Наклонность к щедрости и расточительности появилась у него еще
в молодые годы, когда он был солдатом, ибо солдатчина - это школа, в которой
бережливый становится тороватым, а тороватый становится мотом, на скупого же
солдата, если такой попадается, смотрят как на диво, ибо это редчайшее
исключение. Щедрость отца моего граничила с мотовством,ачеловеку
семейному, человеку, которому надлежит передать своим детям имя и звание,
таковое свойство ничего доброго не сулит. У моего отца было трое детей, все
сыновья, и все трое вошли в тот возраст, когда пора уже выбирать себе род
занятий. Отец мой, видя, что ему, как он выражался, с собою не сладить,
пожелал лишить себя орудия и источника своей расточительности и страсти
сорить деньгами, то есть лишить себя достояния, а без достояния сам
Александр Македонский показался бы скупцом. И вот однажды заперся он со
всеми нами у себя в комнате и повел примерно такую речь:
"Дети мои! Дабы изъявить и выразить мою любовь к вам, довольно сказать,
что вы мои дети, но дабы вы знали, что я люблю вас не так, как должно,
довольно сказать, что я не мог себя принудить беречь ваше достояние. Так
вот, дабы отныне вам было ясно, что я люблю вас как отец, а не желаю
погубить, как желал бы отчим, я по зрелом размышлении, все давно взвесив и
предусмотрев, решился предпринять нечто. Вы уже в том возрасте, когда
надлежит занять положение или, по крайности, избрать род занятий, который
впоследствии послужит вам к чести и принесет пользу. А надумал я разделить
мое имение на четыре части: три части я отдам вам, никого ничем не обделив,
а четвертую оставлю себе, чтобы было мне чем жить и поддерживать себя до
конца положенных мне дней. Но я бы хотел, чтобы каждый из вас, получив
причитающуюся ему часть имения, избрал один из путей, которые я вам укажу.
Есть у нас в Испании пословица, по моему разумению, весьма верная, как,
впрочем, любая из пословиц, ибо всеонисутькраткиеизречения,
принадлежащие людям, многолетним опытом умудренным, та же, которую я имею в
виду, гласит: "Либо церковь, либо моря, либо дворец короля", - иными
словами: кто желает выйти в люди и разбогатеть, тому надлежит или принять
духовный сан, или пойти по торговой части и пуститься в плавание, или
поступить на службу к королю, - ведь недаром говорится: "Лучше крохи с
королевского стола, нежели милости сеньора". Все это я говорю вот к чему: я
бы хотел, - и такова моя воля, - чтобы один из вас посвятил себя наукам,
другой - торговле, а третий послужил королю в рядах его войска, ибо стать
придворным - дело нелегкое, на военной же службе особенно не разбогатеешь,
но зато можно добыть себе великую славу и великий почет. Через неделю каждый
из вас получит от меня свою часть деньгами, все до последнего гроша, в чем
вы убедитесь на деле. А теперь скажите, согласны ли вы со мной и намерены ли
последовать моему совету".
Мне как старшему пришлось отвечать первому, и я стал просить отца не
совершать раздела и тратить сколько его душе угодно, ибо мы, дескать, молоды
и можем зарабатывать сами, а в заключение сказал, что я готов исполнить его
хотение и что я хочу пойти в армию и на этом поприще послужить богу и
королю. Средний брат сначала обратился к отцу с тою же просьбой, а затем
объявил, что желает ехать в Америку и вложить свою часть в какое-либо
предприятие. Меньшой брат, и, по моему мнению, самый разумный, сказал, что
желает стать духовным лицом или же закончить начатое учение в Саламанке.
После того, как все мы по собственному желанию избрали себе род
занятий, отец обнял нас. Замысел свой он осуществил в положенный срок, и,
получивши каждый свою часть, то есть, сколько я помню, по три тысячи дукатов
деньгами (надобно заметить, что все имение купил наш дядя, который, не
желая, чтобы оно перешло в чужие руки, уплатил за него наличными), мы все
трое простились с добрым нашим отцом, и в тот же самый день, подумав, что
бесчеловечно оставлять отца на старости лет почти без средств, я уговорил
его из моих трех тысяч дукатов две тысячи взять себе, ибо оставшихся денег
мне хватит, мол, на то, чтобы обзавестись всем необходимым солдату. Братья
последовали моему примеру и дали отцу по тысяче дукатов каждый; таким
образом, у отца моего оказалось четыре тысячи наличными деньгами, да сверх
того еще три тысячи, в каковой сумме, должно полагать,исчислялось
недвижимое его имущество, которое он не пожелал продавать и оставил за
собой. Итак, мы простились с отцом и с дядей, о котором я уже упоминал;
волнение, охватившее нас, было столь сильно, что никто не мог удержаться от
слез, отец же умолял нас не упускать случая извещать его о наших удачах и
неудачах. Мы обещали, он обнял нас и благословил, а затем один брат
отправился в Саламанку, другой в Севилью, а я в Аликанте, и там я узнал, что
одно генуэзское судно с грузом шерсти готовится к отплытию в Геную.
Тому уже двадцать два года, как оставил я отчий дом, и за все это
время, хотя сам послал не одно письмо, не имел вестей ни об отце, ни о
братьях, а обо всем, что за эти годы случилось со мной, я вам вкратце сейчас
расскажу. Я сел на корабль в Аликанте, благополучно прибыл в Геную, оттуда
проехал в Милан {1}, там приобрел воинские доспехи и одеяние и порешил
вступить в ряды пьемонтского войска, но по дороге в Алессандрию делла Палла
{2} прослышал, что великий герцог Альба отправляется во Фландрию {3}. Я
передумал, присоединился к нему, проделал с ним весь поход, присутствовал
при казни графов Эгмонта и Горна {4}, был произведен в знаменщики славным
военачальником из Гуадалахары по имени Дьего де Урбина {5}, а некоторое
время спустя после моего прибытия во Фландрию распространился слух, что его
святейшество, блаженной памяти папа Пий Пятый, заключил союз с Венецией и
Испанией {6} против общего врага - против турок, коих флот в это самое время
завоевал славный остров Кипр, дотоле подвластный Венеции, тем самым нанеся
ей тяжелую и прискорбную потерю.
Стало известно, что командовать союзными войсками будет светлейший дон
Хуан Австрийский, побочный брат доброго нашего короля дона Филиппа, говорили
о каких-то необычайных приготовлениях к войне, - все это воспламеняло мой
дух и вызывало желание принять участие в ожидаемом походе. И хотя меня
обнадеживали и даже прямо обещали, что при первом же случае я буду
произведен в капитаны, я решился бросить все и уехать, и я, точно, прибыл в
Италию, - прибыл как раз, когда по счастливой случайности сеньор дон Хуан
Австрийский намеревался из Генуи выехать в Неаполь, чтобы соединиться с
венецианским флотом, каковое соединение впоследствии и произошло в Мессине.
Словом,яучаствовалвудачнейшемэтомпоходеуже в чине
капитана-от-инфантерии, каковым высоким чином я обязан не столько моим
заслугам, сколько моей счастливой звезде. Но в столь радостный для христиан
день, когда наконец рассеялось заблужение, в коем пребывали весь мир и все
народы, полагавшие, что турки на море непобедимы, в тот день, говорю я,
когда оттоманские спесь и гордыня были развеяны в прах, из стольких
счастливцев (ибо христиане, сложившие голову в этом бою, еще счастливее тех,
кто остался жив и вышел победителем) я один оказался несчастным; в самом
деле, будь это во времена Древнего Рима, я мог бы ожидать морского победного
венка, а вместо этого в ту самую ночь, что сменила столь славный день, я
увидел на руках своих цепи, а на ногах кандалы. Вот как это случилось.
Алжирский король Улудж-Али {7}, дерзкий и удачливый корсар, напал на
флагманскую галеру Мальтийского ордена {8} и разгромил ее, так что остались
живы на ней всего лишь три воина, да и те были тяжело ранены, но тут на
помощь к ней устремилась флагманская галера Джованни Андреа {9}, на которой
со своей ротой находился и я. И, как это в подобных случаях полагается, я
прыгнул на неприятельскую галеру, но в эту самую минуту она отделилась от
нашей, в силу чего мои солдаты не могли за мною последовать, и вышло так,
что я очутился один среди врагов, коим я не мог оказать сопротивление по
причине их многочисленности, - словом, весь израненный, я попал к ним в
плен. Как вы, вероятно, знаете, сеньоры, Улудж-Али со всею своею эскадрою
спасся, и вот я очутился у него в руках - один-единственный скорбящий из
числа стольких ликующих, один-единственный пленник из числастольких
свободных, ибо в тот день пятнадцать тысяч христиан, гребцов на турецких
судах, обрели наконец желанную свободу.
Меня привезли в Константинополь, и тут султан Селим назначил моего
хозяина генерал-адмиралом за то, что он исполнил свой долг в этом бою и в
доказательство своей доблести привез знамя Мальтийского ордена. Спустя год,
то есть в семьдесят втором году, я, будучи гребцом на адмиральском судне,
оказался свидетелем Наваринской битвы. На моих глазах был упущен случай
захватить в гавани турецкий флот, ибо вся турецкая морская и наземная пехота
была уверена, что ее атакуют в самой гавани, и держала наготове платье и
башмаки (так турки называют свою обувь) с тем, чтобы, не дожидаясь, когда ее
разобьют, бежать сухопутьем: столь великий страх внушал ей наш флот.
Случилось, однако ж, не так - и не по вине или по небрежению нашего адмирала
{10}, но по грехам христиан и потому, что произволением и попущением божиим
всегда находятся палачи, которые нас карают. И точно: Улудж-Али отступил к
Модону, - такой есть близ Наварина остров, - и, высадив войско, укрепил вход
в гавань и просидел там до тех пор, пока сеньор дон Хуан не возвратился
вспять. Во время этого похода нашими войсками была захвачена галера
"Добыча", коей командовал сын знаменитого корсара Рыжая Борода {11}.
Захватила ее неаполитанская флагманская галера "Волчица", находившаяся под
командою бога войны и родного отца своих солдат, удачливого и непобедимого
военачальника дона Альваро де Басан, маркиза де Санта Крус. Не могу не
рассказать о том, как удалось добыть "Добычу". Сын Рыжей Бороды был жесток и
дурно обходился с пленниками, и вот как скоро гребцы увидели, что галера
"Волчица" гонится за ними и уже настигает, то все разом побросали весла и,
схватив капитана, который, находясь на галере, кричал, чтобы они дружнее
гребли, стали перебрасывать его от одной скамьи к другой, от кормы до самого
носа, и при этом так его искусали, что вскоре после того, как он оказался у
них в руках, душа его оказалась в преисподней, - столь жестоко, повторяю, он
с ними обходился и такую вызвал к себе ненависть. Мы возвратились в
Константинополь, а в следующем, семьдесят третьем, году там стало известно,
что сеньор дон Хуан взял Тунис и, очистив его от турок, передал во владение
мулею {12} Ахмету, тем самым отняв надежду вновь воцариться в Тунисе у мулея
Хамида, самого жестокого и самого храброго мавра на свете. Султан, горько
оплакивавший эту потерю, с присущим всему его роду коварством заключил мир с
венецианцами, которые желали этого еще больше, чем он, а в следующем,
семьдесят четвертом, году осадил Голету {13} и форт неподалеку от Туниса -
форт, который сеньор дон Хуан не успел достроить. Во время всех этих военных
действий я сидел за веслами и уже нисколько не надеялся на освобождение, -
во всяком случае, я не рассчитывал на выкуп, ибо положил не писать о своем
несчастье отцу.
Наконец пала Голета, пал форт, в осаде коих участвовало семьдесят пять
тысяч наемных турецких войск да более четырехсот тысяч мавров и арабов со
всей Африки, причем все это несметное войско было наделено изрядным
количеством боевых припасов и военного снаряжения и располагало изрядным
числом подкопщиков, так что довольно было каждому солдату бросить одну
только горсть земли, чтобы и Голета и форт были засыпаны. Первою пала
Голета, слывшая дотоле неприступною, - пала не по вине защитников своих,
которые сделали для ее защиты все, что могли и должны были сделать, а
потому, что рыть окопы, как показал опыт, в песках пустынилегко:
обыкновенно две пяди вглубь - и уже вода, турки же рыли на два локтя, а воды
не встретили. И вот из множества мешков с песком они соорудили столь высокий
вал, что могли господствовать над стенами крепости, осажденные же были
лишены возможности защищаться и препятствовать обстрелу с высоты.
Ходячее мнение было таково, что наши, вместо того чтобы отсиживаться в
Голете, должны были в открытом месте ожидать высадки неприятеля, но так
рассуждать можно только со стороны, тем, кому в подобных делахне
приходилось участвовать. В самом деле, в Голете и форте насчитывалось около
семи тысяч солдат, - так вот, могло ли столь малочисленное войско, какою бы
храбростью оно ни отличалось, в открытом месте сдержать натиск во много раз
превосходящих сил неприятеля? И какая крепость удержится, ниоткуда не
получая помощи, когда ее осаждает многочисленный и ожесточенный враг, да еще
сражающийся на своей земле? Напротив, многие, в том числе и я, полагали, что
уничтожение этого бича, этой губки, этой моли, без толку пожирающей огромные
средства, этого источника и средоточия зол, пригодного единственно для того,
чтобы хранить память о том, как егозавоевалблаженнейшейпамяти
непобедимейший Карл Пятый (точно память о нем, которая и без того есть и
будет вечною, нуждается для своего упрочения в этих камнях!), уничтожение
его, говорю я, - это знак особой милости неба к Испании, особого его
благоволения. Пал также и форт, однако туркам пришлось отвоевывать его пядь
за пядью, ибо его защитники бились до того яростно и храбро, что неприятель,
предприняв двадцать два приступа, потерял более двадцати пяти тысяч убитыми.
Из трехсот человек, оставшихся в живых, ни один не был взят в плен целым и
невредимым - явное и непреложное доказательство доблести их и мужества,
доказательство того, как стойко они оборонялись, того, что никто из них не
покинул своего поста. Сдался и еще один маленький форт или, вернее,
воздвигнутая на берегу залива башня, которую защищал дон Хуан Саногера,
валенсийский кавальеро и славный воин. Был взят в плен комендант Голеты дон
Педро Пуэртокарреро, - он сделал все от него зависящее для защиты крепости и
был так удручен ее падением, что умер с горя по дороге в Константинополь,
куда его угоняли в плен. Попал в плен также комендант форта Габриеле
Червеллон {14}, миланский дворянин, искусный строитель и отважнейший воин. В
этих двух крепостях погибло немало прекрасных людей, как, например, Пагано
Дориа {15}, кавалер ордена Иоанна Крестителя, высокой душичеловек,
выказавший необычайное добросердечие по отношению к брату своему, славному
Джованни Андреа Дориа. Смерть его тем более обидна, что пал он от руки
арабов, коим он доверился, как скоро убедился, что форта не отстоять, и кои
взялись доставить его, переодетого в мавританское платье, в Табарку {16} -
небольшую гавань или, вернее, поселок, принадлежащий генуэзцам, заплывающим
в эти воды на предмет добычи караллов, и вот эти самые арабы отрубили ему
голову и отнесли ее командующему турецким флотом, но тот поступил с ними
согласно нашей кастильской пословице: "Измена пригодится, а с изменником -
не водиться", - говорят, будто командующий велел повесить тех, кто принес
ему этот подарок, за то, что они не доставили Дориа живым.
Среди взятых в плен христиан - защитников форта был некто по имени дон
Педро де Агилар, родом откуда-то из Андалусии, - в форте он был знаменщиком,
и все почитали его за изрядного воина и за человека редкого ума, а кроме
того, у него были исключительные способности к стихотворству. Заговорил я о
нем потому, что волею судеб он стал рабом моего хозяина, и мы с ним
оказались на одной галере и на одной скамье. И еще до того, как мы покинули
эту гавань, помянутый кавальеро сочинил нечто вроде двух эпитафий в форме
сонета, одну - посвященную Голете, а другую - форту. Откровенно говоря, мне
бы хотелось вам их прочесть, ибо я знаю их наизусть и полагаю, что они вам
не наскучат, а скорее доставят удовольствие.
При имени дона Педро де Агилара дон Фернандо взглянул на своих
спутников, и все трое улыбнулись друг другу. Пленник совсем уже было
собрался прочитать сонеты, но один из спутников дона Фернандо прервал его:
- Прежде чем продолжать, скажите, пожалуйста, ваша милость, что сталось
с доном Педро де Агиларом, о котором вы упомянули?
- Вот что я о нем знаю, - отвечал пленник: - Два года он пробыл в
Константинополе, а затем, переодевшись арнаутом, при посредстве греческого
лазутчика бежал, но только не знаю наверное, на свободе ли он, хотя думаю,
что на свободе, - год спустя я встретил грека в Константинополе, однако же
мне не удалось его расспросить, чем кончился их побег.
- Он на свободе, - сказал кавальеро. - Ведь этот дон Педро - мой брат,
и теперь он с женой и тремя детьми в добром здравии и в довольстве проживает
в наших краях.
- Благодарю тебя, боже, за великую твою милость! - воскликнул пленник.
- По мне, нет на свете большей радости, нежели радость вновь обретенной
свободы.
- И вот еще что, - продолжал кавальеро, - я знаю сонеты моего брата.
- Так прочтите их вы, ваша милость, - сказал пленник, - уж верно, у вас
это выйдет лучше, чем у меня.
- Охотно, - сказал кавальеро. - Вот сонет, посвященный Голете:
1 ...проехал в Милан... - Оружейные заводы в Милане пользовались в то
время славой.
2 Алессандрия делла Палла - сильно укрепленная крепость на берегу реки
Танаро, в Миланском герцогстве.
3 ...герцог Альба отправляется во Фландрию. - Кровавый усмиритель
Нидерландов Фернандо Альварес Толедский, или герцог Альба, отбыл туда осенью
1567 г. во главе отборного войска из испанских отрядов, расквартированных в
Италии.
4 Графы Эгмонт и Горн - вожди оппозиционной испанскому владычеству
нидерландской знати, были казнены 5 июня 1568 г.
5 Дьего де Урбина - командир роты, в которой служил Сервантес.
6 Союз с Венецией и Испанией - лига, созданная по почину папы Пия V.
После того как турки захватили в 1571 г. остров Кипр, принадлежавший тогда
Венеции, и усилилась угроза средиземноморским владениям Венеции и Испании,
лига организовала для борьбы с турками объединенный флот. Во главе этого
флота был поставлен дон Хуан Австрийский (1547-1578), побочный сын Карла V.
7 октября 1571 г. произошла встречатурецкогоисоединенного
испано-венецианского флота в Лепантском заливе у берегов Греции, где
турецкому флоту был нанесен сокрушительный удар. Доблестным участником
Лепантского боя был Сервантес (см. пролог к т. 2).
7 Улудж-Али (1508 - ок. 1580) - родом калабриец, находился на службе у
турок. За победу, одержанную им под Мальтой в 1665 г., защита которой от
нападения турецкой флотилии была поручена Карлом V мальтийскому ордену, он
получил царство Триполитанское. Принимал участие в сражении при Лепанто и
руководил операциями турецкого флота при отвоевании Туниса в 1574 г.
8 Мальтийский орден - военно-религиозныйордениоаннитов,или
госпитальеров; возник в эпоху крестовых походов. В 1530 г. испанский король
Карл V передал во владение этого ордена остров Мальту. Орден вел постоянную
борьбу с турецким флотом, стремившимся захватить остров какопорный
стратегический пункт в Средиземном море. В 1565 г. остров подвергся осаде
турецкого флота под начальством Драгута, а после его смерти - Мустафа-паши,
но с честью выдержал осаду.
9 Джованни Андреа - генуэзский военачальник, руководивший в Лепантском
сражении правым флангом соединенной эскадры.
10 ...и не по вине или по небрежению нашего адмирала... - то есть Хуана
Австрийского.
11 Корсар Рыжая Борода - турецкий пират, адмирал турецкого флота. Его
сын Гасан-паша правил Алжиром. Тут идет речь не о Гасан-паше, а о внуке
Рыжей Бороды, Магомет-бее, который и был капитаном судна, о чем рассказывает
пленник. Магомет-бей отличался крайней жестокостью.
12 Мулей - арабское слово, означающее "мой господин", "мой наставник".
Звание"мулей"присваивалосьарабскимхалифамилицамцарского
происхождения.
13 Голета - форт, защищавший вход в Тунисскую гавань. После захвата его
испанцами в 1535 г. в нем оставлен был испанский гарнизон. Когда Венеция
заключила в 1573 г. мир с Турцией, король Филипп II направил дона Хуана
Австрийского в Голету для руководства фортификационными работами.Но
предпринятые в 1574 г. атаки со стороны турецкого флота нарушили планы
Филиппа II.
14 Габриеле Червеллон - миланский дворянин, градоправитель Туниса, был
взят турками в плен после захвата Голеты и Туниса. По освобождении из плена
служил в испанских войсках в Голландии. Умер в 1580 г. в Милане.
15 Пагано Дориа - брат Андреа Дориа, участвовал в сражении при Лепанто,
погиб при защите Голеты. Его "необычайное добросердечие" по отношению к
брату выразилось в том, что он отказался в пользу последнего от своих
огромных богатств.
16 Табарка - приморское селение на северном побережье Африки. При осаде
Туниса командующим турецким флотом был Улудж-Али (см. выше). Описанный
поступок Улудж-Али объясняется вернеевсегоегоалчностью,ане
благородством: он был раздосадован тем, что со смертью Дориа утратил
возможность получить за него большой выкуп.
ГЛАВА XL,
в коей следует продолжение истории пленника
Вам, кто за веру отдал жизнь свою;
Чьи души, сбросив свой покров телесный,
Взнеслись на крыльях в высший круг небесный
И днесь блаженство обрели в раю;
Вам, кто в далеком и чужом краю
Служил отчизне преданно и честно;
Кто море и пески страны окрестной
Окрасил в кровь - и вражью, и свою;
Вам не отвага - силы изменили,
И ваше поражение в борьбе
Победою считаем мы по праву.
Здесь, меж руин, вы тлеете в могиле.
Стяжав ценою гибели себе
Бессмертье в мире том, а в этом славу.
- Да, это тот самый сонет, - заметил пленник.
- А вот, если память мне не изменяет, о форте, - сказал кавальеро.
Здесь, на песке бесплодном, где во прах
Низринул башни вихрь огня и стали,
Три тысячи бойцов геройски пали,
И души их теперь на небесах.
Не ведали они, что значит страх,
И верх над ними взял бы враг едва ли,
Когда б они рубиться не устали
И не иссякла сила в их руках.
Немало бед, в горниле войн пылая,
И встарь и ныне видел этот край,
Который кровь обильно оросила,
Но никогда земля его скупая
Столь смелых душ не воссылала в рай
И тел столь закаленных не носила.
Все одобрили эти сонеты, и пленник, порадовавшись вестям о своем
товарище, продолжал рассказ:
- Итак, Голета и форт пали, и турки отдали приказ сровнять Голету с
землею (форт находился в таком состоянии, что там уже нечего было сносить),
и, чтобы ускорить и облегчить работу, с трех сторон подвели под Голету
подкоп, но что до сего времени казалось наименее прочным, то как раз и не
взлетело на воздух, а именно - старые крепостные стены, все же, что осталось
от новых укреплений, воздвигнутых Фратино {1,} мгновенно рухнуло. Наконец
эскадра с победой и славой возвратилась в Константинополь, а несколько
месяцев спустя умер хозяин мой Улудж-Али, по прозванию Улудж-Али-Фарташ, что
значит по-турецки шелудивый вероотступник, ибо таковым он был на самом деле,
турки же имеют обыкновение давать прозвища по какому-либо недостатку или же
достоинству - и это потому, что у них существует всего лишь четыре фамилии,
ведущие свое происхождение от Дома Оттоманов, тогда как прочим, повторяю,
имена и фамилии даются по их телесным недостаткам или же душевным качествам.
Так вот этот самый Шелудивый, будучи рабом султана, целых четырнадцать лет
просидел за веслами, а когда ему было уже года тридцать четыре, он, затаив
злобу на одного турка, который как-то раз на галере ударил его по лицу,
отрекся от своей веры, дабы иметьвозможностьотомститьобидчику.
Достоинства же его были столь велики, что он, и не прибегая к окольным
путям, которыми приближенные султана обыкновенно пользуются, стал королем
алжирским, а затем генерал-адмиралом, то есть занял третью по степени
важности должность во всей империи. Родом он был из Калабрии, сердце имел
доброе и со своими рабами обходился по-человечески, а рабов у него было три
тысячи, и после его смерти, согласно оставленному им завещанию,их
распределили между султаном, который почитается наследником любого из
умерших своих подданных и получает равную с сыновьями покойного долю, и
вероотступниками, состоявшими у Улудж-Али на службе. Я же достался одному
вероотступнику родом из Венеции, - он был юнгой на корабле, когда его
захватил в плен Улудж-Али, и вскоре он уже вошел к Улудж-Али в доверие,
сделался одним из любимых его советников, а в конце концов превратился в
самого жестокого вероотступника, которого когда-либо видел свет. Звали его
Гасан Ага {2}, и стал он весьма богат, и стал он королем Алжира. С ним я и
отбыл туда из Константинополя, отбыл не без удовольствия, ибо Алжир совсем
близко от Испании, - впрочем, я никому не собирался писать о своей недоле, я
только надеялся, что в Алжире судьба будет ко мне благосклоннее, нежели в
Константинополе, где я тысячу раз пытался бежать - и все неудачно. Так вот,
в Алжире я рассчитывал найти иные способы осуществления того, о чем я так
мечтал, ибо надежда обрести свободу никогда не оставляла меня, и если то,
что я замышлял, обдумывал и приводил в исполнение, успеха не имело, я не
падал духом и тотчас цеплялся и хватался за какую-нибудь другую надежду,
пусть слабую и непрочную. Это меня поддерживало в алжирском остроге, или,
как его называют турки, банья, куда сажают пленных христиан - как рабов
короля и некоторых частных лиц, так и рабов алмахзана, то есть рабов
городского совета, которых посылают на работы по благоустройству города и на
всякие другие работы и которым особенно трудно выйти на свободу, ибо они
принадлежат общине, но не отдельным лицам, так что если б даже они и достали
себе выкуп, то все равно им не с кем было бы начать переговоры. В этих
тюрьмах, как я уже сказал, содержатся рабы и некоторых частных лиц из
местных жителей, преимущественно такие, за которых надеются получить выкуп,
ибо здесь их работать не приневоливают, а глядят за ними в оба до тех пор,
пока не придет выкуп. Так же точно и рабов короля, за которых ждут выкуп,
посылают на работы вместе со всеми, только если выкуп запаздывает; в сем
случае для того, чтобы они более решительно добивались выкупа, их принуждают
работать и посылают вместе с прочими рубить лес, а это труд нелегкий.
Я тоже оказался в числе выкупных, ибо когда стало известно, что я
капитан, то, сколько я ни уверял, что средства мои весьма скромны и что
имущества у меня никакого нет, все же я был отнесен к разряду дворян и
выкупных пленников. Меня заковали в цепи - не столько для того, чтобы легче
было меня сторожить, сколько в знак того, что я выкупной, и так я жил в этом
банья вместе с многими другими дворянами и знатными людьми, которые
значились как выкупные и в качестве таковых здесь содержались. И хотя порою,
а вернее, почти все время, нас мучили голод и холод, но еще больше нас
мучило то, что мы на каждом шагу видели и слышали, как хозяин мой совершает
по отношению к христианам невиданные и неслыханные жестокости. Каждый день
он кого-нибудь вешал, другого сажал на кол, третьему отрезал уши, - и все по
самому ничтожному поводу, а то и вовсе без всякого повода, так что сами
турки понимали,чтоэтожестокостьрадижестокостиичтоон
человеконенавистник по своей природе. Единственно, с кемонхорошо
обходился, это с одним испанским солдатом, неким Сааведра {3}, - тот
проделывал такие вещи, что турки долго его не забудут, и все для того, чтобы
вырваться на свободу, однако ж хозяин мой ни разу сам его не ударил, не
приказал избить его и не сказал ему худого слова, а между тем мы боялись,
что нашего товарища за самую невинную из его проделок посадят на кол, да он
и сам не раз этого опасался. И если б мне позволило время, я бы вам кое-что
рассказал о подвигах этого солдата, и рассказ о них показался бы вам гораздо
более занимательным и удивления достойным, нежели моя история.
Ну так вот: во двор нашего острога выходили окна дома одного богатого и
знатного мавра, причем окна эти, как обыкновенно у мавров, скорее напоминали
щелки, нежели окна, а в довершение всего на них висели отменно плотные,
непроницаемые занавески. Случилось, однако ж, так, что, когда в один
прекрасный день я и еще трое моих товарищей, оставшись одни, - ибо другие
христиане ушли на работу, - от нечего делать пытались прыгать в кандалах на
крыльце нашего острога, я невзначай поднял глаза и увидел, что в одном из
этих завешенных окошек показалась тростинка, к коей был привязан платок, и
тростинка эта двигалась и раскачивалась, точно это был знак, чтобы мы ее
взяли. Посмотрели мы на нее, и наконец один из нас пошел поглядеть, бросят
ли ему тростинку и что будет дальше, но как скоро он приблизился, тростинку
подняли и махнули ею вправо и влево, словно отрицательно покачав головой.
Возвратился христианин, и тростинка снова спустилась и стала раскачиваться,
как прежде. Пошел второй мой товарищ, но и с ним случилось то же, что с
первым. Наконец пошел третий, и с ним приключилось то же, что и с первыми
двумя. Тогда и я решился попытать счастья, и только стал под окном, как
кто-то выпустил тростинку из рук, и она упала на тюремный двор прямо к моим
ногам. Я поспешил отвязать платок, и в узелке, который я на нем обнаружил,
оказалось десять сиани, то есть десять золотых монет низкой пробы: монеты
эти имеют хождение у мавров, и каждая из них равна десяти нашим реалам.
Нечего и говорить, какое удовольствие доставила мне эта находка, как я был
рад и как я терялся в догадках - кто мог оказать нам это благодеяние, то
есть, собственно, мне, ибо тростинку никому не желали спускать, кроме меня,
а это был явный знак, что подарок предназначается мне. Я спрятал монетки,
сломал тростинку, снова поднялся на крыльцо, взглянул на окно и увидел, что
чья-то белоснежная ручка отворила окно и сейчас же захлопнула. Тут мы
наконец сообразили и догадались, что одарила нас женщина из этого дома, и,
дабы выразить ей свою признательность, мы, по мавританскому обычаю, сделали
ей селям, то есть опустили голову, склонили стан и сложили на груди руки. Не
в долгом времени из окна спустили тростниковый крестик и тотчас подняли.
Знак этот указывал как будто на то, что там живет пленница-христианка и что
это она облагодетельствовала нас, однако ж белизна ее руки и браслеты нас
разуверили, и мы решили, что это, очевидно, христианка-вероотступница, а на
вероотступницах мавры часто женятся, да еще и почитают это за счастье, ибо
ставят их выше своих соплеменниц. Эти наши соображения были весьма далеки от
истины, но с тех пор мы, точно кораблеводители, чьи взоры прикованы к
северу, только и делали, что смотрели на окно, в котором путеводною звездою
нам блеснула тростинка, однако ж прошло две недели, а ни тростинки, ни руки,
ни какого-либо другого знака не было видно. И хотя все это время мы всячески
пыталисьразведать,ктоживетвэтомдомеинет ли там
христианки-вероотступницы, однако ж толком никто нам ничего не мог сказать,
кроме того, что там живет богатый и знатный мавр по имени Хаджи Мурат,
бывший комендант Аль-Баты {4}, каковую должность мавры признают за одну из
самых почетных. И вот, когда мы совершенно не рассчитывали, что на нас снова
посыплется дождь сиани, нежданно-негаданно вновь показалась тростинка, а на
ней опять платок с еще более толстым узлом, и случилось это, как и в прошлый
раз, когда во всем банья никого, кроме нас, не было. Мы произвели все тот же
опыт: прежде меня подошли трое моих товарищей, но тростинка никому из них в
руки не далась - бросили ее только тогда, когда приблизился я. Я развязал
узелок и обнаружил сорок испанских золотых и письмо, написанное по-арабски,
с большим крестом в конце. Я поцеловал крест, спрятал золотые, возвратился
на крыльцо, мы проделали наш селям, в окне снова показалась рука, я сделал
знак, что прочитаю письмо, окно захлопнулось. Случай этот поразил и
обрадовал нас, по-арабски же мы не разумели, и, как ни велико было наше
желание узнать, что это письмо в себе заключает, однако ж найти кого-нибудь,
кто бы нам его прочитал, было весьма затруднительно. В конце концов я
решился открыться одному вероотступнику родом из Мурсии: он неукоснительно
изъявлял мне свою преданность, а я был посвящен в такие его дела, что он,
думалось мне, не осмелится выдать мою тайну. Надобно знать, что некоторые
вероотступники, имеющие намерение возвратиться вхристианскиеземли,
обыкновенно запасаются письмами от знатных пленников, в которых пленники в
той или иной форме удостоверяют, что такой-то вероотступник - человек
порядочный, что с христианами он всегда обходился хорошо и собирался бежать
при первой возможности. Иные достают эти свидетельства с хорошей целью, иные
же - на всякий случай и не без задней мысли: в то время как они грабят
христианские земли, им случается заблудиться и попасть в плен, и вот тут-то
они и предъявляют свидетельства и говорят, что по этим бумагам видно, с
какою целью они сюда прибыли, - их цель, дескать, остаться у христиан, и
ради этого они-де и прибыли к нам на турецком корсарском судне. Это их
спасает от расправы, и, нимало не пострадав, они мирятся с церковью, но при
малейшей возможности возвращаются в Берберию и становятся тем же, чем были
прежде. Есть среди них и такие, которые запасаются и пользуются этими
письмами с добрыми намерениями и остаются у христиан. Одним из таких
вероотступников был мой приятель: у него хранились письма от всех нас с
самыми похвальными отзывами, так что если бы мавры нашли у него эти бумаги,
они сожгли бы его живьем. Я знал, что он отлично умеет не только говорить,
но и писать по-арабски. Однако ж, прежде чем поведать ему все, я сказал, что
случайно обнаружил в щели моего барака письмо и прошу мне его прочитать. Он
развернул его, а затем долго разглядывал и разбирал, что-то бормоча себе под
нос. Я спросил, понимает ли он, что тут написано, - он ответил, что
великолепно понимает и что если мне угодно, чтобы он перевел мне его слово в
слово, то чтобы я принес ему перо и чернила: так-де ему удобнее. Мы принесли
ему и то и другое, он засел за перевод и, кончив,объявил:
"Вот буквальный перевод на испанский язык того, что содержит в себе
арабское это письмо, - предуведомляю вас, что Лела Мариам всюду означает
владычица наша Дева Мария".
Письмо было следующего содержания:
"Когда я была маленькая, невольница моего отца научила меня на моем
родном языке христианской салаат и много мне рассказывала о Леле Мариам.
Христианка эта умерла, и я знаю, что душа ее попала не в огонь, но к аллаху,
ибо она мне потом дважды являлась и велела мне ехать к христианам и повидать
Лелу Мариам, которая очень меня любит, а я не знаю, как это сделать. Я
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000